Война за проливы. Призыв к походу

При этих словах он грустно улыбнулся, по-прежнему глядя куда-то сквозь меня. Очевидно, в этот момент его глаза наблюдали те апокалиптические видения, о которых он мне только что рассказывал. Огромную страну, корчащуюся в дыме пожарищ, где брат пошел войной на брата, сын на отца и отец на сына… Страну, где едят младенцев, а взрослого человека могут убить за кусок хлеба или за то, что он заговорил не на том языке. И только европейские армии, по мнению моего мужа, смогут усмирить эту воинственную дикость, неосторожно выпущенную на свободу царем-антихристом.

Но я ничего не могу с собой поделать – я действительно скучаю по России… Это, можно сказать, моя тайная слабость, которую я стараюсь никому не показывать. Но к ностальгии примешивается и еще кое-что. Это такое неприятное чувство, как будто мы стараемся обмануть самих себя. За четыре года эмиграции множество людей побывало у нас дома. Большинство из них были наши петербургские знакомые, такие же «добровольные изгнанники", как и мы. При общении с ними, критикующими положение на оставленной родине, чувство самообмана еще усиливалось: ведь становилось ясно, что и эти люди тоже стараются убедить себя, что они поступили правильно, когда бросили все в далеком Отечестве и, спасаясь от вымышленной опасности, с далеких берегов Невы примчались сюда, на берега Сены… Мы боимся императора Михаила точно так же, как маленькие дети боятся Буку, живущего под столом. Он для нас – не реальная угроза, а символическое воплощение нашей никчемности и ненужности… Мы уехали, а Россия от этого не погибла, не распалась в прах и не превратилась в воплощение ада на Земле. Поэтому те, кто послабее духом, уехали обратно, как я уже говорила. Остались только самые упрямые и те, кого в России никто не ждет…

Вести, что приходят из нашего бывшего Отечества, неизменно вызывают у нас бурные обсуждения. Примечательно то, что большинство эмигрантов выехало в тот же год, что и мы, ну, может быть, немного позже; и после этого – словно отрезало. И даже более того – многие решили вернуться назад… Иногда от наших друзей в России даже приходили письма… Письма порой совершенно удивительного содержания. Некоторые из них, что не носили сугубо личного характера, я читала вслух перед теми, кто собирался у нас, и после этого каждый мог высказать свое мнение. И опять мы старались убедить себя в том, что мы все сделали правильно, что, скорее всего, наших знакомых заставили написать такие письма, что их в подвалах Новой Голландии пытало ужасное ГУГБ, и так далее и тому подобное… Миллион причин найдется для того, чтобы опровергнуть полученные сведения, и ни одной для того, чтобы им поверить.

Я же, на людях придерживаясь того же мнения, что и остальные, наедине с собой испытывала мучительные сомнения. Не напрасно ли мы покинули Россию? Ведь, судя по всему, те, кто там остался, сейчас переживают как раз ту «революцию духа", о которой я так любила рассуждать. Правда, она, это революция, сильно отличается от той, которую я себе представляла… Но тем не менее это истинная революция – переворот в сознании, отторжение всего лишнего и отжившего, всего того, что мешает ощущать себя на своем месте, осознавать свое место в мире и полезность обществу…

Страна семимильными шагами движется куда-то вперед, а мы, охваченные детским страхом и сомнениями, просто боимся заглянуть за поворот истории и углядеть там грядущее царство Господне, а отнюдь не царство Антихриста, как об этом твердит мой муж… Или, быть может, мы просто наивно ждем, что нас начнут уговаривать вернуться, говоря, что без нас никуда, что культура умирает и только мы способны придать ей новую жизнь… Но думаю, что все надежды на это тщетны. Никто не поманит нас ни в какую новую жизнь. Мы сами отторгли себя от той России, и теперь она стремительно удаляется от нас, как пароход-трансатлантик от выпавшего за борт пассажира. И сколько ни кричи, сколько ни размахивай руками – никто не заметить твоих ужимок и страданий и не бросит спасительный круг…

12 марта 1908 года. Вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Министр иностранных дел действительный тайный советник Петр Николаевич Дурново.

Сразу после завершения своего большого балканского вояжа через Болгарию, Грецию, Италию и Сербию, прямо с Варшавского вокзала министр иностранных дел направился в зимний дворец на аудиенцию к императору Михаилу Второму. Сначала дела, а уж потом домой, отдыхать с дороги. Такие вот порядки завел в государстве суровый император Михаил, и за их нарушение могли наказать любого чиновника, даже самого высокого ранга. Впрочем, Петру Николаевичу такой стиль руководства даже нравился, ибо он сам был из породы трудоголиков, буквально женатых на своей работе.

Еще с дороги Дурново послал государю телеграмму с уведомлением о своем прибытии, – и на вокзале прямо у поезда его ожидал новомодный автомобиль Руссо-Балт «Люкс», блестящий темным лаком кузова и хромированными металлическими деталями, при шофере и при флигель-адъютанте, приданном для сопровождения особо важной особы. Недолгая поездка на тихо урчащем мягком агрегате (по сравнению с которым германские авто господина Даймлера просто телеги с мотором) – и вот уже Петр Николаевич, при одном саквояже, быстрым шагом поднимается на второй этаж Зимнего дворца. Остальной багаж будет ждать в авто, которое отвезет его домой сразу после завершения аудиенции. Вроде мелочь для такого высокопоставленного чиновника как министр иностранных дел, а все равно приятно.

Император Михаил, по своему обыкновению, не заставил гостя ждать и минуты. Если встреча была предварительно назначена, то посетителя всегда принимали сразу, без задержек, и в большинстве случаев (когда вопрос был решен) так же, без задержек, выпроваживали. Разговоры не о делах император мог позволить себе только со своим ближайшим окружением, попасть в которое для человека со стороны было непросто. Петр Николаевич в ближний круг входил, поэтому, вместо сухого кивка (означавшего, что посетителя заметили и он может начинать говорить), ждало достаточно дружеское рукопожатие императора и приглашение присесть в одно из кресел, в то время как Михаил Второй утвердился за своим рабочим столом.

– Итак, государь, – сказал Петр Николаевич, переведя дух, – свершилось. Балканский союз при участи России создан, и все его члены согласны на выдвинутые вами условия. Некоторые даже очень согласны – как, например, сербский король Петр Карагеоргиевич, который у меня разве что с руки не ел.

В ответ на эти слова император загадочно улыбнулся. Три дня назад из неофициального балканского вояжа вернулся капитан Бесоев, который тоже побывал здесь, в Готической библиотеке, с самым подробным докладом. Поэтому император знал, с чем (или, точнее, с кем) связана такая приторная покладистость сербского короля. Закулисные силы, которые крутят им будто марионеткой, приняли предложение, переданное через Николая Бесоева и решили, что от таких подарков, как Воеводина, Далмация, Хорватия, Словения, а также Босния с Герцеговиной, просто так не отказываются. Да и не просто так тоже не отказываются, особенно потому, что в одной руке у посланца русского царя был пряник, а в другой – тяжелая дубина. Против русской армии, случись такая коллизия, сербские солдаты воевать не будут, в лучшем случае разойдутся по домам, в худшем – повернут штыки против пославших их на эту войну. Против болгарской армии они воевать будут, а вот против русской нет. Также и болгары будут воевать с кем угодно – с румынами, сербами, греками, турками, – да только не с русскими. В этом смысле картина в Болгарии аналогичная, но об этом немного позже.

Правда, во втором раунде переговоров капитан Димитриевич «выпросил» для Сербии право на оккупацию Косова и Албании, но полномочия пообещать нечто подобное Бесоеву были даны заранее. Во-первых – создавать независимое албанское государство со всем последующим через это геморроем император Михаил не собирался изначально. Ты сейчас это разрешишь, а за сто лет людоеды, подобные Хашиму Тачи, так расползутся по окрестным землям, что потом потомки и не будут знать, как загнать этого зверя обратно. Нет уж, паровозы надо давить, пока они еще чайники, а албанцев – пока они не вышли из тени турецких оккупантов. Да уж, нелегка будет в мире царя Михаила судьба народов, успевших испортить себе карму в нашей истории… Во-вторых – сербам надо было показать, что Россия тоже пошла навстречу их пожеланиям, поэтому изначально было предложено меньше, чем собирались отдать в итоге.

Впрочем, министр Дурново правильно истолковал эту усмешку императора.

– Король Петр, – со вздохом сказал он, – пожаловался мне, что один из ваших посланцев недавно встречался с местным серым кардиналом, офицером сербского генштаба по прозвищу Апис, и что после той встречи этот Апис и его приятели так загорелись идеей отвоевания земель у Австро-Венгрии, что ведут себя как коты, нанюхавшиеся валерьянки.

– А как же иначе, – ответил император, – ведь своими силами, воюя против Австро-Венгрии один на один, сербская армия не продержится и недели. Пусть империя Франца-Иосифа дряхла, но этот монстр, несмотря на всю свою дряхлость, способен раздавить маленькое сербское королевство, просто упав на него всем своим весом.

– Король Петр все понимает и согласен на все ваши условия, – сказал Дурново, – но он уже не молод и предлагает, чтобы всеми делами подготовки государства к войне занимался его старший сын королевич Георгий, которому он согласен даровать для этого титул принца-регента, исполняющего обязанности короля, уступив фактическую власть молодому поколению…

– Так, Петр Николаевич, – хмыкнул император, – а почему именно Георгий, позвольте узнать, а не младший принц Александр, который считается любимчиком родителей и того же не называемого в Сербии вслух господина Аписа? Разница в возрасте между мальчиками всего год, и большого различия в их дееспособности не существует…

– Королевич Георгий, – ответил Дурново, – это, конечно, малоприятный экземпляр человека, вспыльчивый и импульсивный, но, в отличие от брата, он прост в общении и совершенно честен с собой и окружающими людьми. Выплеснув эмоции, он быстро отходит от вспышки гнева и совершенно искренне извиняется перед обиженным человеком. В силу этого он любим простонародьем и большинством своих родственников, которые за эту честность и простоту готовы простить ему все. Зато его брат Александр совершенно по-балкански себе на уме: сегодня он с улыбкой пожимает вам руку, а завтра с той же легкостью воткнет нож в спину.

– Я вас понял, Петр Николаевич, – согласился со своим министром император, – Георгий так Георгий. Так даже будет лучше. Надо телеграфировать королю Петру, чтобы тот поскорее передал своему старшему сыну полномочия принца-регента и проездом через Софию отправил его к нам в Санкт-Петербург. Нам будет о чем с ним поговорить, да и без сербско-болгарского договора о союзе не обойтись.

– Болгарский князь Фердинанд, – сказал Дурново, – весьма прохладно отнесся к идее Балканского союза. Он говорил, что опасается враждебного отношения Австро-Венгрии, но, кажется, в его словах была большая доля лукавства, ибо с самого начала он являлся креатурой императора Франца-Иосифа, отклоняясь от этой позиции только для получения разного рода политических и финансовых дивидендов.

– Понятно, – сухо кивнул император Михаил и тут же поинтересовался: – а как там обстоят дела у господина Малинова?

– Господин Малинов, – ответил Дурново, – цветет и пахнет. Тихий заговор против князя Фердинанда имеет все основания на успех, но только в случае, если тот явно покажет свою зависимость от венской политики, а не только выскажет ее в приватной беседе с иностранным дипломатом. Вот тогда и можно будет спустить на него с цепи всех псов.

– Так значит, – уточнил император, – князь Фердинанд отказывается заключать соглашения в рамках запланированного нами Балканского союза?

– Нет, в принципе он согласен, – ответил Дурново, – но требует согласия на эту акцию не только Вены, но и Берлина, Рима, Парижа и Лондона – то есть тех держав, которые, помимо России и Турции, были участниками злосчастного для нас Берлинского конгресса.

– Ну что же, – хмыкнул император Михаил, – на нет и суда нет, а есть, как говорит господин Тамбовцев, Особое Совещание. Впрочем, Петр Николаевич, к Болгарской теме мы с вами еще вернемся, после устранения столь неожиданно возникших препятствий… Что же касается дурацкого Берлинского трактата, то его давно пора аннулировать в связи с неисполнением Турецкой империей обязательств по предоставлению равных прав подданным султана христианского и мусульманского вероисповедания. Год сейчас у нас сейчас не тысяча восемьсот семьдесят восьмой, и оглядываться на мнение Европы мы больше не будем. Впрочем, по завершению Балканской войны аннулирование Берлинского трактата де-факто произойдет в любом случае, а вам, дипломатам, надо будет только оформить это…

Император еще говорил о Берлинском трактате, а Петр Дурново уже подумал, что напрасно князь Фердинанд был так неуступчив. Ведь, согласившись на первоначально ни к чему особо не обязывающую договоренность, в дальнейшем он мог бы претендовать на почетную добровольную отставку и прожить остаток дней где-нибудь в Швейцарии или на юге Франции… Но теперь все будет совсем не так. Скорее всего, император Михаил потерял интерес к решению этой проблемы дипломатическими средствами только потому, что решил передать это дело в заграндепартамент ГУГБ, который еще с иронией называют «департаментом активной дипломатии». А эти суровые мужчины, фанатично преданные России и ее императору, исповедуют принцип «нет человека – нет проблемы». Бедный, бедный Йорик; тьфу ты, бедный Фердинанд… Впрочем, все еще может измениться, поскольку император не склонен принимать такие решения с налету; возможно, Фердинанду дадут возможность изменить свою позицию по вопросу Балканского союза и спасти тем самым свою жизнь.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что мысль об устранении болгарского князя Фердинанда пока даже не приходила в голову императору Михаилу. Слухи о его кровожадности и мстительности были слегка преувеличены в репутационных целях, но на самом деле акции с летальным исходом случались довольно редко – только, как говорится, в крайних случаях. А случай пока еще был еще далеко не крайний. Просто требовалось немедленно отдать Александру Васильевичу Тамбовцеву команду, чтобы все тот же заграндепартамент ГУГБ по всем фронтам начал давление на князя Фердинанда с целью вынудить его либо присоединиться к Балканскому Союзу, либо отречься от престола и выехать в Швейцарию, Францию, Англию или к черту на кулички… Сказать честно, в штате этого заграндепартамента журналистов и распространителей слухов было гораздо больше, чем ликвидаторов, а сам глава ГУГБ, по второй профессии являвшийся именно журналистом, был мастером применения печатного и непечатного слова.

Впрочем, не Болгарией единой был жив Балканский союз. Помимо этого капризного славянского дитяти, которого требовалось еще уговаривать сделать то, что должно пойти ему на пользу, существовала еще такая маленькая и гордая страна как Греция – со всех сторон битая турками, но тем не менее донельзя спесивая. В Афинах, фигурально говоря, хотели купить корову, но не имели денег даже на кошку. Послушать тамошних политиканов – и никакая помощь им не нужна, и они сами разобьют отсталую турецкую армию и возьмут себе и Фракию, и Македонию, и Проливы, и Смирну, и Кипр, и вообще всю Малую Азию…

А по факту греческая армия десять лет назад попробовала повоевать самостоятельно – и получила от турок жестокую порку. Причины того поражения были как в численности противоборствующих сторон, так и в их организации и боевом духе солдат. Во-первых – не полностью мобилизованная турецкая армия вдвое превосходила полностью мобилизованную греческую. Во-вторых – у турок организацией армии занимались немецкие специалисты, приведшие ее в боеспособное состояние, а у греков генералитет, офицерский корпус и даже солдаты погрязли в политике, при этом в ходе мобилизации около сорока процентов резервистов уклонились от призыва. Результат был закономерен: турки просто стоптали греческую армию, которой удалось избежать окончательного поражения лишь благодаря заступничеству великих держав. И такие люди надували щеки перед российским министром иностранных дел…

Впрочем, как рассказал императору Петр Дурново, исполнив под воинственные там-тамы обязательную программу и показав гостю, какие они великие, гордые и умные, греческий король Георг Первый, кронпринц Константин и начальник генерального штаба греческой армии генерал-лейтенант Константинос Сапундзакис снизили тон и заговорили более вменяемо. Кстати, греческий премьер-министр Георгиос Феотокис, запомнившийся грекам только ростом налогового гнета и тотальной экономией на гражданских статьях бюджета ради усиления армии, на этой конференции говорил больше всех; хотя, будучи профессиональным политиканом, меньше всех понимал в обсуждаемом вопросе. Желающие могут посмотреть, с какой частотой сменяли друг друга греческие премьеры в означенный период, когда выборы следовали за выборами, как раскаты грома во время весенней грозы.

Для императора Михаила Греция имела особое значение еще и потому, что королем там сейчас числился его родной дядя из династии Глюксбургов, старший брат матери, женатый, между прочим, на великой княгине Ольге Константиновне, внучке Николая Первого. Это значило, что по отцовской линии сын короля Георга, кронпринц Константин, приходился ему двоюродным братом, а по материнской линии – троюродным. Как пелось в известной песне: «какой ни есть, а все ж родня…». Вечная проблема взаимодействия богатых и бедных родственников. Причем если король Георг, как чистокровный датчанин, вел себя с русским министром иностранных дел по-скандинавски сдержанно, то родившийся и воспитывавшийся в Греции кронпринц был уже значительно оживленнее, а уж премьер Феокотис и генерал Сапундзакис вели себя и вовсе на грани фола.

Особенно сильные эмоции полыхнули тогда, когда Петр Дурново от имени российского императора потребовал, чтобы греки перестали засылать в Македонию банды своих головорезов-македономахов (дословно: борцов за Македонию) занимавшихся истреблением негреческого (в основном болгарского) населения, и вообще перестали зариться на эту провинцию Турции, которой суждено стать Западной Болгарией. Дело там дошло до того, что защитником болгарских поселян выступила турецкая армия, гонявшая македономахов и в хвост и в гриву. В греческой истории эти люди были поданы в качестве борцов за свободу и территориальное единство Греции, но на самом деле были такими же жестокими убийцами, как и западноукраинские националисты из отрядов ОУН-УПА. Обычное, в общем-то, дело – греческие боевики режут болгарским крестьянам головы, а вполне уважаемые политики в чистеньких и отглаженных деловых костюмах и генеральских мундирах оказывают им покровительство и организуют дипломатическое прикрытие.

А в основе всего этого безобразия лежала совершенно ложная теория, объявившая государством-предшественником современной Греции… Византийскую империю, в которой большую часть времени ее существования государственным языком был не греческий, а латынь. Даже в далекие античные времена греки предпочитали селиться в приморских местностях и свои колонизационные походы осуществляли не с помощью телег, запряженных быками, а на морских кораблях. Впрочем, если у людей нет своей собственной славной истории, то они способны выдумать и не такое… одно только плохо – ведь из-за ложных исторических измышлений часто льется кровь и гибнут люди. Гибнут в том числе и остающиеся во власти турок малоазийские греки. Война 1897 года уже стоила им одной жестокой резни (ибо по-другому турки на такие эксцессы реагировать не умеют), и в следующих войнах количество невинных жертв со стороны христианских подданных султана может возрасти многократно.

Одним словом, обстановка на переговорах дошла уже до точки кипения, когда король Георг Первый, до того сдержанно помалкивающий, осадил премьера Феокотиса и генерал Сапундзакиса, а потом тихо спросил у Петра Дурново, насколько серьезно это требование для императора Михаила.

– Очень серьезно, – ответил тот, – у него сердце разрывается смотреть, как болгары, сербы и греки – народы, одинаково исповедующие православие и одинаково пострадавшие от турецкого ига, – собачатся между собой будто злейшие враги, в каждодневной суете забывая о христовых заповедях.

Кроме того, русский министр иностранных дел напомнил, что неубитую корову Македонию можно компенсировать такой же неубитой коровой Смирной, с другими территориями, на которых преобладает греческое население, в том числе и островами Архипелага. Против их обретения мой император возражать не будет, а напротив, поможет Греции дипломатически и военным путем (например, прислав в средиземное море боевую эскадру). А если где-то поблизости от будущего театра военных действий хотя бы случайно мелькнет перископ подводной лодки, то даже флот владычицы морей будет вести себя потише, ибо не захочет нарываться на еще одну Формозу.

Одним словом, договорились, что греки сменят претензии на Македонию желанием овладеть как Смирной в частности, так и всем средиземноморским побережьем Малой Азии в общем. Исключение из этого правила – зона Черноморских Проливов, которая отходит России; и это не обсуждается…

На этой оптимистической ноте высокие договаривающиеся стороны решили, что этого достаточно и можно подписать рамочное соглашение о намерениях, которому еще предстоит стать полноценным договором. При этом в соглашении четко прописана преступность террора против гражданского населения любых областей, неважно кем являются жертвы: греками, болгарами, сербами или турками…

– Очень хорошо, Петр Николаевич, – до конца дослушав повествование Дурново, сказал молодой Император, – вы сделали все как я просил, и теперь заслужили отдых. Ступайте и помните, что когда вы мне понадобитесь, то я за вами обязательно пошлю. А сейчас – до свиданья.

16 марта 1908 года. Полдень. Пролив ЛаМанш (Канал), на траверзе Дувра, мостик линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

Первый лорд Адмиралтейства адмирал Джон Арбенотт Фишер стоял рядом с королем Эдуардом на мостике своего любимого детища, на полной скорости в двадцать пять узлов стремительно рассекающего серые воды Канала. Король просто наслаждался морской прогулкой, мелко вибрирующей под ногами палубой, бьющим в лицо ветром и, самое главное, тем, с какой легкостью творение британских кораблестроителей под хмурым мартовским небом вспахивает морские волны, разваливая их на две половины острым атлантическим форштевнем, будто гигантским плугом. А если обернуться назад и посмотреть за корму, то становятся видны и длинный кильватерный след из вспененной воды, и рассеивающийся вдали гигантский жгут черного дыма, тугими струями бьющий из двух огромных труб. Замечательная и радостная картина торжества гения британских инженеров-кораблестроителей и трудолюбия британских рабочих. Ну какое еще зрелище, кроме воплощенной в металл военно-морской мощи, может сильнее порадовать монарха самой сильной морской державы мира…

Зато у адмирала настроение было не самым веселым. Недавно британской военно-морской разведке удалось получить данные ходовых испытаний русских скоростных линейных крейсеров типа «Измаил», вступивших в строй спустя год после «Дредноута». Если агент все правильно понял и сам ничего не переврал, то скорость этих русских монстров, вооруженных девятью десятидюймовыми орудиями улучшенной баллистики, на полном ходу составляла тридцать узлов, а на каком-то там форсаже все тридцать два. И в то же время стало известно, что германцы уже спустили на воду и спешно достраивают прототип своего тяжелого линейного корабля. Монстр, водоизмещением вдвое превышающий «Дредноут», закованный в тяжелую непробиваемую броню и вооруженный двенадцатью четырнадцатидюймовыми орудиями.

И главное, что удалось выяснить британской разведке: русские крейсера – убийцы торговли, и бредовые монструозные порождения сумрачного тевтонского гения оснащаются электромеханическими системами центральной наводки, произведенными на петербургской фабрике Гейслера. У «Дредноута», между прочим, системы центральной наводки пока нет, и предвидится она не раньше двенадцатого года. И вообще, Дредноут и пять его систершипов, находящихся в состоянии достройки, фатально отстают от русских кораблей в скорости, и в то же время уступают германцам в бронировании, весе бортового залпа и качестве управления огнем – что сводит к нулю их боевую ценность. Ну, может быть, не совсем к нулю, но война с Континентальным альянсом при таком раскладе делается задачей проблематичной и весьма затратной. Уже сейчас сражение британского флота (главные силы которого сконцентрированы в Метрополии) с объединенным флотом континенталов не сулит владычице морей ничего хорошего, даже если не учитывать те два подводных корабля из будущего, которые русский император ловко прячет в своих полярных базах. Возможно, у них закончился технический ресурс и русские больше не в состоянии поддерживать их боеспособность; а возможно, это такая азиатская хитрость, призванная спровоцировать конфликт в тот момент, когда это понадобится русским.

Итак. В Британском адмиралтействе провели серию тактических игр, и даже без учета действий подводных кораблей из будущего получили весьма печальные результаты. Пока семнадцать броненосцев главной британской линии будут безуспешно перебрасываться снарядами с таким же количеством германских и русских броненосцев, три «Измаила» издали забьют «Дредноут» градом десятидюймовых снарядов улучшенной баллистики, после чего примутся за ослабленные в силу повреждения корабли главной линии. Охват головы колонны и кроссинг «Т», проделываемые многократно в силу подавляющего преимущества в скорости, поставят остатки британского флота в катастрофическое положение. А дальше все зависит от того, какое время года будет стоять на дворе. Зимой остатки британской эскадры, воспользовавшись быстро наступившей темнотой, скорее всего, сумеют оторваться от наседающего врага, а вот летом, с его длинными северными днями, потерпевший поражение флот, скорее всего, будет уничтожен до последнего корабля. И даже вступление в строй через год еще пяти кораблей этого класса не изменит соотношения сил, ибо русские к тому моменту введут в строй вторую троицу своих крейсеров-убийц, а германцы, если напрягутся, выставят в линию своего супермонстра, после чего гонку за морским могуществом можно будет начать сначала.

За последние три года адмирал Фишер уже много раз задавал себе вопрос – а может, он зря затеял постройку этих шести линейных крейсеров, боевая ценность которых может быть в любой момент обнулена угрозой из-под воды? А ведь в их постройку были вложены не только огромные деньги (выигранные в свое время им на бирже, а также выжатые Парламентом из налогоплательщиков), но и личный авторитет первого морского лорда. Вот и приходится врать, что скорость на испытаниях составила тридцать узлов, в то время как она не превысила двадцати пяти. Кроме того, в данных, переданных прессе для обнародования, также были завышены и толщина брони, и дальность ведения эффективного огня. Но в уме первый морской лорд держал именно реальные данные своего детища. Вложить огромные деньги, труд десятков конструкторов и тысяч рабочих – и в результате получить корабли, годные только для демонстрации флага в третьеразрядных странах… За такое и более знаменитые британские адмиралы безропотно шли под суд и на эшафот.

Впрочем, какой эшафот? Вскрыться вся эта афера может только в случае войны между Великобританией и Континентальным альянсом, в ходе которой случится очередная «Формоза», которая еще раз макнет королевский флот лицом в грязь. А если такой войны не будет (или пока не будет) то и скандал не состоится. Всегда же можно сказать, что только грозный флот Его Величества удерживает агрессивный Континентальный Альянс от объявления войны. Да и само оно, Его Величество, тоже категорически против войны с континенталами. Но, к сожалению, Великобритания – это не Россия, и даже не Германия, где монархи не просто царствуют, но еще и правят. А в Лондоне бал правят банкиры Сити, изнывающие от очередного кризиса, а также импульсивный идиотизм большинства депутатов палаты общин, воспитанных при предыдущей королеве Виктории. Миролюбие короля они объясняют тем, что у него в России дочь замужем за главным злодеем адмиралом Ларионовым.

Но король в Великобритании только царствуют, а правят в нем агрессивные идиоты, уверенные, что британского морского могущества (которого уже давно нет) вполне хватит для того, чтобы наказать Россию за дерзость и строптивость. По счастью, нынешний премьер-министр Соединенного королевства Генри Кэмпбелл-Баннерман, также является большим противником войны. Этот достойный преемник миротворца Гладстона на продолжении всех четырех лет с момента отставки консервативного кабинета Бальфура в полном согласии с королем делал все возможное, чтобы нормализовать англо-русские отношения. Однако этот пережиток прошлого века, которому в сентябре стукнет семьдесят два года, в последнее время сильно сдал. В кругах, близких к премьеру, ходят упорные слухи, что он хочет передать свой пост Роберту Асквитту, чтобы иметь возможность спокойно умереть*. С одной стороны, смерть от старости – это то, против чего бессильны даже сильные мира сего, а с другой стороны, Асквитт это не Кэмпбелл-Баннерман. Он обязательно поддастся воздействию господствующих в парламенте настроений – и тогда война станет неизбежна**, чего допустить нельзя.

Примечания авторов:

* В нашей истории Генри Кэмпбелл-Баннерман передал свой пост преемнику 3-го апреля 1908 года, а уже 22 числа того же месяца скончался «от долгой и тяжелой болезни».

** Опять же в нашей истории в цепочке премьеров Бальфур -> Кэмпбелл-Баннерман -> Асквитт -> Ллойд-Джордж наблюдалась странная закономерность:

Первый из них добился поражения России в русско-японской войне и подал в отставку сразу как только оно стало очевидно;

второй (возможно из лучших побуждений) привел Британию к улучшению отношений с Россией, в результате чего та была втянута в Антанту;

третий – создал все условия для развязывания Первой Мировой Войны и сдал свой пост преемнику-однопартийцу за три месяца до Февральской революции в России, произошедшей не без участия англо-французской агентуры;

четвертый – после свержения царя Николая произнес знаменитую фразу: «одна из Британии в этой войне достигнута», после чего организовал интервенцию на территорию вчерашнего союзника, а также был одним из главных действующих лиц, ответственных за Версальский мир, зачавший вторую мировую войну.

Таким образом Джон Арбенотт Фишер, знавший этих политиков лично, а не по страницам книг вполне мог спрогнозировать роль Роберта Асквита как премьера, который в будущем создаст условия, вынудившие Великобританию вступить в войну с Континентальным альянсом.

– Да, – ответил король, после того как адмирал Фишер изложил свою точку зрения, – войны допускать никак нельзя. Причем не только с Россией, но и с кем-нибудь еще. Мой русский зять все эти три с лишним года был достаточно откровенен со своей супругой, а уже она, как моя любимая дочь, регулярно пишет мне письма, делясь тем, что супруг счел возможным ей сообщить…

Сказав это, король на некоторое время отвернулся и застыл молча, вперив свой взгляд в далекую полоску горизонта, к которой устремлялся мчащийся на полной скорости «Дредноут». Потом он неожиданно резко развернулся к адмиралу Фишеру.

– Джон, – почти выкрикнул он, – я просто боюсь умирать! Пока я жив, войны не будет, ибо авторитет короля еще что-то значит в этой стране, но как только меня не станет, эти безумцы обязательно втянут нас в войну… Пойми, Джон – Британия сейчас находится на пике своего могущества, но это могущество далось ей предельным истощением всех сил. Наш главный ресурс не уголь, не железная руда и не окрестные моря, полные рыбы. Наш главный ресурс – народ Великобритании, во всех своих ипостасях от аристократии до простонародья. Именно он дает нам людей, которые несут на своих плечах пресловутое бремя белого человека, а на самом деле изо всех сил поддерживают могущество Великобритании.

Мы в своей самодовольной гордыне считали этот ресурс бесконечным, мы думали, что вместо героев убитых в морских битвах и на полях сухопутных сражений наши женщины родят нам достойных их потомков, но на самом деле это не так. Любой владелец тучных стад вам скажет, что если молодыми убивать лучших животных, сохраняя жизнь и позволяя размножаться худшим, то стадо с каждым годом будет хиреть, постепенно приходя в жалкий вид. Британия, если не брать в расчет колонии – очень маленькая страна с небольшим человеческим потенциалом. Каждая война уносит у нас лучших, которые гибнут молодыми, а их невесты потом умирают старыми девами, не оставляя потомства. Лучшие умирают, худшие воспроизводят себя в следующем поколении – и так раз за разом, от одной войны за другой. А сколько лучшего человеческого материала отняли у нас колонии! Мы дали жизнь Канаде, Австралии, Индии, Новой Зеландии и нашим заокеанским кузенам, у которых хватило дерзости и безумия освободиться от власти британской короны. Сколько нашей самой лучшей крови вытекло туда, распространившись по просторам огромного континента? Это были достойнейшие сыны нашей нации, потому что иные не смогли бы покорить такие огромные пространства. Но никто из их потомков, за редким исключением, не хочет вернуться обратно к родным зеленым английским холмам. Теперь они для нас – американцы, канадцы, австралийцы и новозеландцы, а отнюдь не англичане или шотландцы…

И вот теперь, когда Британия обескровлена и источена, когда у нее едва хватает сил на поддержание былого могущества и удержания в подчинении покоренных народов, когда наши плечи трещат от навалившейся на них невероятной тяжести, нам грозит совершенно ненужная война, вызванная тщеславием и утратившими силу политическими установками моей матери. Восточная война при относительно небольшом масштабе унесла более двадцати тысяч жизней лучших наших молодых людей, сожрала семьдесят миллионов полновесных фунтов, а полученные с нее политические дивиденды были, как бы это сказать, даже чуть меньше, чем никакими. Ибо – запомните, Джон, – ни тогда, ни сейчас Россия не угрожала британским интересам, и угрожать им в принципе не могла. Даже, напротив, цепь политических и экономических изменений, вызванных той войной, привела к тому, что британское могущество уменьшилось, а не возросло.

В любом случае следующая война, где бы она ни случилась, станет для нашего Соединенного королевства самоубийством. Ведь ее нельзя будет сравнить с войнами в Крыму и в Афганистане, или с войной за Капские колонии. Будут израсходованы миллионы фунтов, прольются реки английской крови; а в выигрыше, как всегда, окажутся те нации, что в войне не участвовали, или вступили в нее в последний момент, когда настало время делить добычу. Джон, вы можете мне верить, а можете не верить, но когда следующая война закончится, у нас уже не будет сил удерживать нашу империю, над которой никогда не заходит солнце, и она начнет разваливаться как бы сама по себе – только потому, что у нас уже нет достаточного храбрых и преданных солдат, способных защитить то, что завещали нам предки…

А потом наши выродившиеся потомки начнут завозить из бывших колоний разных магометан и прочих цветных, ведь в Британии закончатся не только солдаты и военные моряки, но и рабочие на шахтах, заводах, верфях и в доках. И появятся в старой доброй Англии такие места, куда не ступает нога белого британца и где не слышно английской речи. И в это же самое время наши заокеанские кузены будут только наращивать свою мощь – им-то ни с кем воевать не надо; и настанет тот день, когда они уже станут старшими партнерами, а мы, британцы, младшими. Пойми, Джон – не допустить такого исхода – самая важная наша задача, важнее ее ничего нет. Но не стоит надеяться на умников с Даунинг-стрит; иногда в погоне за разными призраками они становятся похожими на несмышленых щенков, которые готовы утопиться, лишь бы укусить отражение луны на поверхности воды. Ну и черт бы с ними, но вся беда в том, что тонуть они будут только вместе с нашей Британией…

Выговорившись, король снова отвернулся от первого морского лорда, уставившись неподвижным взглядом в море.

– Сир, – некоторое время спустя сказал адмирал Фишер, который слушал речь короля как зачарованный, – и вы думаете, что все, что рассказал вашей дочери адмирал Ларионов – в самом деле правда?

– Во-первых, Джон, – проворчал король Эдуард, – я же просил, когда мы наедине называть меня Берти*, а не глупыми словами типа «сир», «ваше королевское величество» и прочее. Этих обращений я и без вас прекрасно могу наслушаться от своих придворных. Они на них мастаки. Вас же я ценю как друга и надежного товарища, который никогда не пожалеет для меня доброго совета, хорошего анекдота или трубки, набитой табаком. Ну о последнем это так, я к слову.

Примечание авторов: * Полное имя короля Эдуарда VII Альберт-Эдуард, отсюда и сокращение Берти, которым пользовались его родные и друзья. Но его мать сочла имя Альберт слишком немецким, поэтому в качестве официального тронного имени избрала для него имя Эдуард.

– Хорошо, Берти, – склонил голову адмирал Фишер, – я исправлюсь. И, кстати, что там с «во-вторых»?

– Во-вторых, – ответил король, – вы не знакомы лично с адмиралом Ларионовым, а я знаком. Как-никак, он теперь один из ближайших моих родственников. По моему мнению, этот человек ни в коем случае не будет манипулировать своей семьей. Все, что он говорит моей дочери, это есть святая истинная правда, и ничего кроме правды. Тори очень чуткий человек и в любом случае распознала бы фальшь, под каким видом она бы ни была произнесена. Адмирал любит мою дочь и хочет сделать ее счастливой, и поэтому никогда не будет ей лгать… Кстати, Джон, а почему вы об этом спросили?

– Знаете, Берти, – сказал адмирал Фишер, – я хочу немного побыть адвокатом дьявола. Возможно, я буду задавать вам неудобные вопросы, но только для того, чтобы получше разобраться в сути предмета. Считайте, что это вопросы доктора своему пациенту.

– Ну ладно, Джон, – ответил король, – задавайте эти ваши вопросы, если считаете, что так будет лучше…

– Хорошо, Берти, – кивнул адмирал Фишер, – во-первых – если вы считаете, что адмирал Ларионов не лжет вашей дочери, то с какой целью он вообще поделился с ней этой информацией? Ведь Россия – соперник Британии по всем направлениям, и чем хуже будет Британии, тем лучше будет России.

– Адмирал Ларионов говорит, что это не совсем так, – возразил король, – если Британия исчезнет или впадет в полное ничтожество, то, как говорят русские, свято место долго пусто не будет. На нашем месте разведется такая дрянь, что даже чертям будет потом тошно. Кроме того, Британия сумевшая преодолеть внутреннее саморазрушение, изменится внутренне и будет пригодна для сосуществования с обновленной Российской империей. По крайней мере, адмиралу Ларионову очень хочется в это верить.

– Очень хорошо, Берти, – сказал адмирал Фишер, – теперь еще один вопрос. Скажите, вы и в самом деле верите, что мир будущего на сто лет вперед существует, или это какой-то морок, а адмирал Ларионов и вся его эскадра были созданы в нашем мире божественными или дьявольскими силами в момент возникновения его эскадры на траверсе Чемульпо?

– Думаю, – ответил король, – что мир будущего существует, хоть ничем не могу подтвердить свои измышления. Вы не были на кораблях этой эскадры, Джон, а я был. И на кораблях, и на людях там лежит некий отпечаток того иного мира, и когда Тори начала писать мне те самые письма, то я сразу понял, что они – правда от первого до последнего слова.

– Хорошо, Берти, – сказал первый лорд адмиралтейства, – давайте я тщательно обдумаю сказанное вами, и мы еще об этом поговорим. С налету такие вопросы не решаются.

– Да, Джон, – вздохнул король, – мы непременно поговорим об этом позже. И случится это сегодня вечером в вашей каюте за кружкой грога. А иначе я просто сойду с ума от беспокойства.

– Хорошо, Берти, – кивнул адмирал Фишер, – если вы так настаиваете, мы поговорим с вами сегодня вечером с глазу на глаз. А сейчас – слышите, как бьют склянки? Пока на обед, господа офицеры ждут. Многие из них потом будут рассказывать своим внукам и правнукам о том, как они обедали за одним столом с королем.

– Если у них будут внуки и правнуки, или они до них доживут… – вздохнул король, однако послушно направился за адмиралом Фишером в сторону кают-кампании. Поход походом, а обед по расписанию. Поесть король любил, и даже очень.

16 марта 1908 года. Вечер. Пролив Ла-Манш (Канал), на траверзе острова Уайт, адмиральский салон линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

Линейный крейсер «Дредноут» на данный момент являлся не только самым большим и хорошо вооруженным кораблем флота его Величества, но и самым роскошным, предназначенным для того, чтобы на его борту могли совершать зарубежные визиты как члены королевской семьи, так и другие официальные лица. Так сказать, совмещение приятного с полезным: и дипломатия, и стволами орудий партнеру по переговорам тоже погрозить не грех. Правда, если у партнера на это имеется адекватный ответ, эффект несколько смазывается. Ну да ладно. Не весь же мир состоит из САСШ, России, Германии, Франции и Италии, имеющих броненосные флоты. Есть страны и поменьше, для которых дипломатический аргумент в виде плавучего острова из стали с большими пушками будет весьма весомым.

Но одними пушками дипломатия не делается; партнера по переговорам, особенно если он ниже классом, давят еще и роскошью. В некоторых странах и места порядочного нет, куда можно зайти белому сагибу; и вот тогда переговоры с местным руководством проводятся на борту корабля флота Его Величества, на котором прибыл представитель Владычицы Морей. Поэтому адмиральский салон Дредноута блистал подобающей роскошью. Панели из дорогих сортов темного дерева, позолота, зеркала, хрустальные люстры, мягкие кресла и диваны и даже настоящий камин, как в аристократическом поместье, перед которым джентльмены, потягивая грог, могут обсудить свои дела. Помимо представительского эффекта, все это великолепие призвано было создавать комфорт и особо важному лицу, совершающему визит… Ну а сейчас в глубоких мягких креслах перед жарко пылающим камином с кружками горячего напитка в руках сидели сразу два таких особо важных лица.

Готовясь к вечернему разговору с королем, адмирал Фишер понимал, что таким образом старина Берти собирается ввести его в узкий круг Посвященных, которым известна сама Истина, а не только отбрасываемые ею причудливые тени. И при этом совершенно неважно, правят ли эти люди миром напрямую. У имеющих доступ к Истине возможностей воздействовать на ход событий всегда больше, чем у тех, кто лишен этого сокровенного знания. И предчувствие не обмануло адмирала. Расположившись в кресле и отставив в сторону трость, король Эдуард взял в руку кружку с горячим грогом (по сырой мерзкой английской погоде без него никак) и сказал:

– Ну что, старина Джон, поговорим?

– Поговорим, старина Берти, – ответил адмирал Фишер, – знаешь, в отличие от тебя, мне не повезло быть лично знакомым с адмиралом Ларионовым. Скажи, что это за человек и чего нам от него ждать, если между Континентальным Альянсом и Британией все же начнется война?

– Тогда, – криво ухмыльнулся король, – ты смело можешь считать себя мертвецом. Как говорят русские из будущего, в таком случае следует накрыться простыней и медленно ползти на кладбище. Медленно, это чтобы не создавать паники. А если серьезно, то… есть вещи, которые я тебе раньше не говорил, чтобы ты не наделал глупостей. На флагмане адмирала Ларионова, крейсере «Москва», было установлено шестнадцать ракетных снарядов предназначенных для поражения тяжелых броненосных кораблей вроде твоего «Дредноута». Дальность выстрела – триста морских миль. Вероятность поражения цели с первого выстрела – девяносто процентов. Один такой снаряд они в горячке первых минут после пришествия потратили на «Асаму», итого осталось пятнадцать. Джон! Вы не наклепаете столько железных коробок, набитых английскими матросами, чтобы перекрыть адмиралу Ларионову возможность топить их своими убийственными снарядами. Но и это еще далеко не все. Помимо больших снарядов первого ранга на флагмане, существуют еще снаряды второго ранга на крейсере «Адмирал Ушаков», а также целый ассортимент самодвижущихся мин различной убойной силы. Кстати, если вы надеетесь, что от самодвижущихся мин вас защитят противоторпедные сети, то должен сказать, что ваши надежды тщетны. Сети защитят вас не лучше фигового листка. Самодвижущиеся мины, состоящие на вооружении эскадры адмирала Ларионова, идут глубже осадки вражеского корабля и взрываются прямо под килем цели. Как они это делают, я не знаю, но этот факт вам смогут подтвердить наши офицеры, что присутствовали на эскадре адмирала Того, когда ее атаковали пришельцы из будущего.

– Ничего они не подтверждают, – угрюмо проворчал адмирал Фишер, – все произошло так быстро, что никто ничего не понял. Знаешь, Берти, бой у Порт-Артура не был похож на классическое морское сражение линейных эскадр, а скорее, смахивал на какое-то нападение банды американских индейцев на почтовый дилижанс, с поправкой на то, что стреляли не из винчестеров, а нападение осуществляли люди, имеющие огромный опыт в этом деле. Японские корабли взрывались и тонули, но не имели даже малейшей возможности огрызнуться в ответ.

– Я все знаю, Джон, – кивнул король, – в том числе и из первых рук. Но дело не в этом. Главное, что ты должен запомнить – русские, хоть местные, хоть из будущего, – не хотят нападать на Британию, но если наши политиканы все же заставят их воевать, они, ни минуты не сомневаясь, превратят нас в отбивную. Такой вот у них общественный консенсус. Кто на нас напал, тот сам виноват в своих несчастьях…

Немного помолчав, король Эдуард продолжил говорить, размеренно роняя слова:

– Джон, наши главные враги не в Петербурге и даже не в Берлине. С императором Михаилом мы вполне можем договориться, а кайзер Вильгельм не станет действовать без его одобрения, если, конечно, на него не нападут. На самом деле наши главные враги – в Лондоне, в Сити, Вестминстерском аббатстве и на улице Даунинг-стрит. Нашим политиканам и стоящим зав ними банкирам невозможно объяснить текущую обстановку, потому что истины, которые лежат в основе вещей, выше их понимания. И что хуже всего – с ними совершенно невозможно договариваться, так как при малейшей возможности получить прибыль или политическое преимущество перед партнером они будут действовать невзирая ни на какие соглашения.

– Знаешь, старина Берти, – ответил адмирал Фишер, – прибыли и политические преимущества – это достаточно ценные вещи, и я тоже был бы не прочь их получать. Вопрос только в том, какую цену придется заплатить за этот товар, и не будет ли эта цена чрезмерной.

– Вот-вот, Джон, – воскликнул король, – если бы у нас еще реально была возможность потрепыхаться, страна имела бы восполняемые людские резервы, а ее экономика меньше зависела от поставок из колоний, то я был бы первым, кто высказался бы за более агрессивную политику в отношении конкурентов. Но увы, чего нет, того нет. Как я тебе уже говорил, только длительный мир и кропотливая работа над ошибками предшественников могут помочь нам выкрутиться из весьма неприятной ситуации.

– Для того, чтобы поддерживать длительный мир, – тихо сказал адмирал Фишер, нужно начисто уничтожить партию войны, иначе никакого мира не будет. В противном случае меня ежедневно и ежечасно будут толкать под руку. А когда я проявлю неуступчивость, то возьмут и заменят на какого-нибудь болвана, вроде достославного адмирала Ноэля, который будет свято уверен в том, что раз у Британии теперь есть лучшие в мире линейные крейсера, то ему можно все. И вот тогда партия войны с радостным визгом наломает столько дров, что потом сто лет можно будет топить камин…

– К сожалению, Джон, как я уже говорил, – ответил король Эдуард, – Британия – это не Россия и не Германия, и я мало что могу сделать по этой части как монарх. Уже были прецеденты, когда король пытался взять себе немножко больше власти, чем ему положено по обычаю, но закончил свои дни на плахе. Нет, тут надо идти совсем другим путем…

Немного поколебавшись, король сделал большой глоток из почти остывшей кружки и продолжил: