Отключай

– Залезла на дерево.

Помолчав, мама говорит:

– Хорошо, что ты мерила в Инином профиле.

– А что, это преступление?

Мама вздыхает. Ой, как бы ей сейчас досталось от Алы.

– И чего ты достигла? Грита, ты ведь хочешь избавиться от кое-каких недомоганий.

Может быть. Я уже не знаю.

– Что сказала учительница?

– Чтобы я не перестаралась. Ты же знаешь, теперь нет никаких запретов, только рекомендации.

Еще немного помолчав, мама говорит:

– С повышенной температурой ты не усовершенствуешься.

Это точно. С самого утра думаю про другое дерево. У которого нижняя ветка была бы повыше. Я не совершенствуюсь.

* * *

Мы все покупаем, не выходя из дома. В магазины за покупками ходим редко. Только Ине и другим детям ее возраста нравятся магазины. Мне, если уж я вышла из дома, больше хочется побегать или постоять под деревьями, чем топать в торговый центр, но торговый центр – какое-никакое, а развлечение, все лучше, чем торчать в комнате.

Забываю отключиться и вижу Алу.

– Не поверишь, у меня есть для тебя новость, – говорит она.

– Ну? – отвечаю.

– Ты куда-то идешь? – спрашивает она.

– Идем с Иной в торговый центр.

– А… – Для Алы это скучища, не то что образ конструировать, она конструирует уже четвертый. – Хорошо, я согласна.

– С чем?

– Встретиться. Ты говорила, что расскажешь про поцелуи.

Ничего себе. Ала соглашается встретиться. На самом деле, мелькнула у меня мысль, Ала не встретиться хочет, а получить информацию о поцелуях. Легко могла бы эту информацию и в системе получить.

Не важно. Как бы там ни было, мы встретимся. Обеим от этого будет польза: Ала увидит тот старый клочок бумаги, а я увижу Алу.

Торговый центр красивый и чистый, он выглядит так, словно там несколько минут назад все отдраили и побелили. Его сотрудники именно этим и занимаются. Ина крутится среди полок с игрушками, рассматривает кукол и компьютеры, потом мы сворачиваем в продовольственный отдел. Мы все еще покупаем фрукты и овощи, но уже довольно редко. Удобнее набрать пакетиков и бутылочек: на полках – всякие смеси, микстуры, порошки из тех же самых фруктов и овощей. Разводишь водой, взбалтываешь и пьешь. Никакого труда. Раньше люди ели странные несимметричные куски фруктов и овощей и еще более странные продукты, содержащие слизь, такие как молоко, масло, мясо. И что еще странно: им даже в радость было торчать в кухне – в каждом доме была такая предназначенная для готовки комната. Они по четыре раза в день готовили еду. А дети раз по десять перекусывали. Разве это не напрасная трата времени? Теперь берешь с полки бутылочку «Full», даешь ребенку, и он спокоен до вечера. Это и называется прогрессом, говорит Ала. И никаких дырок. Представляешь, никаких дырявых зубов. Никаких стоматологов. Невозможно поверить, что у наших родителей портились зубы. Брр. Это как заболеть чумой или оспой посреди нарядного торгового центра, в котором никогда не было ни одной крысы. Если не считать заводных.

Нагружаемся бутылочками: овощные, фруктовые, с мясом – всякие. Еще я прихватываю в отделе живой еды пару яблок и одну хурму – и чешем обратно. Сами взвешиваем товар, набираем коды и платим за покупки. Ина все еще путается в цифрах. Она во втором классе и только учится считать. Когда ошибается, не разрешает мне исправлять, зовет работницу зала. Работница зала любезная и услужливая. Я бы сама помогла Ине, но она упрямо зовет работницу.

Работница Зина, в синем костюмчике и ярком светящемся галстучке, терпеливо объясняет, как и что нажимать. Еще раз. И еще. Ине нравится. Ей нравится смотреть на Зину. Зина всегда улыбается и куда терпеливее Ининой учительницы из начальной школы. Ина почти всегда знает, что́ Зина ответит на ее вопрос. Ине нравится и другой работник, Тадас.

Мы с Иной разговариваем, когда идем по улице. Вообще-то люди на улицах не болтают. Идут поодиночке или парами, но всегда с затычками в ушах, слушают музыку или шарят в блокнотах. Мама говорит, что раньше на улицах кричали и орали вовсю. Хотела бы я услышать этот уличный шум. На самом деле шума у нас еще больше, только физический мир умолк. У нас постоянно играет музыка, мы постоянно треплемся, но этот шум не выходит за пределы системы. Когда так шумно внутри, как бы мы вытерпели еще и уличный шум? Но нам с Иной все равно хочется поговорить.

– А сегодня у Зины колготки голубые, ты заметила? – говорит Ина.

– Нет, – отвечаю.

– Не заметила?

– Я на ноги не смотрю.

Я и правда не смотрю на ноги. Мне достаточно лица. Может, потому, что я привыкла видеть только лицо.

– И часы по-другому выглядят.

– Почему по-другому?

– На другой руке.

Ина помешана на деталях. В начальной школе они пока видят весь облик. Весь профиль. Со временем и у них от всего профиля останется только лицо крупным планом. Ина высыпает в рот с ладошки горошинки. Марганец, медь, фолиевая кислота, витамины В₁, В₃, В₆ и В₁₂. Я достаю себе яблоко. Ине яблоко не впихнешь, а я их люблю. Ала и большинство подростков моего возраста яблоки едят разве что вареными. Сырые есть не запрещается, но и не рекомендуется. В системе – только рекомендации.

– Я приду к вам в школу, – говорю Ине.

Ина смотрит на меня, но рта не раскрывает. У нее во рту каша из химических элементов, а потому она некоторое время ни слова не произносит, и только по глазам видно, что она ждет не дождется того дня, когда перестанет ходить в школу. Странно, но Ина обрадовалась.

– Фантастика, – говорит она.

Что? Я разучилась читать Инины мысли? Еще в прошлом году умела. Постой, а с каких это пор она говорит «фантастика»? Однако Ина тотчас поправляется.

– Ничего себе, – произносит она.

На улице почти нет людей. Черные вороны – единственные живые существа, сидящие на асфальте и возле одного-двух кустов. Они широко взмахивают большими крыльями, и я так засматриваюсь на эти крылья, что у меня в груди начинает теснить, не хватает воздуха. Ина не задыхается. Она на ворон смотрит нормально, каждый день их видит, когда идет в школу.

Ина скачет по улице, перепрыгивает с плитки на плитку, не наступая на линии между ними.

– А ты знаешь, что когда-то в магазинах работали живые люди? – припомнив, спрашиваю у нее. – Странно, да?

Ина продолжает скакать с плитки на плитку, не задевая линий.

– Правда? Живые люди? – радуется она, хотя ей нравятся Тадас и Зина, и часы на Зининой руке, и ее колготки, потом растерянно прибавляет: – Но это же бессмыслица.

– Наверное, – отвечаю ей.

* * *

Половина шестого. Все еще жду Алу. Ала опаздывает на встречи, хотя во всем другом бесконечно пунктуальна. До ужаса пунктуальна. С другой стороны, не так уж много мы с ней встречались – несколько раз за все время. Ала говорит, что, когда идет на встречу, чувствует себя как ошпаренная. Странно, что она использует такое сравнение, даже не зная, что это означает.

В парке на скамейке сидят два мальчика, обоих знаю в лицо. И, кажется, по именам тоже. Одного, насколько я помню, зовут Валюс. Зрительная память у меня работает, наверное, в сотни раз быстрее, чем у мамы, натренирована с третьего класса. Я все еще жду Алу, и мне становится скучно. Вот бы заговорить с этими подростками. Они тоже пришли на встречу. Но друг с другом, а не со мной, и я не могу с ними заговорить. Это не по правилам системы.

Что делать? Так хочется подвигаться. Бегать не могу, я без защиты, а если появится хотя бы царапина или отметина – будет мне письмо от учительницы или от терапевта. Хожу кругами и повторяю неживые формулы программирования, из которых в системе появляется жизнь. Если только захочешь.

– CV23589XXZZYY —

– KRG77777 —

– CX456XZYYY —

Надо же чем-то занять мозги.

Вспугнула стаю ворон, они поднялись с земли, замахали крыльями, задевая меня. Смотрю на деревья.

Алы все еще нет, но я ей не звоню. Те двое на лавочке теперь общаются по-другому. Некоторое время они разговаривали лицом к лицу, что-то руками показывали, а теперь сидят спокойно, уткнувшись в блокноты. Может, шарят в системе или играют? Нет, видно, что они продолжают разговаривать через блокноты.

До чего же странно это выглядит…

Наконец вижу Алу. Катит от другого входа в парк, совсем не оттуда, откуда я ее ждала. Едва подкатив, говорит, что чуток заблудилась. Очень странно. Так же странно, как видеть ее перед собой. Я так долго ждала, а теперь она торчит у меня перед глазами, и я не чувствую, чтобы меня охватила радость, вообще ничего не чувствую. Не понимаю почему. Может, потому, что мы так и не привыкли встречаться.

Мне неловко, а Ала, вижу, вообще не знает, как себя вести. Раз за разом выдувает мятные пузыри, и они все время лопаются. Одета как всегда – белая майка, черные джинсы. И туфли черные. Сжимает левую ладонь, которая розовее правой, – видно, левой она крепче стискивала рукоятку сегвея: нервничала оттого, что не могла сориентироваться. Несколько кудряшек выбились, торчат – наверное, от нервного напряжения.

Я уже замечаю детали. Как Ина, мелькает у меня в голове. А они бросались друг другу в объятия, встретившись?

Мама и ее подруги.

Хочу что-нибудь сказать Але. Что-нибудь про ее черные туфли или белую майку, такие же, как у меня. Что-нибудь веселое, чтобы исчезла напряженность. Но удается только криво улыбнуться.

Ала вдруг начинает ловить воздух ртом.

– Все нормально?

Она кивает.

– Что с тобой?

– Ничего.

– С тобой правда все в порядке?

– Ты издеваешься или что?

– Нисколько.

– Ты какая-то сердитая.

– Перестань, Ала. Все хорошо.

Но она поворачивается и идет к скамейке. Я уже жалею, что предложила встретиться. Даже не просто жалею, а по-настоящему раскаиваюсь. Видно, чего ей это стоило. Мое пылкое желание рассказать про поцелуи понемногу испаряется. Но Ала ведь сама напомнила об этом, а теперь сидит на скамейке и беспокойно вертит пяткой, крошит каблуком комок земли.

– Пойдем под дерево, – предлагаю я.

Дерево у моих подруг уже стало ругательством, и зачем я про него ляпнула? Как нарочно. Ала закатывает глаза.

– Не бойся, – говорю, – кирпич на тебя сверху не упадет.

Ала же не начала еще бояться деревьев? Засовываю руки в карманы и направляюсь к ближайшему живому существу с ветками. Ала тоже засовывает руки в карманы – и врастает в скамейку.

– Я ненадолго, – говорит она.

Не могу поверить. По пути сюда она чуть не заблудилась – это еще ничего, это со всеми случается все чаще, – столько петляла вокруг парка на сегвее, а теперь наша встреча продлится пару минут?

– Ты негативная? – пытаюсь говорить по-современному.

– Я совершенно позитивная, – резко возражает она и выдувает два пузыря подряд.

Ала всегда хочет ощущать свое превосходство. Ей не нравится, что она не чувствует себя в безопасности, когда я – как рыба в воде. Ну хорошо, как жук на дереве. Хотя так бывает только три раза в год, когда мы встречаемся. Ала зевает и хватает воздух ртом.

И цепляется за скамейку, словно ей недостает третьей руки, чтобы обрести равновесие.

– Ты принимаешь те лекарства? – спрашиваю я.

– Принимаю, но они не помогают.

Мне жаль Алу, но я не умею этого показать. Прийти на встречу и задыхаться? Ей, должно быть, сейчас…

– Ну что там у тебя? Посмотрю – и сваливаю. – Она щелкает пузырем и оглядывается – не наблюдает ли за нами кто-нибудь, кроме тех двух подростков.

Вытаскиваю из кармана сложенный в несколько раз листок. Прикидываю, не делаю ли сейчас ошибку, но он уже в руках у Алы. Она сканирует каждый миллиметр, потом кивает на дерево – идем к нему. Еще раз сканирует листок. Я этот клочок бумаги сто раз видела, но мои глаза сканируют его вместе с Алой.

– А это не фотошоп? – говорит она.

– В фотошопе можно всякие ужасы вытворять, только не такие.

– Правильный ответ. Disgusting, – говорит Ала. Ей противно. – Они не клоны. И это не сейчас.

– Это уж точно нет.

– Disgusting. – Она опять выдувает пузырь.

Теперь ей понятно, почему я не могла это отсканировать и выложить в компьютере, – все бы прочитали.

– И как только они не заболевали, – говорит Ала.

– У них тела были приспособленные, более стойкие, – объясняю я.