Жена поэта (сборник)

Он подозревал, что Валя начнет предъявлять претензии, и защищался грубостью.

– Я желаю тебе здоровья, – сказала Валя.

– Все? – проверил Виля.

– Нет.

– А что еще?

– Успехов в работе и счастья в личной жизни, – добавила Валя.

Так обычно пишут в поздравительных телеграммах. Валя ничего не придумала нового.

– У меня день рождения зимой, – хмуро напомнил Виля.

– Я знаю. Просто я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– У меня планерка, – сказал Виля и положил трубку.

Ему было не по себе. Лучше бы Валя скандалила своим тонким голосом. От ее голоса Виля напрягался, твердел и становился непроницаем.

Валя продолжала ходить на работу, вести хозяйство, но была похожа на сомнамбулу. Все делала механически.

Валя соглашалась быть старой, несчастной, нелюбимой, но обязательно живой.

Что есть человеческие удовольствия? Еда, вода, секс, сон – все это связано с телом. А если нет тела, если его сжигают или зарывают в землю, то уходят и удовольствия. Что остается? Какая-то виртуальная душа, которую никто никогда не видел. Невыносимо жалко терять тело. Но еще жальче Машу. Что будет с Машей и ее ребенком? Они никому не нужны. Машино будущее пугало больше, чем ее собственное.

Валя не сомневалась: ее болезнь на стрессовой основе. Ненависть разрушает человека. Страдает сам источник ненависти, а не тот, на кого она направлена.

Что Виля? Проведет планерку и поскачет домой, к Мухиной под бочок. А вот она, Валя, будет существовать как сомнамбула, в отсутствии любви и в ожидании смерти.

Валя работала в утреннюю смену. Ее рабочий день подходил к концу.

В кабинет зашел Борис Крылов и положил перед Валей белый квадратный лист.

– Макарова велела передать, – сказал он. – Тут у тебя все нормально. Я посмотрел.

На Валю как будто вылили ведро ледяной воды. Перехватило дыхание.

– А когда тебе Макарова велела передать? – спросила она.

– Неделю назад.

– А почему ты сразу не отдал?

– А что торопиться? Все же нормально. Мастопатия. Это у всех, кто рожал.

– А Макарова не знала?

– Чего не знала? – не понял Крылов.

– Про мастопатию.

– Знала, конечно. Но перепроверила на всякий случай. Лучше «пере», чем «недо». Гипердиагностика.

Радость – это тоже стресс, который надо преодолеть, передвинуть в себе стрелку от минуса до нуля. Хотя бы до нуля. А уж потом на плюс.

Валя подняла глаза на Крылова и спросила:

– А зачем нужна такая пытка ожиданием?

– Если она пропустит рак, ты можешь подать на нее в суд или плюнуть ей в рожу как минимум. А если все в порядке, ты будешь целовать ей руки.

Ни плевать, ни целовать Валя не собиралась. Она медленно передвигала в себе стрелку с минуса на ноль.

– Ты сегодня какая-то другая, – заметил Крылов.

– Какая?

– Тормоз.

Осенний лес. По лесу бредет троица: Игорь, Марина и шофер Николай.

– Здесь. – Николай останавливается. – Вот дупло. Вон водокачка… Это здесь. Точно помню, – уверяет Николай.

– А труп где? – нервничает Марина.

– Не знаю…

– Как это не знаешь? Он что, ушел?

Шофер молчит растерянно.

– Наверное, он его не добил, – предполагает Игорь. – Разок ударил, и все. Парень оклемался и ушел. Так?

Шофер виновато молчит.

– Ты чем его бил? – допрашивает Марина.

– Шайбой, – тихо ответил шофер.

– Какой шайбой?

– Хоккейной. У сына взял.

– Хоккейной шайбой даже кошку не убьешь. Она легкая.

Шофер безмолвствует.

– Ты чего молчишь? – наступает Марина.

– А что говорить? Тяжело бить по живому. А ствола у меня нет, – оправдывается шофер.

– А деньги получать не тяжело?

Шоферу нечего сказать. Он стоит молча. К нему подходит Игорь и протягивает увесистый конверт.

– Ваши деньги, – объясняет Игорь.

Шофер растерянно смотрит на конверт.

– За что?

– За то, что ты его не убил. Ты нас спас.

– Как это? – не понимает шофер.

– Убить человека и жить дальше, как будто ничего не случилось… Это невозможно. А теперь мы будем жить.

Игорь обнимает Марину.

– Мы все забудем. И начнем жить сначала.

Марина плачет.

Шофер смотрит на конверт.

– Это мое? – проверяет он.

– Твое, твое. – Марина машет рукой.

– Так я пойду?

– Иди, – разрешает Игорь.

Шофер медленно отходит. Потом убыстряет шаг. Потом бежит, подгоняемый счастьем. Счастье – в конверте. Конверт – в кармане. Карман – в пиджаке. А пиджак – на нем, плотно прилегает к телу. «Можно жить дальше», – как сказал заказчик.

Рабочий день кончился.

Валя вышла на улицу. Вдохнула полной грудью. Посмотрела на небо. Небо было блекло-голубое, без облаков, заплаканное и милое, как личико ребенка.

Боже! Как давно Валя не поднимала голову и не смотрела на небо. Ходила, уткнув взор в землю, как свинья. Но свинья хотя бы ищет желуди, а Валя чего искала? Ненависть, как бревно в глазу, заслоняла весь обзор. Как много проскочило незамеченным…

Мимо нее промчалась кошка. Она неслась так, будто ею выстрелили. Почему бы это? Но тут же выяснилось: за кошкой гналась собака. Догнала, схватила за хвост. Кошка вырвалась, но хвост повис под углом. Неужели перекусила? Если да, то хвост отвалится через какое-то время. Кошка будет жить с коротким хвостом.

Некрасиво, но жизнеспособно. Ничему не мешает. Сама кошка не будет этого замечать. Какая разница, что там у нее за спиной?

Поздняя любовь

Валя

У Владимира Войновича было три жены.

Первая – Валя Болтушкина. Простая деревенская девушка. Работала маляром на стройке. А Володя в те далекие времена работал плотником на этой же стройке.

Володя окончил ПТУ (профессионально-техническое училище), овладел профессией плотника-краснодеревщика и даже не догадывался о своем высоком предназначении.

Его родители недооценивали сына. Отец – журналист, мать – учительница. Культурные люди. Им почему-то казалось, что Володя не способен к умственной работе. Пусть работает руками. Плотник – как раз для него.

Почему родители не видели в своем сыне яркие задатки? Может быть, потому, что Володя плохо рос, был маленького росточка и казался им недоделанным? Трудно сказать. Было другое время, другие нравственные ориентиры. Сталинская эпоха, людей сажали и уничтожали, и лучше было не высовываться, быть мелким винтиком. Легче затеряться и уцелеть. Отец-журналист это хорошо понимал.

Володя Войнович оказался хорошим плотником. На стройке его ценили.

Валя Болтушкина – круглолицая, милая, без амбиций. «Женское счастье – был бы милый рядом, ну а большего ничего не надо».

Валя родила мужу двоих детей: девочку и мальчика. Марину и Павлика.

Жили бедно. Володя каждое утро подходил к окну и рассматривал свои штаны: не протерлись ли они на заднице? Я об этом уже писала, приходится повторяться. Но что делать? Из песни слова не выкинешь.

Однако бедность, почти нищета не мешали Володе искать себя на литературном поприще. Он стал ходить в литературное объединение при Клубе железнодорожников, сокращенно ЦДКЖ.

Туда же впервые пришел и Булат Окуджава, которого никто не знал.

Володя запомнил самые первые стихи Булата: «Однажды тирли-тирли-тирли-тирли напал на дугу-дугу-дугу-дугу. И долго тирли-тирли, и долго дугу-дугу калечили немножечко друг друга».

Я думаю, «дугу-дугу» – это фагот, а «тирли-тирли» – флейта. Как талантливо! Все были молоды, искрили, и жизнь казалась бессмертной.

Володя начал писать свою повесть «Мы здесь живем». Его первым редактором и наставником стал его друг Камил Икрамов.

Камил – бухарский еврей. Высокий, благородный, значительный. Было очевидно, что он – узбек и при этом еврей. Две крови слились и подружились в его облике.

Отец Камила – знаменитый революционер, был расстрелян в тридцать седьмом году. Ни за что. Тогда это было нормально.

Отец – личность неординарная, и Камил унаследовал эту высоту.

Володя писал главы повести, Камил пропускал его прозу через свое сито, и в результате появилась повесть. Я не знаю, как она сейчас читается молодыми. Я ее восприняла как глоток солнца.

У Володи Войновича было голодное военное детство, нищая молодость, но все это не омрачило его восприятия жизни. Оно было радостным, солнечным, ироничным и глубоким при этом.