Война за проливы. Призыв к походу

– Как говорит мой племянник Майкл: если ты не можешь победить какое-то явление, его требуется возглавить. Джон, ты один из самых популярных людей в Британии, а кроме того, ты умен, красив и импозантен, а потому должен создать свою партию, выиграть выборы и занять должность премьер-министра, чтобы провести Соединенное Королевство между Сциллой и Харибдой.

На некоторое время в адмиральском салоне наступила тишина. Король Эдуард сказал все что хотел, а адмирал Фишер просто не знал, что произнести в ответ. Такого предложения он точно не ожидал, ибо не мыслил своей карьеры вне флота, которому отдал больше полувека своей жизни (вступил в службу гардемарином в 13 летнем возрасте и сразу попал на ту самую Восточную (Крымскую) войну, о которой ему рассказывал король Эдуард). С другой стороны, должность первого морского лорда является вершиной карьеры английского военного моряка, и следующий шаг после нее по служебной лестнице – это как раз должность премьер-министра…

– Решайтесь, Джон, – сказал король, – только заняв должность премьер-министра, вы сможете превратить свои геополитические расчеты из пустых умствований в реальный инструмент укрепления могущества Британии.

– Какая уж тут геополитика, Берти, – с горечью сказал адмирал Фишер, – если, по твоим же словам, чтобы избежать разорительной войны и уничтожения, нам придется подчиниться грубому силовому диктату Континентального Альянса…

– Я думаю, Джон, – задумчиво произнес король, – что нам удастся не подчиниться, а договориться. Я уже несколько раз имел честь разговаривать как со своим племянником, так и с людьми из будущего, что стоят за ними – и думаю, что они совсем не будут против, если мы сохраним свою Империю, над которой никогда не заходит солнце (разумеется, при условии невмешательства в их континентальные дела). Мы на морях живем своей жизнью, а они на континенте своей. А то повадились тут некоторые еще со времен моей матушки мечтать об отторжении от России то Кавказа, то Крыма, то Прибалтики, то Польши и Украины… Мне уже ясно дали понять, что такие мечты мечтателей до добра не доведут (кинувший камень получит десять в ответ) и что у нас тоже можно много чего отторгнуть. При этом договор между нами надо будет оформить не как капитуляцию Британии перед Континентальным Альянсом, а как смену главных приоритетов в политике и заключение равноправного союзного договора с равновеликой силой.

– Германия, – напомнил адмирал Фишер, – жаждет новых колоний. После Формозы кайзер Вильгельм вошел во вкус колониальной политики и желает расширить свои владения. Какой частью наших заморских территорий вы собираетесь расплатиться с ним за заключение этого самого союзного договора?

– А кто вам сказал, Джон, – спросил король Эдуард, – что мы непременно должны расплачиваться своими заморскими территориями? Чем германцев не устроят колонии Франции, или там Голландии? Надо только выбрать то, что не жалко, и бросить германцам как обглоданную кость с барского стола.

– В таком случае, – сказал адмирал Фишер, – пусть забирают французский Индокитай, а нам для округления владений неплохо было бы получить Голландскую Ост-Индию с ее нефтепромыслами…

– Знаю, знаю, Джон, – махнул рукой король, – кто владеет нефтью, тот владеет миром. Только должен сказать, что Голландские колонии я назвал просто так, к слову. К Франции мой племянник император Майкл настроен крайне враждебно, и тому есть весомые причины. Во-первых – из-за того, что в России творили французские Ротшильды, во-вторых – потому что правительство Французской Республики отказалось поддержать Российскую империю в самом начале русско-японского конфликта. Франция еще жива лишь по той причине, что умный мальчик Майкл и не хочет давать слишком много воли Вильгельму. Но рано или поздно это случится. Зато Голландия перед русскими ничем не провинилась, и забрать ее колонии у нас, скорее всего, не получится. Тут надо сказать о другом. Главным своим врагом император Майкл и его советники считают не Британскую империю, с которой рассчитывают договориться, а Североамериканские Соединенные Штаты, с которыми договариваться просто бессмысленно, ибо договора они выполняют только под дулом револьвера. Мой зять и его приятели, поддерживающие Майкла во всех его начинаниях, считаются наиболее убежденными и активными сторонниками такой точки зрения. У нас, Джон, знаете ли, с заокеанскими кузенами тоже серьезные разногласия. Мы считаем Канаду своей колонией, а они думают, что их судьба – владеть всем североамериканским континентом. Несколько раз за это заблуждение мы их уже били палкой, но, видимо, они не желают усваивать хороших манер.

– Насколько я помню, Берти, – сказал Фишер, – никаких поползновений на нашу территорию в Канаде со стороны соседей с юга в последнее время не было, как и воинственных заявлений в прессе.

– Ну, это как сказать, – ответил король, – ведь их политики постоянно напоминают своей почтеннейшей публике, что не допустят вмешательства европейских держав в дела североамериканского континента. А мы, надо заметить, как раз европейская держава. В то же время сами янки постоянно вмешиваются в дела других наций. Пока это вмешательство незначительно по масштабу и почти незаметно, но пройдет еще совсем немного времени – и Североамериканские штаты станут угрозой всей мировой цивилизации.

– Это, прошу прощения, Берти, информация из будущего? – поинтересовался адмирал Фишер.

– Да, Джон, – подтвердил король, – и, к сожалению, она вполне достоверна. Если какое-то животное из родных палестин переселить туда, где у него нет естественных врагов, то через некоторое время оно невероятно размножится и начнет угрожать всему живому. К сожалению, с нашими кузенами произошло то же. Когда мои предшественники завели на американском материке колонии, то их население, используя всю энергичность, так свойственную нашей англосаксонской расе, принялось стремительно размножаться… Впрочем, дальнейшее общеизвестно: маленькие колонии на восточном побережье через пару сотен лет превратились в одно из крупнейших государств нашего мира, у которого к тому же не было злых и агрессивных соседей. Сейчас у них господствует доктрина Монро, диктующая отдавать приоритет чисто американским делам, но через некоторое время, когда они наберутся сил, изоляционизм будет отброшен как фиговый листок – и вот тогда мы – или, точнее, наши потомки, – увидим североамериканского монстра, расползшегося на весь мир, во всей его красе. И вот тогда уже не Нью-Йорк станет британской колонией, а, наоборот, Лондон подпадет под власть Вашингтона…

– Знаешь, Берти, – сказал адмирал Фишер, оглаживая свою коротко стриженую голову, – ты сегодня дал предостаточно пищи для моего ума. Я понимаю, что этот разговор мог еще длиться и длиться, но я бы перед его продолжением предпочел бы обдумать уже сказанное и разложить по полочкам. В принципе, я согласен даже с тем, что он наших кузенов исходит экзистенциальная угроза, ибо они, в отличие от русских и германцев, находятся на своем материке в полном одиночестве, и в таких условиях североамериканский материк, с точки зрения геостратегии, также можно трактовать как очень большой остров…

– Правильно, Джон, – кивнул король, – все там как у нас, только территория того острова, даже без нашей (пока еще) Канады, в сорок раз больше. Даже с учетом малозаселенных пустынь и горных массивов на территории Североамериканских штатов может проживать в десять раз больше населения, чем на территории нашей Метрополии.

– Очень хорошо, Берти, – согласился адмирал Фишер, – а теперь давай я расскажу тебе, что произойдет с нашими кузенами в ближайшие тридцать-пятьдесят лет, а ты мне скажешь, прав я или нет.

– Давай, Джон, дерзай, – согласился король, – мне будет даже интересно сравнить твои умозаключения и ту информацию, которой со мной поделились мой зять и племянник.

– Итак, – сказал адмирал Фишер, – начнем плясать от сегодняшнего дня. Не имея необходимости содержать хоть сколь-нибудь значительную армию (ведь для вторжения на североамериканский континент необходимо пересечь не узкий Канал, а один из двух великих океанов), кузены неизбежно будут и дальше развивать флот, который станет для них средством обороны, а после отказа от доктрины Монро и средством нападения. При этом большая территория с запасами полезных ископаемых позволит им иметь промышленность по русскому типу, то есть с опорой только на местные ресурсы. И никого поблизости, кто мог бы ограничить рост этого государства. Чем больше промышленности и населения, тем сильнее будет становиться флот, что, в свою очередь, увеличит амбиции правительства. В определенный момент ставшая обузой нереалистичная доктрина будет отвергнута – и тогда сначала Канада, а потом и Британия подвергнутся североамериканской агрессии… Там где мы сумеем построить один линкор, североамериканцы за счет своей промышленности с внутренними ресурсами сумеют слепить пять или шесть. Хотя, быть может, в одном строю с континенталами мы и отобьемся, после чего сумеем удерживать кузенов по их сторону океана…

– Остановись, Джон, – сказал король, – ты все рассказал почти правильно, за исключением того, что прежде линкоров и солдат в предназначенной к покорению стране появляются американские дельцы, которые скупают все, что им согласны продать. И в определенный момент, когда несчастные аборигены оглядываются по сторонам, они видят, что все вокруг них куплено североамериканцами, и что американские линкоры, или там канонерки, приплыли только для того, чтобы защитить собственность американских граждан…

– Теперь мне окончательно все стало понятно, – сказал адмирал Фишер, – торгаши – они торгаши и есть. А там, где местные не хотят продавать, те наставляют на них кольт. Я совершенно не спорю насчет необходимости резко развернуть нашу политику, но пока не уверен ни в свой возможности победить на выборах, ни в своих талантах, необходимых, чтобы занять должность премьер-министра…

– Вы один из лучших Первых Лордов Адмиралтейства, – сказал король Эдуард, – и нет ничего такого, что помешало бы вам занять должность премьер-министра. Скажу вам больше – с вашими талантами вы будете лучшим премьером для Британии, насколько это возможно.

– Я понимаю и принимаю ваши аргументы, Берти, – произнес адмирал Фишер, – но все же позвольте мне дать окончательный ответ в течение примерно половины недели. А теперь вас ждет супруга, а меня служебные обязанности. Желаю вам всего наилучшего и надеюсь, что при следующей встрече дам уже окончательный ответ.

25 марта 1908 года. Утро. Гельсингфорс, дальний броненосный рейдер «Гангут».

Лейтенант-артиллерист Исороку Такано (Ямамото).

Первый месяц службы на «Гангуте» пролетел для лейтенанта Такано как один день. Сразу по прибытию на борт он был назначен исполняющим обязанности командира башни универсального калибра. Спаренная длинноствольная пятидюймовка (127-мм) имела легкую броню, защищающей от осколков и снарядов малокалиберных пушек. Первоначально Исороку-сан думал, что калибр этого орудия слишком велик для борьбы с миноносцами, но старший артиллерийский офицер крейсера, капитан второго ранга Зарубаев, просветил его, сказав, что миноносцы с каждым годом становятся все крупнее. Только недавно, в годы войны между Россией и Японией, пределом их водоизмещения считалось четыреста тонн, теперь же этот показатель вырос до шестисот-восемьсот; а на Невском заводе, говорят, уже приступили к проектированию турбинного сорокаузлового эсминца в тысячу тонн водоизмещения, с двумя пятитрубными торпедными аппаратами и пятью четырехдюймовыми пушками. Тысяча тонн для такого корабля – это только начало, в ходе работы над проектом водоизмещение дойдет до полутора, а то и до двух тысяч. Трехдюймовки, которые считались вполне достаточными еще четыре года назад, против него точно не аргумент. «Измаилы» же – корабли совершенно новые, служить которым на флоте тридцать, а то пятьдесят лет, поэтому и противоминная артиллерия на нем установлена «на вырост». Вон, англичане на дредноуте сгоряча натыкали трехдюймовок – и теперь, как только прижмет, будут вынуждены проводить масштабную модернизацию или вообще списывать в утиль этот ужасный артефакт, на скорую руку слепленный из того, что было на складах*.

Примечание авторов: * и в нашем прошлом и в реальности царя Михаила для вооружения «Дредноута» и его систершипов использовалась противоминная артиллерия и башни главного калибра, спроектированные для последних в своем роде «классических» броненосцев типа «Лорд Нельсон», строительство которых остановилось с началом дредноутной гонки. Соответственно, детище адмирала Фишера и его отпрыски унаследовали и недостатки броненосцев-додредноутов, малый угол возвышения орудий главного калибра (всего 13,5 градусов) и недостаточную мощь противоминного калибра. Так, например, дальность стрельбы десятийдюмовых орудий главного калибра «Измаилов» с максимальным углом возвышения в 25 градусов при стрельбе снарядами улучшенной аэродинамики составляла 30 километров, в то время как «Дредноут» мог забросить свои снаряды только на 15–17 километров. Именно поэтому Фишер предполагал, что три «Измаила», имеющие преимущества в скорости, просто забьют «Дредноут» с дальней дистанции, не входя в зону поражения его орудий.

Кроме всего прочего, два раза за минувший месяц «Гангут» выходил в море для практических стрельб, причем стрелял не только главный калибр (а это было очень внушительное зрелище), но и универсальные пятидюймовки. В эти минуты в башне было очень жарко, и дюжие русские матросы (не чета худосочным японцам) едва успевали подавать из беседок* элеватора тяжеленные пятидюймовые унитары. Во время первых стрельб башня лейтенанта Такано отстрелялась по щитам едва-едва на «удовлетворительно», и кавторанг Зарубаев имел с юношей «воспитательную» беседу с целью разбора ошибок. В следующий раз молодой офицер не подвел своего наставника – и башня отстрелялась на твердую «четверку с плюсом», в силу чего лейтенант Такано удостоился похвалы как от старшего артиллерийского офицера, так и от командира крейсера каперанга Шельтинга. С другой стороны, ему самому понравилось загонять в прицел юркую цель и поражать ее двухпатронными очередями своей башенной установки.

Взаимоотношения с подчиненными ему нижними чинами у будущего гениального флотоводца сложились хорошие. Он никогда не повышал голоса*, даже в горячке боевых стрельб, а матросы, привыкшие к несколько иному стилю руководства (предыдущего командира башни списали на берег за «дантизм**»), беспрекословно исполняли команды «нашего самурая». Была даже какая-то особенная гордость за то, что их командир не такой как у всех. Впрочем, власть в башне была. Просто поддержанием дисциплины, содержанием механизмов чистоте и исправности (а личного состава – в опрятном виде) занимался старший комендор башни кондуктор Евстигнеев, которому на то даны были широчайшие полномочия, за исключением мордобоя; ну а лейтенант Такано вмешивался в его распоряжения только в случае острой необходимости. Ну точно как японский император, который наблюдает за обыденными делами с высоты хризантемового трона, вмешиваясь в происходящее только тогда, когда надо одернуть запоровшего дела министра.

Примечание авторов:

* Исороку Такано (после 1916 года Ямамото) даже достигнув высших адмиральских чинов, никогда не кричал и повышал голоса на подчиненных, и в японском флоте не было более популярного и любимого адмирала.

** офицеров, управлявших своими подчиненными при помощи зуботычин, на русском флоте называли «дантистами».

Так же очень легко молодой японский лейтенант вписался в пестрый коллектив кают-компании* крейсера. Так как «Гангут» был принят в казну совсем недавно, формирование команды еще продолжалось, и новые офицеры прибывали каждую неделю. Замкнутый и молчаливый японец никак не мог стать душой компании, но зато поразил всех как непревзойденный игрок в шахматы. К этой игре он пристрастился еще во время обучения в артиллерийских классах, так в любимое лейтенантом Исороку го у русских никто не играл. Несколько партий молодой офицер выиграл даже у прежнего чемпиона корабля старшего механика Авдеева (после чего тот сводил к себе в «низа» и показал огромные, размером с трехэтажный дом, корабельные двигатели системы Тринклера). Впрочем, мало ли у кого какие бывают вне службы таланты. Один рисует, другой сносно (куда там таперам в синема) бренчит на пианино, третий пописывает неплохие стишки, не чураясь и едких эпиграмм.

Примечание авторов: * синоним понятия «офицерский состав».

Впрочем, кого там только не было. Так, например, поручик морской пехоты Игорь Кукушкин, командовавший ротой морской пехоты, оказался самым настоящим «демоном», то есть пришельцем из будущего. Солдатский крест и медаль «За Храбрость» говорили о том, что войну с Японией он начал в качестве нижнего чина, а Анненский темляк на кортике (за Окинаву) – о том, что в ее конце он был уже офицером. Морская пехота на русских кораблях, как узнал лейтенант Такано, не только должна была исполнять роль корабельной полиции и поддерживать на корабле порядок, но и во время стоянок в своих и иностранных портах нести на борту противодиверсионные вахты. А Гельсигфорс «своим» портом был весьма условно. Еще с тысяча девятьсот четвертого года, когда после покушения на графа Бобрикова русский император Михаил полностью аннексировал Великое княжество Финляндское, присоединив его к Российской империи, в столице Гельсингфорской губернии было неспокойно. Уж разного рода «агентов иностранных держав» среди финских оппозиционеров было предостаточно, и попытка диверсии на корабле отнюдь не исключалась.

И поручик Кукушкин такой тут был не один. Командиром «соседней» башни, мичман с чисто русской фамилией Васильев, тоже оказался «демоном», выходцем из старшинского состава эскадры адмирала Ларионова, решившим, что полноценным офицером Русского императорского флота быть гораздо круче и веселее, чем обычным прапорщиком по адмиралтейству, числящемся за особой эскадрой. И адмирал Ларионов, и император Михаил в таких случаях были всегда «за»: пусть люди растут, если могут. В Петербурге для личного состава особой эскадры еще в пятом году открылись сокращенные офицерские классы, дававшие мичманские погоны после восьми месяцев учебы и двух месяцев практического плавания на одном из кораблей Русского Императорского Флота.

Но получить заветные погоны – еще не значит стать настоящим офицером. Получилось так, что у мичмана Васильева дела шли не так хорошо, как у молодого японского офицера. Для того чтобы управлять огнем при помощи достаточно примитивных приборов двадцатого века, нужен определенный талант, которого, видно, у выходца из двадцать первого века, привыкшего к технологическим чудесам, было недостаточно. Дальше твердой «тройки» результаты его башни на стрельбах не росли, хоть убейся. Тяжко человеку без волшебных технических приблуд поражать цели со второй очереди* (как это делают далекие предки), а не с третьей-четвертой, как получается у него. Впрочем, когда стрельбы происходили с использованием систем централизованной наводки, башня мичмана Васильева неизменно реабилитировалась, показывая неплохие результаты.

Примечание авторов: * спаренные орудия в универсальных башнях «Измаилов» стреляют не залпами, а очередями, с интервалом в одну секунду между выстрелами первого и второго стволов. Таким образом, уменьшается влияние снарядов в полете друг на друга и увеличивается вероятность попадания в цель. Спарка настолько же эффективнее одноствольной системы, насколько автомат Калашникова, стреляющий двух-трех патронными очередями, эффективней карабина Симонова, способного только на одиночную стрельбу.

Кроме того, мичман не смог сразу наладить взаимоотношения с некоторыми нижними чинами из команды своей башни (излишний демократизм – это тоже плохо), и ему откровенно попытались сесть на голову. Но об этом узнали орлы поручика Кукушкина (а как не узнаешь, если по кубрикам только об этом и гутарят), и по просьбе своего командира (которого они обожали) поймали смутьяна в тесном переходе, после чего в поисках совести слегка постучали ему в печень. Итог – этот тип подал рапорт о списании с «Гангута», а у мичмана Васильева стали налаживаться взаимоотношения в команде, ибо вся эта история для командования осталась шита-крыта. Лейтенанту Такано об этих делах в порыве откровенности рассказал кондуктор Евстигнеев, присовокупивший, что со своими обалдуями он способен справиться и без помощи ухорезов поручика Кукушкина.

Впрочем, в последние дни корабль охватило предпоходное настроение. И этого тоже скрыть было невозможно, ибо артиллерийские погреба, изрядно опустевшие за время стрельб, были пополнены до штатных запасов, а мазутные емкости крейсера с подошедшего танкера были заправлены под пробку. При этом матросы, ранее служившие на кораблях с угольным отоплением котлов, благословляли двигатели Тринклера за то, что они работают только на жидком топливе, ибо угольные погрузки есть преддверие ада, если не само пекло. А тут хлопот на порядок меньше – только отдраить от пролившегося мазута заправочные горловины. С утра, когда с подошедшего парохода снабжения началось заполнение провизионных кладовых и холодильников, даже матросам первого года службы стало ясно, что до похода остались считанные дни. Снаряды, или там мазут – они лежат, не портясь, и есть не просят; а вот продовольствие – совсем другое дело. Продукты заранее грузить не будут, а только перед самым выходом в море.

Всем была памятна история с командиром черноморского броненосца «Потемкин-Таврический» – с него сорвали погоны и уволили без права ношения мундира за то, что по его приказу для команды по дешевке было закуплено гнилое мясо с червями. Погорел тогда и ревизор броненосца мичман Макаров, непосредственно осуществивший закупку у знакомого купца – как выражались в двадцать первом веке, «по коррупционной схеме». Военно-полевой суд прописал ему пять лет на стройках Сахалина. Восстания на броненосце по причине отсутствия революционной ситуации на этот раз не случилось, а с историей о «гнилом мясе» император Михаил прислал разбираться одного из самых первых своих исполнительных агентов. Денег на питание матросов Российская империя не жалела – что при Николае, что при Михаиле; флотский рацион обходился вдвое дороже армейского. Тем более недопустима была ситуация, когда командование воинской частью ради экономии средств в свой карман начинает вместо доброкачественного продукта закупать гнилье.

Впрочем, с тех пор в Русском Императорском флоте, как и в армии, многое поменялось, в том числе и в вопросах снабжения, которое стало происходить централизовано, а контроль качества поступающего продовольствия осуществлялся не только ревизором и артельщиками, но и представителями команды. И каждый из тех, кто подписывал акт, при этом знал, если продукты окажутся некачественными, но он загремит в кандалах в Сахалинские дали – точно так же, как злосчастный мичман Макаров…

29 марта 1908 года. Утро. Гельсингфорс, дальний броненосный рейдер «Измаил».

Командир 1-й бригады дальних рейдеров – контр-адмирал Николай Оттович фон Эссен.

Едва серый рассвет занялся над стылыми, кое-где покрытыми льдом водами Финского залива, как на кораблях первой бригады рейдеров началась предпоходная суета. Дальние рейдеры «Измаил», «Гангут» и «Кинбурн», а также быстроходные эскадренные транспорты снабжения «Нижний Новгород» и «Малоярославец» готовились покинуть ставшую им тесной балтийскую колыбель, чтобы выйти на океанский простор. В век, когда никаких радаров еще нет в природе, а вражеские эскадры обнаруживаются в первую очередь по столбам густого угольного дыма, рейдеры и транспорты, покрытые пятнистой камуфлированной раскраской, без дымов ходящие на тринклер-моторах, станут для торговых судов вероятного противника той самой неприятной неожиданностью, хуже которой только внезапный понос.

Когда до Лондона дойдет известие о том, что волчья стая покинула свое логово, оно непременно изрядно «взбодрит» как самого адмирала Фишера, так и прочую британскую адмиралтейскую камарилью, тем более что издали силуэты рейдеров крайне сложно отличить от силуэтов сопровождающих их транспортов снабжения, которых перед этим походом оснастили фальшивыми башнями ГК из реек, фанеры и парусины. В британском адмиралтействе знают о существовании трех рейдеров, – и вдруг через Датские проливы их пройдет сразу пять. И известно, что испытают британские адмиралы: шок и ужас. Русские корабли размножаются почкованием, или это опять привет из мира далекого будущего…

Сами по себе эти самые транспорты снабжения внешне походят на рейдеры, они имеют такое же водоизмещение, а также силовую установку из тринклер-моторов, позволяющую им следовать в ордере быстроходной эскадры как на крейсерских, так и на полных ходах. За счет отсутствия брони и вооружения главного калибра эти транспорты способны перевозить в трюмах до восьми тысяч метрических тонн самых разных грузов. К тому же установленные в восьми башнях шестнадцать противоминных пятидюймовых орудий позволяли им в случае необходимости самостоятельно выступать в качестве вспомогательных крейсеров, нести на борту до роты морской пехоты и брать на абордаж торговые пароходы враждебных стран.

Впрочем, проект эскадренных транспортов с двигателями Тринклера, помимо военной, уже имеет и чисто гражданскую инкарнацию. На черноморских Николаевских верфях для Доброфлота была заказана (и уже частично построена) серия грузопассажирских теплоходов типа «Симон Боливар», предназначенных для работы на дальних океанских трассах, например, Санкт-Петербург-Сан-Паулу, или Одесса-Монтевидео. Наличие таких теплоходов, способных сходить туда-сюда на одной заправке, должно сильно оживить торговые отношения с бывшими испанскими колониями. Все это одобряется и самим императором, и председателем МТК адмиралом Григоровичем, ибо, чем больше в строю однотипных тринклер-установок, тем отработаннее их конструкция – а это удешевляет изготовление и содержание стоящих на кораблях двигателей.

К тому же кое-кого (а точнее, Великого князя Александра Михайловича по прозвищу Сандро) впечатлила информация о рыболовецких флотилиях будущего, ведущих промысел в отдаленных уголках мирового океана. Теперь его мечтой (которая могла быть реализована благодаря чрезвычайно экономичному двигателю Тринклера) была компания Рыбфлот с сотней промысловых траулеров и десятком транспортов-рефрижераторов, в одну сторону снабжающих флотилию на промысле всем необходимым, а в другую сторону доставляющих к российским берегам тысячи тонн мороженой рыбы самых экзотических видов. Обойдется это, конечно, подороже, чем лесная концессия на реке Ялу, но, с одной стороны, это чрезвычайно выгодное дело, которое к тому же в интересах Российского государства, а с другой стороны, вся эта рыболовецкая флотилия в случае войны тоже может обернуться вспомогательными крейсерами, что буквально заполонят британские морские коммуникации.

Конечно, подводные лодки с прерыванием вражеского судоходства должны бы справиться лучше. Но у русских конструкторов, несмотря на все усилия, пока не получается построить лодки среднего класса, способные действовать хотя бы в ближней океанской зоне. Пока на вооружение Русского Императорского Флота поступили только приспособленные к перевозке по железной дороге вполне приличные особые миноносцы (подводные лодки) серии «М», дивизионам которых вменялось обезопасить от нападения вражеского флота базы в Ревеле-Гельсингфорсе, Севастополе, Владивостоке, Фузане и на Мурмане. Еще один дивизион особых миноносцев дислоцирован на арендованном у Дании передовом пункте базирования РИФ в исландском Кефлавике – он нависает над атлантическими коммуникациями англосаксов, как топор гильотины над шеей приговоренного преступника. От базы на Фарерских островах решили отказаться в связи с тем, что в случае войны она чрезвычайно легко могла быть захвачена британцами. Просто пока время стоит мирное, туда, к единственному арендованному причалу, как и в пункт базирования на острове Сент-Томас, иногда по своим делам заходят российские военные корабли, каждый раз заставляя британских адмиралов вздрагивать в предчувствии чего-то непоправимого.

Что касается Фарерских островов, то у адмирала Ларионова был план размещения там передового пункта базирования для еще одного дивизиона подводных лодок типа «М», с расчетом, что перебазируются они туда только в угрожаемый период и с открытием боевых действий сразу выйдут на каботажные коммуникации британских островов. Потом активная фаза операции «Шок и трепет», после чего уцелевшие лодки отойдут к германским базам для последующей работы с территории союзника. Правда, этому плану существенно мешало то обстоятельство, что в этом мире пока еще не принять топить гражданские суда, едва опознав их флаг через перископ из-под воды. Не тот еще, к счастью, градус всеобщего ожесточения, не те обычаи и порядки. И император Михаил совсем не собирался стать тем человеком, который бы ввел массовое убийство гражданских лиц в общеупотребительную военно-морскую практику, как это сделали в 1915 году нашей истории германцы, утопив мирный британский трансатлантик «Лузитания».

В то же время подлодка, особенно малая – это не крейсер. Всплывать перед перехваченным торговым пароходом, требовать у него по призовому праву высадки досмотровой партии, а потом погрузки команды в шлюпки перед торпедированием – для подводников глупость несусветная, не говоря уже о том, что на лодках типа «М» банально нет места для размещения досмотровых партий морской пехоты. Без церемоний в нынешние времена можно топить только корабли под военным флагом или те, о которых заблаговременно известно, что они перевозят войска или военные грузы… Кстати, в случае с «Лузитанией» германцы ссылались как раз на то, что на ее борту был важный военный груз, перевозка которого прикрывалась жизнями гражданских пассажиров. Мол, именно взрыв неизвестного происхождения, последовавший за взрывом германской торпеды, заставил надежнейший пароход стремительно пойти ко дну. Впрочем, в этой истории темнят обе стороны, отдавшие заведомо преступные приказы. Одни втайне перевозили груз на гражданском судне, другие совершили военное преступление, отдав приказ атаковать это судно, полное гражданских лиц – только из-за того, что оно несло на мачте флаг враждебной державы. Именно так начинается фашизм.

Именно поэтому основная нагрузка по прерыванию вражеских морских коммуникаций (по крайне мере, в войне этого поколения) ложится на дальние рейдеры типа «Измаил» и ассистирующие им вспомогательные крейсера всех рангов. Уж они-то сумеют отделить агнцев от козлищ и раздать всем сестрам по серьгам, даже находясь в отрыве на несколько тысяч миль от ближайших русских баз. Для этого они и создавались, чтобы на одной заправке дойти до самых удаленных точек Мирового океана, навести там шороху, побив горшки и поломав супостату всю торговлю, а потом тем же порядком вернуться обратно к родным берегам. При этом британцы не смогут ответить континенталам аналогичным образом, так как внутренние железнодорожные магистрали, связывающие между собой просторы Евразии, в принципе недоступны для крейсеров флота Его Величества, а те небольшие внутренние морские бассейны, через которые все же осуществляется каботажный грузооборот, либо являются полностью закрытыми для чужих кораблей (как на Балтике или Каспии), либо удалены от британской Метрополии и защищены сильными эскадрами, как в северных ледовитых морях и на Дальнем Востоке. Черноморский бассейн тоже вроде бы защищен сильной эскадрой, но вдобавок к тому император Михаил решил заткнуть Черноморские проливы глухой пробкой, чтобы британский Средиземноморский флот, базирующийся на Мальте, не угрожал залезть в мягкое русское подбрюшье, как это случилось полувеком ранее.

А с другой стороны, представьте себе такую картину: идет война Британской империи с Континентальным Альянсом. Флот Метрополии (в который собраны основные силы Королевского флота), в Северном море вальсирует с русско-германскими броненосными эскадрами, возглавляемыми закованными в тяжелую броню суперлинкорами типа «Мольтке» и время от времени получает от него ласковые шлепки, щипки и пинки, на которые так горазды брутальные германцы. И этот танец долгий, кровавый и изматывающий, ибо ни одна сторона не решается поставить все разом на кон; одни отбиваются из последних сил, другие стараются их ослабить, по возможности избежав собственных потерь.

И в это время, когда основные силы Британской империи собраны в европейских водах, у нее на заднем дворе, на дальних морях, хозяйничают суперхищники-одиночки типа «Измаил» и целые стаи вспомогательных крейсеров: вчерашних транспортов снабжения, грузопассажирских теплоходов, судов-рефрижераторов и связанных с ними траулеров. И вот в этот знаменательный момент в нефтяную гавань нейтрального голландского ост-индийского Палембранга с дружественным визитом заваливает… ну тот же «Гангут» с будущим адмиралом Ямамото на борту, в расчете перехватить тысяч десять тонн мазута или сырой нефти в свои танки. Оплата? Да, пожалуйста, в любой голландский банк от имени Русского Адмиралтейства через германских партнеров золотыми марками по курсу. И что будут делать голландцы в то время, когда последние уцелевшие британские крейсера в этих водах как побитые собаки держатся от этого суперхищника на почтительном отдалении? Конечно же, заправят со всем почтением, при этом под окрики из Амстердама поторапливаться поскорее, ибо германским гренадерам от границы до голландской столицы всего три-четыре суточных перехода…

А неподалеку (относительно масштабов Мирового Океана) находится город Сидней, в котором уже полгода (или год) копится золото с австралийских золотых приисков. А копится оно потому, что никто не рискнет отправить его в Метрополию в тот момент, когда на морях хозяйничают русские пираты. И вот где-то в отдалении назревает гроза, рассыпавшиеся по поверхности океана хищники собираются в кулак: пара «Измаилов», три-четыре больших вспомогательных крейсера и десяток мелких бывших траулеров; они объявляются у входа в гавань и предъявляют ультиматум: «Выдайте золото или мы спалим ваш гнусный городишко!» А потом, уже с добычей – победоносное возвращение эскадры во Владивосток или Фузан. Британия стала бы беднее на несколько миллионов золотых гиней, а Россия, соответственно, богаче.

Примерно такие картины рисовал себе в уме адмирал фон Эссен, пока корабли его бригады выбирали якоря и готовились к выходу из гавани. О том, что огромные двигатели Тринклера на «Измаиле» уже запущены на холостой ход, с мостика можно было судить только по мелкому-мелкому дрожанию палубы под ногами. Для того, чтобы избежать обычных для дизельных кораблей первого поколения зубодробительной вибрации и грохота, сводящих с ума людей и выводящих из строя механизмы центральной наводки главного калибра, на «Измаилах» предприняли целый комплекс мер вибро- и шумоподавления. Начинались эти меры с подпружиненных антивибрационных платформ, на которых были смонтированы сами двигатели и ходовые механизмы, и заканчивались тщательной звукоизоляцией машинных отсеков, а также надежным глушением в выхлопных трубах звуков, производимых вырывающимися на свободу отработанными газами.

Это здесь, на мостике, звук работающих двигателей слышен как едва заметное урчание. Но если спуститься в низы, в жар и пекло машинного отделения, то можно увидеть, как трюмная команда ходит в своем грохочущем и вибрирующем царстве с ушами, наглухо заткнутыми берушами, и общается исключительно при помощи записок, ибо если пытаться говорить в этом грохоте, то не услышишь и самого себя. Но стоит подняться наверх, пройдя при этом через два герметичных и звукоизолированных тамбура – и снова попадаешь в блаженную тишину и благорастворение. Вот тон урчания двигателей Тринклера чуть изменился, стал ровнее и почти неслышным, а это значит, что они прогрелись и вышли на рабочий режим. И потребовалось на это всего-то пять минут вместо того часа, который необходим для разведения паров на кораблях с паровыми машинами или турбинами. И это крайне быстрое приведение в рабочее состояние – еще один немалый плюс двигателей Тринклера.

Утвердительный кивок командира крейсера, капитана первого ранга Колчака – и вахтенный офицер переводит ручку машинного телеграфа с указателя «холостой ход» на «малый вперед». Где-то там, внизу, муфты соединяют двигатели с валами, проворачиваются огромные винты, лопасти которых цепляют и отбрасывают назад воду, в результате чего за кормой корабля взбиваются пенные буруны. Если выйти на одно из крыльев мостика и посмотреть вниз, то будет видно, что острый атлантический форштевень крейсера уже потихоньку режет покрытую мелкой зыбью стылую балтийскую воду, и головы закрепленного на нем золоченого двуглавого орла горделиво взирают на волны, разбегающиеся по обе стороны от крейсера. А если поднять взгляд вверх, то видно, как ветер треплет Андреевский флаг на фок-мачте. Выход бригады рейдеров из тесной балтийской лужи на оперативный океанский простор начался.

– Ну все, с Богом! – говорит Колчак и размашисто крестится, произнося короткую молитву Святому Николаю, покровителю путешествующих. Ему тут же вторит адмирал фон Эссен, а также другие офицеры и матросы, находящиеся в рубке.

Маленькая пикантная деталь. Вахтенным офицером на «Нижнем Новгороде» служит мичман Антоний Николаевич фон Эссен, только полгода назад закончивший Морской корпус. Вот так, адмирал – ты не успел оглянуться, а твой единственный сын вырос и вслед за тобой пошел в море…

Часть 27

3 апреля 1908 года. Утро. Санкт-Петербург, Коломяжское шоссе, самолетный отдел РБВЗ (бывший Коломяжский ипподром и бывшая авиафабрика купца Щетинина).

Авиаконструктор и инженер Яков Модестович Гаккель.

С того момента, когда император Михаил сделал инженеру Гаккелю предложение, от которого тот не мог отказаться ни при каких обстоятельствах, прошло три года, девять месяцев и три дня. Да, тот день, когда он перестал принадлежать сам себе, став винтиком в огромной и хорошо смазанной государственной машине, Яков Модестович запомнил на всю жизнь. Теперь от него, как и от всякого другого, надрывающегося на госслужбе, требовали только результатов. Ничего личного – только дело. Россия в кратчайшие сроки должна обзавестись как собственной авиацией, так и авиастроительной школой. От Гаккеля требовали все и сразу. Стране требовался учебный планер, который прощал бы обучаемому самые грубые ошибки и даже в случае аварии не убивал бы его насмерть. Для тех, кто освоит планер, был нужен учебно-демонстрационный самолет, который можно было бы показывать широкой публике и использовать для обучения моторным полетам. И, наконец, для практического применения была необходима легкая маневренная машина, чтобы использовать ее для разведки и для непосредственного воздействия на солдат противника путем обстрела из пулеметов и сбрасывания на вражеские головы легких бомб.

Впрочем, в какой-то мере быть таким винтиком было даже приятно. Во-первых – во всем, что касалось его работы, Якову Модестовичу немедленно шли навстречу, по первому требованию предоставляя финансирование и доставляя даже самые экзотические материалы – вроде бальсовой древесины и листового алюминия. Ну и денежное содержание тоже было вполне приличным и позволяло не думать о прозе жизни, а вместо этого целиком сосредоточиться на работе. Во-вторых – с ним без проблем делились секретной технической информацией из будущего. Никто в мире не знает, как строить настоящие самолеты, а Якову Модестовичу это ведомо. Потомки поделились с ним всеми необходимыми знаниями, чтобы он мог «забежать» вперед лет на двадцать-двадцать пять. Выпуск самолетов-бипланов дерево-полотняной конструкции, с каркасом из тонкостенных стальных труб промышленность начала двадцатого века может освоить довольно легко. Материалы самые простые: тонкостенные стальные трубки, перкаль, лак, столярный клей, арборит (фанера), тщательно отобранные и высушенные сосновые и березовые рейки и доски, в качестве экзотики бальсовая древесина, рисовая бумага и бамбук.

Уже месяца через четыре изучения чертежей (то есть где-то к концу февраля 1905 года) Гаккелю удалось решить проблему учебного планера. Легкий планер-биплан, сделанный из бамбуковых реек, полотна, клея и небольшого количества арборита, был прост в управлении, весил всего двести пятьдесят фунтов и взлетал даже при буксировке пароконной бричкой. Аналогичной была и конструкция легкого самолета с толкающим винтом, оснащенного переделанным под воздушное охлаждение автомобильным двигателем Луцкого. При этом корпус и цилиндры модернизированного двигателя «обросли» медными ребристыми рубашками для сброса тепла, охлаждающий эффект которых был усилен применением воздушно-капельного орошения. Таким образом, Гаккелю удалось избавиться от массивного радиатора, дополнительно создающего значительное лобовое сопротивления. Но время безаварийной работы мотора сократилось до четверти часа, то есть до того момента пока в специальном баке не закончится предназначенная к распылению вода. Единственным недостатком такой конструкции было то, что из-за малой мощности мотора этому аэроплану для взлета тоже требовался стартовый ускоритель в виде упряжки лошадей. А вот с главной задачей дело застопорилось.

Правда, уже тогда Гаккель мог собрать аэроплан типа И-5 буквально с закрытыми глазами. А большего и не надо. Такая конструкция для местных условий – верх совершенства. Потом, правда придется немного повозиться с доводкой – и все. Вопрос был в другом. Для самолета такого типа на тот момент не было двигателя. То есть абсолютно. То, что конструкторское бюро Луцкого выпустило под названием «шестицилиндровый бензиновый авиадвигатель», иначе как издевательством над авиаконструктором и не назовешь. Тяжеленная шестицилиндровая рядная бандура выдавала мощность в сто двадцать лошадиных сил и весила при этом больше шестисот фунтов – и это без радиаторов и запаса воды, а если взять все в сборе, то вес зашкалит за тысячу фунтов. В какой, простите, аэроплан можно впихнуть такую громадину, и нужна ли она там, при столь небольшой мощности? Шестицилиндровый двигатель Луцкого в силу своей значительной надежности наилучшим образом подходил для дирижаблей, мотодрезин, морских катеров, тяжелых грузовиков с гусеничным приводом и, может быть, для тяжелых многодвигательных кораблей (о которых Гаккель тоже читал), но никак не для легких самолетов.

Не получив искомого Яков Модестович засел за расчеты. В одной из книжек, переданных ему полковником Хмелевым, он вычитал о так называемом «жизненном уравнении» – то есть правиле о том, какую долю веса в готовом самолете должен занимать планер, какую – двигатель, какую – запас топлива, пилот и полезная нагрузка, в том числе и вооружение. Так вот, по этой схеме получалось, что настоящий авиационный двигатель, по мощности равный двигателю господина Луцкого, должен весить в три раза меньше или выдавать в три раза большую мощность. Последнее предпочтительнее. По тем же расчетам выходило, что сверхлегкий планер самолета с помощью японского бамбука, колумбийской бальсы и русского полотна под двигатель мощностью в сто двадцать лошадиных сил и весом в триста пятьдесят фунтов сделать вполне удастся, да только о приличной полезной нагрузке, скорости и запасе топлива мечтать не придется. Уровень середины десятых годов, господа, а никак не начала тридцатых. И хотя этот самолет за счет более совершенной аэродинамики все же будет иметь определенные преимущества перед описанными в книгах самолетами того периода, но ведь и такого двигателя в распоряжении Гаккеля просто нет. Относительно легких и в то же время мощных звездообразных двигателей воздушного охлаждения вообще еще не существует в природе, так как, предназначенные летать, а не ползать, родиться им предстояло вместе с массовой авиацией, которой еще нет.

Но, выяснив это неприятное обстоятельство, Яков Модестович не отчаялся. В отличие от более поздних своих коллег, он был инженером-конструктором широкого профиля, способным с равным успехом заниматься прокладкой линий ЛЭП, преподавать в Электротехническом Институте (что он продолжал делать, даже перейдя на стезю авиастроителя), проектировать и строить трамвайную линию, а потом, перейдя на стезю железнодорожника, спроектировал первый в России тепловоз. Поэтому он решил сам спроектировать нужный ему двигатель. Ну то есть не совсем сам: в качестве подсобной инженерной силы Яков Модестович планировал использовать своих студентов-электротехников. Но сначала он написал докладную записку государю-императору Михаилу Александровичу, прося выделить необходимое для этой работы финансирование, ибо моторный отдел РБВЗ не занимается звездообразными двигателями воздушного охлаждения. Рядные двигатели водяного охлаждения, возлюбленные господином Луцким, пользуются изрядным спросом, и все его время уходит на их совершенствование и устранение детских болезней. А такой двигатель нужен, потому что без него дальнейшее развитие авиации немыслимо. Вскоре данная докладная записка вернулась к своему автору, а в левом верхнем углу ее красным карандашом было начертано «Быть посему. Михаил.» К бумагам прилагался чек на пятьдесят тысяч рублей и собственноручная записка с пожеланием скорейшего успеха. Было это летом 1906 года; господина Щетинина к тому времени напрочь сдули ветры перемен, и поэтому господин Гаккель общался со всеми инстанциями самостоятельно. А что касается господина Щетинина, то этому темному крепостнику, помимо любви к авиации знаменитому своей ненавистью к крестьянству, не понравилась социалистическая политика императора Михаила, и поэтому он впутался в заговор, а когда тот оказался раскрыт, то предпочел удалиться из России куда подальше, вместо того чтобы явиться в ГУГБ с повинной и отсидеть что положено. В итоге этот персонаж, как и в нашем прошлом, добежал-таки до окрестностей Монтевидео, только случилось это на десять лет раньше. Да и организатор из него оказался так себе; и он больше торопил и трепал Гаккелю нервы, чем реально помогал организовывать работу. Доля Щетинина в совместном предприятии была конфискована решением суда и в итоге перешла к РБВЗ, а бывшая авиафабрика Щетинина стала самолетным отделом этого быстро растущего концерна.

Первым делом Гаккель, собрав свои молодые дарования и пригласив технических консультантов из будущего, определился с тем, какой двигатель они будут проектировать – ротативный или, так сказать, классический.

– Ротативный двигатель, – сказал технический специалист с «Адмирала Кузнецова» лейтенант Голошеев, – имел смысл только в случае применения толкающего винта, не создающего интенсивного обдува мотора потоком воздуха, и нежелания связываться с громоздким и тяжелым двигателем водяного охлаждения. Тогда вращающиеся вместе с винтом цилиндры сами создавали себе охлаждение и решали эту проблему. В остальном ротативный двигатель состоит из сплошных минусов. За счет гироскопического эффекта, создаваемого массивными вращающимися цилиндрами, он ухудшает маневренность самолета. Из-за невозможности организовать правильную подачу бензовоздушной смеси и смазку вращающихся цилиндров ротативный двигатель настроен только на работу на максимальных оборотах, а масло в буквальном смысле приходится впрыскивать в топливовоздушную смесь в расчете что то, что если не сгорит при вспышке, так сработает как смазка. В результате двигатель буквально пожирает топливо и масло, а несгоревшие остатки летят брызгами во все стороны. Этот двигатель невозможно форсировать, ибо с увеличением его оборотов резко увеличивается момент инерции и воздушное сопротивление вращающимся цилиндрам…

– Хватит, Петр Васильевич, – сказал Гаккель, – мы вас поняли. Вы рекомендуете нам взять за основу схему одного из самых простых звездчатых двигателей и попробовать реализовать ее самостоятельно?

Лейтенант Голошеев пожал плечами.

– Да я, собственно, – сказал он, – спец по совсем другим системам, но в общем-то вы правы. Выбор прототипов, собственно, не велик. Если хотите получить совсем легкий двигатель при такой же мощности, как у двигателя Луцкого, то берите за основу пятицилиндровый мотор М-11. А если при том же весе вы желаете получить втрое большую мощность, то вам нужен девятицилиндровый М-22. За что-то вроде М-25 я вам сразу браться не советую, потому что он не только сложнее, но и требует для себя высокооктанового бензина, а с этим тут дело пока плохо. У меня все, потому что в практических вопросах я плаваю так же, как и ваши юные гении. Надо начать работу, а там поглядим.

После короткой, но бурной дискуссии молодые гении решили разбиться на две группы и делать сразу оба двигателя. С этого дня у Якова Модестовича больше не было ни одной свободной минуты. Сделать копии двух авиадвигателей не по образцам и даже не по чертежам, а всего лишь по принципиальным эскизам было не просто сложно, а очень сложно. Правда, свою роль сыграло и особое положение первого авиационного КБ. Первый, еще экспериментальный, алюминий с только что запущенного Тихвинского завода весной седьмого года поступил именно к Гаккелю. Этот крылатый металл был необходим, собственно, не для постройки самого самолета (такие конструкции были еще преждевременны), а для отливки деталей авиадвигателя. Применение алюминия не только облегчало мотор, но и улучшало теплоотдачу при воздушном охлаждении. Параллельно с двигателями проектировались и два одномоторных самолета. В одном из них – двухместном биплане, названном учебным – знающий человек непременно определил бы родство со знаменитым в другой истории У-2, а другой был точной копией не столь известного И-5, выглядевшего как помесь «кукурузника» с «ишаком».

Осенью седьмого года сначала учебный, а потом и боевой самолеты, наконец, поднялись на крыло, после чего началось их «мелкосерийное» производство. При этом обе этих модели считались секретными, потому испытания проходили на аэродроме в Лодейном поле, а все выпущенные машины сразу отправлялись подальше от посторонних глаз в Оренбургские степи, где был организован первый в Российской империи учебный центр по подготовке военных летчиков. Именно там, на основе учебного центра, начал формироваться первый русский авиаполк, включавший в себя две истребительно-бомбардировочные эскадрильи и одну разведывательную.

Тарахтящие уродцы с конским стартом при этом остались только в Петербургской авиашколе, где на них за деньги колбасились всякие бездельники, а агенты (шпионы) всех существующих в мире держав, покачивая головами, укоризненно говорили, что эти русские настолько тупые, что не могут ничего перенять даже у своих собственных потомков. Вон, во Франции Сантос Дюмон летает на своем 14-бис; при этом взлет его аппарата происходит только за счет силы собственного мотора. А тут, поглядите вы – лошади… У-ха-ха-ха! Впрочем, и император Михаил, и прочие причастные к российской авиации лица относились к этому гусиному гоготанию спокойно. Время удивлять (кое-кого очень неприятно) еще придет, а пока пусть забавляются. Хорошо смеется только тот, кто будет смеяться последним.

В то же самое время, попутно с обучением в оренбургских степях (вот где места для тренировок) для самолетов разрабатывалось новое вооружение, отрабатывалась тактика боевого применения, молодые офицеры, у большинства из которых только начали пробиваться усы, учились… нет, не боям в воздухе (ибо не с кем там было еще воевать, разве что с дирижаблями), а ведению разведки и атакам наземных целей. В основном это была разведка, прицельное бомбометание полупудовыми бомбами (в том числе и в ночное время), обстрел воинских частей на марше из пулеметов, а также уничтожение привязных аэростатов противника, корректирующих артиллерийский огонь.

А там недалеко и до дирижаблей, которых, слава богу, ни у Турции, ни у Австро-Венгрии пока нет, а единственный британский дирижабль с ужасной помпой разбился в первом же полете полгода назад. Что касается тех дирижаблей, которые по заказу царя Михаила построил граф Цеппелин, то все они эксплуатировались в труднодоступной части России на северах, обслуживая секретный алмазный проект, а потому глаз почтеннейшей публике особо не мозолили. Ставка при проектировании этих дирижаблей делалась на надежность; отсюда применение тяжелых, относительно маломощных, но неубиваемых двигателей Луцкого, а также заполнение пространства между газовыми баллонами и внешней оболочкой охлажденными выхлопными газами двигателей, что уже несколько раз спасало их от серьезных проблем.

Впрочем, Яков Модестович Гаккель и вовсе не знал о существовании алмазного проекта, хотя про дирижабли кое-что краем уха слышал. Ну не восхищали его эти летающие зажигалки, рабы малейшей искры и более-менее сильного ветра. Чуть что не так, и все, пишите письма. Самолеты, или как говорят некоторые, аэропланы, все же не так зависимы от превратности стихий. Единственное преимущество накачанных газом баллонов – это возможность сутками находиться в воздухе, пересекая огромные пространства, где никаких дорог нет и никогда не было, и даже направления не очень актуальны, потому что зависят от конфигурации горных хребтов и долин рек. Поэтому, как и прочие более-менее осведомленные лица, он предполагал, что дирижабли производят географические исследования и метеорологические наблюдения в таких местах, куда проникать обычным путем еще опасней.

Именно благодаря этим особенностям любимых детищ графа Цеппелина еще в полевой сезон тысяча девятьсот пятого года были обнаружены и картографированы открытые россыпи в долинах якутских рек, где алмазы в летнее время можно мыть как золотой песок на Клондайке. Уже два года после каждого летнего сезона в Петербург привозят по нескольку опечатанных ящиков, которые сразу поступают в министерство финансов для оценки и последующего сбыта по всему миру. Впрочем, россыпи – это ерунда, и сейчас горные инженеры уже примерялись к кимберлитовым трубкам на предмет того, чтобы организовать на них постоянный круглогодичный рудник. А алмазы – не просто красивые прозрачные камешки, это возможность снизить налоговый гнет на российского мужика, закупить в Германии и других странах еще оборудования для новых заводов и электростанций, нанять остро не хватающих Российской империи специалистов, и осуществить в дружественных и не очень странах дипломатические демарши.

Впрочем, к господину Гаккелю алмазная программа имела отношение только тем боком, что в значительной степени именно по ее результатам осуществлялось финансирование авиационного проекта, строились арборитовые, алюминиевые, а также моторо и самолетостроительные заводы, закупался в Бразилии натуральный каучук и проводились исследования по синтезу синтетической его разновидности. Пусть и дальше строит аэропланы и воспитывает учеников – как тех, что оставили след в нашей истории, так и тех, которые нашли себя в авиа- или моторостроении в силу обстоятельств, сложившихся только в этом мире. Чем больше, тем лучше. Работы хватит всем.

5 апреля 1908 года. Полдень. Пролив Эресунн, Копенгаген, эскадра адмирала фон Эссена.

Четыре года назад сборная русская эскадра под командованием адмирала Макарова грудью встала в проливе Эресунн, оберегая древнюю датскую столицу от вторжения британской армады и повторения злодеяния столетней давности, когда в сентябре 1807 года эскадра адмирала Джеймса Гамьбье подвергла город ужасающей трехдневной бомбардировке. Тогда в Копенгагене погибло более двух тысяч жителей, от зажигательных снарядов и попаданий ракет Конгрива занялись обширные пожары, было разрушено каждое третье здание.

И вот, чтобы предотвратить повторение подобного ужаса, в марте 1904 года на защиту Датской столицы встали моряки русского Балтийского флота. Поскольку лучшие силы России к тому моменту находились на Дальнем Востоке, где сражались с Японией, русский Балтийский флот по большей части состоял из старых кораблей, чуть ли не ровесников русско-турецкой войны, моряки которых не могли рассчитывать в бою ни на что, кроме славной героической смерти. Правда, в тот раз все обошлось. Поддержать русских в скором времени пришли германские моряки, а дела на Дальнем Востоке пошли не так, как рассчитывали в Лондоне, поэтому и британский флот отказался от авантюры, которая могла привести Великобританию к войне с Русско-германской коалицией.

И теперь с городской набережной снова видны боевые корабли под Андреевскими флагами. Только теперь город посетила русская эскадра, составленная из самых новых и смертоносных кораблей русского флота. Покрытые пятнистой камуфлированной раскраской, они выглядят как хищники, готовые к стремительному прыжку. В этот по-весеннему теплый и солнечный воскресный день тысячи копенгагенцев вышли на набережные поглазеть на дружественные русские корабли. И как тут не вспомнить о том, что ныне царствующий русский император Михаил приходится королю Фредерику VIII родным племянником, а его матушка, в девичестве датская принцесса Дагмара, немало сделала для того, чтобы ее родине тоже чего-нибудь перепало от русских щедрот. Вот и сейчас датский король готовится подняться на борт русских кораблей с официальным визитом, что бы поприветствовать храбрых моряков дружественной и даже отчасти родственной ему державы.

Когда год назад в Европе в очередной раз грянул экономический кризис, очень много датчан в поисках лучшей доли уехали по оргнабору в далекую Россию. Кто-то покинул Родину ненадолго, только осмотреться и подзаработать денежек по контракту с русскими заводами, задыхающимися от жестокого кадрового голода, а кто и навсегда, польстившись на предложенные русским правительством сто жирных дальневосточных гектаров или на высокооплачиваемую инженерную должность на государственном заводе, где в перспективе необходимо иметь российское подданство. Впрочем, и многие из тех, кто уехал, казалось бы, временно, теперь суетятся, перевозят на новое жительство семьи, а также зазывают к себе прочих родных и знакомых – уж очень сильный контраст составляют Санкт-Петербург, бурлящий и клокочущий подобно забытому на огне котлу, и тихая, как подернутая тиной заводь, старушка Европа. Вот и сейчас многие задумались, а не пора и им пойти в российское посольство и оставить заявку на переселение. Российская империя – огромная страна, и места там хватит всем.

Но русский отряд пришел сюда не прямо из Гельсингфорса. По пути на траверзе острова Борнхольм он встретился с дружественной германской эскадрой. На борту одного из ее кораблей находился сам кайзер Вильгельм, решивший взглянуть на новые большие игрушки его возлюбленного брата и союзника императора Михаила. Однажды, во время одного из визитов в Санкт-Петербург, Михаил сводил своего дядюшку на «Измаил», стоявший тогда у достроечной стенки «Новой адмиралтейской верфи». Как раз в присутствии их Величеств сверхмощный портовый кран опускал на законное место на полубаке полностью собранную в цеху башню главного калибра. Величественное и впечатляющее зрелище, хотя, конечно, недостроенный «Измаил» – это совсем не то же самое, как тот же крейсер в боевой раскраске в компании двух своих систершипов, на полной скорости режущий гладь балтийских вод.

У старого греховодника по части любви к большим мужским игрушкам даже сердце перехватило от острого чувства зависти – мол, у его племянника игрушка уже на ходу и даже пущена в ход, а его собственная только что спущена на воду и как раз сейчас стоит у достроечной стенки в Вильгельмсхафене. Единственное, что утешало германского монарха – то, что его «Мольтке», когда будет полностью готов, превысит «Измаил по водоизмещению в два раза, а по весу залпа в четыре с половиной. Воистину уничтожающая мощь – с ее дороги должны будут убираться корабли державы, по неразумию называющей себя «Владычицей морей». А русский пес в это время сможет больно цапнуть зазнавшуюся дамочку за зад, показав, что за роскошными юбками из парчи и бархата скрываются дряблые ляжки и несвежие панталоны.

Осмотрев в сопровождении свиты и адмирала фон Эссена новейший русский крейсер, кайзер не упустил случая толкнуть перед окружающими очередную трескучую речь, своим острием направленную против британской гегемонии на море, и прославляющую фройндшафт, русско-германское боевое братство. Правда, примеры для этой речи Вильгельму приходилось черпать либо в битве при Формозе, либо в совсем уже далеких временах наполеоновских войн, когда и Германии еще никакой не было, а был такой винегрет с грибами, что и подумать-то было страшно. Короли и владетельные герцоги в те ужасные годы буквально сидели друг у друга на голове, а германские (тогда – прусские) войска проигрывали французской армии одно сражение за другим. И прусским королям приходилось либо признавать поражение (в надежде, что в следующий раз получится лучше), либо звать на помощь русских.

Последнее тоже не всегда помогало, ибо русскими солдатами опять же командовали тупенькие австрийские и прусские генералы, поскольку проевропейски настроенный император Александр Первый в большинстве случаев шел на поводу у своих так называемых союзников. И только когда армия Наполеона свернула себе шею в России, дела у пруссаков пошли на лад и они смогли освободить свою территорию от французской оккупации. Но об этом кайзер, конечно, умалчивал, больше напирая на тот момент, когда объединенная прусско-русская армия вошла в Париж и добила раненого французского льва в его логове. Впрочем, не стоит на него обижаться: вот такой уж он был человек – эмоциональный и импульсивный, ради красного словца всегда готовый погрешить перед истиной. Представьте себе Жириновского в прусском мундире, загнутыми вверх усами и в лакированной каске с пикой – и вы получите о кайзере полное представление.

Уже на следующий день эту громкую во всех отношениях речь напечатали все германские газеты, прокомментировав своими редакционными материалами и тем самым доведя это произведение пропагандистского искусства до совершенства. Ну что поделать – не один кайзер жаждал новых колоний, были и другие деятели, думающие, что мышеловка с сыром гораздо лучше мышеловки без оного. И если до этого момента у кого-то были хоть какие-то сомнения, то теперь все в Европе пришли к убеждению, что главной целью императора Михаила (со слов кайзера Вильгельма) является война с Британской империей, с последующим ее разгромом и раздиранием на части. На самом деле ничего подобного между двумя монархами не обговаривалось, и у кайзера Вильгельма не было никакого права совершать подобные демарши; однако пук в лужу экспромтом получился знатный. И круги, во все стороны расходящиеся от пузырей, и ядреный запах вчерашних несвежих сосисок с кислой капустой удались на славу. И обижаться на кайзера Вильгельма за эту неожиданную выходку было бессмысленно. Такой уж он был человек.

Но в Лондоне этого германского казарменного юмора не поняли, а потому встревожились и забегали как муравьи перед дождем. При этом больше всего суетились отнюдь не профессионалы из Адмиралтейства – те как раз понимали, что войны не начинаются с громких речей, и что если нет признаков мобилизации континентальных армий и флотов, то надо сидеть на попе ровно, пить свои пятичасовой чай и внимательно наблюдать за ситуацией. Если такие выступления повторятся, то войну следует ожидать в среднесрочной перспективе, а если это повторение будет сопровождаться непосредственной мобилизацией флотов и армий, то военная гроза грянет совсем скоро. Но пока такой подготовки нет и в помине, а значит, беспокоиться не о чем. Не война это, а лишь учебный поход, очередная проверка боеготовности, которую император Михаил устроил только что принятым в казну трем единицам своего флота (транспорты снабжения, даже вооруженные и несущие Андреевский флаг, не считаются).

Шум подняли разного рода журналисты и общественно-политические деятели, депутаты парламента и те, кого в двадцать первом веке называют политологами – одним словом, властители умов, не имеющие мозгов в собственных головах. Им, пережившим панику девятьсот четвертого года и основательно испачкавшим при этом свои панталоны, казалось странным, отчего правительство ведет себя столь флегматично и не приказывает мобилизовать и выдвинуть к Датским проливам весь наличный Флот Канала – ведь русские и боши проводят на Балтике совместные морские маневры, а это само по себе уже «ужас, ужас, ужас».

И этот «ужас, ужас, ужас», педалируемый газетами либерального толка, мешался с официальной точкой зрения: «спокойствие, только спокойствие», отчего в мозгах у англичан случилось ужасная какофония. А тем временем, пока британская пресса закатывала истерики и контристерики, целых три дня в окрестностях датского острова Борнхольм грохотали артиллерийские залпы и маневрировали эскадры. Таким образом русские и германские морские артиллеристы превращали в щепки учебные мишени, ну а попутно первые демонстрировали вторым чудодейственную силу систем центральной наводки, а механики показывали яростную мощь двигателей Тринклера, способных выдернуть корабль из самой гибельной ситуации.

А какой был восторг у кайзера Вильгельма, когда его на полном ходу прокатили на «Измаиле»! Один приказ адмирала Эссена – и русский отряд, только что двигавшийся на экономичном ходу, всего за несколько минут развил скорость в тридцать два узла и легко ушел от сопровождающих его германских крейсеров. Тяжелый ровный гул двигателей Тринклера, приглушенно вырывающийся из-под палубы, форштевень, подобно ножу режущий волны напополам, корма рейдера, севшая во вспененную воду по самую палубу и длинная мутная полоса кильватерного следа позади… Потом этот восторг перепечатали германские газеты, и уже через сутки он отозвался новой истерикой на Туманном Альбионе. Вот так, без малейшего участия российской пропаганды, рейдерской бригаде адмирала Эссена была создана специфическая слава будущего жупела британской империи. И ведь его корабли никого не трогали, всего лишь переходили на новое место службы, попутно устроив учения с дружественным германским флотом.

Но все когда-нибудь кончается, закончились и русско-германские учения. Отгремели залпы, осела взбаламученная вода, кайзер Вильгельм отбыл к себе в Данциг, а русские корабли двинулись дальше, к Датским проливам, где они, несомненно, должны были попасться на глаза британским шпионам. Визит в Копенгаген – это еще не криминал, тем более что датские Глюксбурги, как уже говорилось ранее, приходятся ближайшей родней правящим в России Романовым. Бог его знает – может, после официального визита на флагман отряда короля и кронпринца русские корабли развернутся на шестнадцать румбов и вернутся на Балтику? А иначе что им еще тут делать, ведь, судя по вымпелам, никого из официальных лиц или представителей семейства Романовых на их борту не имеется…