Давай притворимся, что этого не было

В день нашей свадьбы и у меня, и у Виктора было дурное предчувствие.

Мое дурное предчувствие было связано с тем, что мне только-только исполнилось двадцать два, я была совершенно незрелой и не имела ни малейшего понятия о том, как быть кому-то женой, – а еще, и это куда более важно, с моим нарядом (см. «двадцать два» и «незрелая»). По странной иронии судьбы, Виктор купил мне свадебное платье, которое я увидела в витрине проката свадебных платьев незадолго до его закрытия. Оно было неподобающего девственно-белого цвета, было украшено бисером и бантом и выглядело как свадебное платье, которое бы и принцесса Диана, и Скарлетт О’Хара назвали бы «полным перебором». Каждый из вздымающихся пышных рукавов был больше моей головы – казалось, они набиты газетной бумагой (подозреваю, это были воскресные выпуски «Нью-Йорк таймс»), а юбка на жестком каркасе с бесконечными оборками вынуждала меня следить, чтобы в радиусе двух метров от меня никого и ничего не было, потому что когда юбка прижималась к чему-то с одной стороны, то другая сторона тут же поднималась и била меня по голове. Она требовала большого внимания, была модной и чистой, как свежевыпавший снег, и я бы в жизни не выбрала это платье сама, но Виктор настаивал, что оно «прямо для меня», – это, как мне казалось, было не столько оскорбительно, сколько соответствовало его представлению о женщине, которой я могла бы однажды стать. Он в стольком ошибался, что я даже начала сбиваться со счета.

Дурные предчувствия между тем были не у меня одной. У Виктора они были связаны с тем, что за две недели до того у нас было, как я его называю, «очень неудачное свидание». Виктор же по-прежнему называет его «тот раз, когда ты меня чуть не убила»*.

* Примечание: теперь он называет его «первый раз, когда ты меня чуть не убила».

Но ведь не Виктор пишет эту книгу – главным образом потому, что он любит делать из мухи слона. Правда же заключается в том, что мы с ним в тот день поехали после заката кататься по пустынным сельским дорогам, и Виктор выглядывал змей. Целенаправленно. Он в тот год начал ими увлекаться и подрабатывал тем, что разыскивал змей, греющихся после наступления темноты на горячем асфальте пустых дорог, ловил их, укрощал, а затем продавал любителям змей. Он отлично распознавал самых безобидных и простых в укрощении змей и прислушивался к моему совету никогда не связываться с агрессивными ядовитыми змеями до тех самых пор, пока в тот вечер не увидел на дороге очень крупную гремучую змею, – казалось, что ее переехала машина. Виктор остановил пикап, и я сказала ему не выходить из машины, но он возразил, что змею явно раздавили, и попросил меня посветить фонарем, чтобы он мог убедиться, что змея умерла и не мучается. Я предложила просто еще несколько раз по ней проехаться, но Виктор посмотрел на меня так, словно я несу какую-то околесицу, и медленно вышел из машины. Я нерешительно открыла пассажирскую дверь, но не стала выходить наружу, а перегнулась через капот, уверенная, что поблизости лежат в засаде и готовятся напасть другие гремучие змеи. Виктор обернулся и посмотрел на меня с недовольством.

– Ну, иди уже сюда и принеси фонарь. Ты слишком далеко.

– О, нет, я в порядке, спасибо. Просто будь добр, вернись, на хрен, в машину.

Он смерил меня взглядом и покачал головой.

– Ну доверься же мне, – он встал на колени позади гремучей змеи. – Она мертва. Кажется, ей раздавило голову.

– Круто. А теперь возвращайся, на хрен, в машину.

Виктор не стал меня слушать, надел перчатку и взял пятиметровую гремучую змею за хвост.

– Принесем ее твоему папе. Наверное, он сможет – ОХГОСПОДИИИСУСЕ!

В этот самый момент «мертвая» гремучая змея принялась агрессивно набрасываться на ногу Виктора. В ту же секунду я (совершенно неслучайно) забилась обратно в машину, забрав с собой фонарь и оставив Виктора в кромешной темноте на заброшенной дороге, пока его пыталась убить гремучая змея, которую он держал в руках. Он заорал:

«ВЕРНИ ФОНАРЬ!»

– Я ГОВОРИЛА ТЕБЕ ТУДА НЕ ХОДИТЬ! – сердито завопила я, а затем (по какой-то причине) заперла в машине двери и закрыла все окна. Конечно, я беспокоилась за него и хотела ему помочь, но никак не могла отделаться от мысли, что он сам во всем виноват.

– ПРИНЕСИ ГРЕБАНЫЙ ФОНАРЬ, А НЕ ТО Я ЗАБРОШУ ЭТУ ЗМЕЮ К ТЕБЕ В МАШИНУ, – заорал он, и это было неожиданно: мало того, что его голос звучал слишком оживленно для умирающего от укуса змеи человека, так он еще и вообразил, будто я не закрыла в машине все двери. «Он так плохо меня знает», – подумала я про себя.

Я сделала глубокий вдох и напомнила себе, что хотя он и был тупым мачо, он был моим тупым мачо, так что я приоткрыла окно ровно настолько, чтобы просунуть в него руку с фонарем, и увидела, что Виктор все еще вполне себе жив и очень, очень зол. Как оказалось, хотя змея была жива, челюсти у нее были сломаны, так что прокусить кожу ей не удалось. Виктор посмотрел на меня полными ужаса глазами и избавил змею от мучений при помощи лопаты, после чего направился обратно к пикапу.

Спустя минуту Виктор перевел дыхание, но все еще с трудом контролировал свой голос.

– Ты бросила меня одного. В темноте. С живой гремучей змеей.

– Нет. Это ты оставил меня одну. В машине. Ради гремучей змеи, – возразила я. – Так что, полагаю, мы квиты.

Последовала долгая пауза, на протяжении которой он недоумевающе на меня смотрел.

– Но я тебя прощаю, – сказала я.

– ДА ТЫ ЧУТЬ МЕНЯ НЕ УБИЛА, – заорал он.

– Нет, – заметила я. – Это гремучая змея тебя чуть не убила. Я была лишь невольным свидетелем. Я хотела завести машину и переехать через змею, чтобы тебя спасти, но ты взял ключи с собой. Кроме того, я не умею ездить на механике. Так что я бы тоже в конечном счете умерла, только гораздо более медленной и мучительной смертью – от голода и палящего солнца. Раз уж на то пошло, это я должна злиться на тебя.

На самом деле я вовсе не злилась до тех пор, пока не начала себя защищать, но говоря все это, поняла, что абсолютно права. С этой точки зрения я, пожалуй, чуть не убила нас обоих, но Виктор был слишком недальновиден, чтобы это понять.

– Ты оставила меня одного. В темноте. С живой гремучей змеей, – шепотом повторил Виктор.

– Ну я в тебя верила, – ласково сказала я. Это одна из самых моих любимых фраз в спорах, потому что человеку сложно тебе возразить, не признав при этом, что твоя вера в него была совершенно неоправданной.

Я частенько использую этот прием. На самом деле прозвучало настолько убедительно, что я решила не останавливаться.

– Я знала, что ты сможешь справиться с этой змеей. Иногда нужно просто довериться.

Именно вера меня и спасала на протяжении всей недели, предшествовавшей нашей свадьбе. Лично я была в ужасе от такого количества внимания со стороны других людей, и мне хотелось просто сбежать с Виктором и пожениться в теннисных туфлях в Лас-Вегасе, где двойник Элвиса объявил бы нас мужем и женой, но Виктор был единственным ребенком в семье, так что его родители хотели настоящей свадьбы, поэтому я смирилась и просто плыла по течению. Я никогда не мечтала о пышной свадьбе, так что совсем не думала о традиции символической передачи огня домашнего очага посредством зажженной свечи и обеде в честь репетиции свадьбы. Мы с мамой смастерили фату при помощи клеевого пистолета, сетки и ободка с цветами, а торт купили в местном продуктовом.

Ни я, ни Виктор не были верующими, так что мои бабушка с дедушкой подкупили свою церковь, чтобы нам разрешили использовать их небольшую часовню. Церемония продолжалась целых двенадцать минут, поскольку мы попросили священника убрать практически все упоминания про Иисуса («Конечно же, Иисус приглашен, – объяснили мы священнику. – Просто мы не хотим, чтобы он выступал с длинной речью»). После этого у нас было двадцатиминутное свадебное торжество в подвале, который выглядел в точности так, как и должен выглядеть подвал, только еще более уныло.

Тем не менее в часовне, где мы оба сказали «да», ничто из этого, казалось, не имело значения. Важно было лишь то, что мы любили друг друга. И пока наша родня пробиралась к выходу из церкви, чтобы бросать потом в нас птичий корм, мы с Виктором спрятались за алтарем, и я заставила его пообещать мне, что он будет любить меня вечно.

– Доверься мне, – сказал он с надменной улыбкой.

Оглядываясь назад, я понимаю, что должна была попросить о чем-то более практичном, например: «Пообещай мне, что всегда будешь убирать кошачью рвоту в коридоре», или «Пообещай, что не будешь спрашивать “у тебя что, месячные?” посреди совершенно рационального спора, когда тебе нужно просто извиниться и перестать быть мудаком».

Но нет же, я была юной и наивной, хотела любви и старалась верить, что этого будет достаточно. Иногда нужно просто принять на веру.

Если бы вы нас не знали, то могли бы вообразить, что мы в этот момент кружимся на балу при свете свечей, а не стоим перед декоративным задником в фотостудии в торговом центре. Как бы то ни было, в колонках звучал Лайонел Ричи. Играла песня «Танцуя на потолке». Как будто бы даже торговый центр над нами насмехался.

Как же хорошо дома

Когда мы поженились, я начала работать в службе управления персоналом. Виктор работал с компьютерами. Мы купили небольшой домик семидесятых годов постройки в Сан-Анджело, том самом городе, где ходили в колледж. Дом быстро оброс множеством воспоминаний. Именно в этом доме я решила, что «Проблема 2000» – это, по сути, конец света, так что в канун Нового 2000 года наполнила ванну водой, чтобы нам было что пить, когда вода в кранах превратится в кровь, но мой кот не понял, что ванна полная, и плюхнулся прямо в воду, и вся вода от этого стала грязная. Виктор смеялся над моим негодованием, и меня это просто выбесило, потому что але! Я как бы делаю это для нас обоих. А потом он оставил меня одну дома, чтобы поехать проверить компьютеры на работе, и даже не зарядил для меня дробовик, прежде чем уехать. Когда он вернулся несколько часов спустя, я уже забаррикадировала дверь диванами, чтобы в дом не ворвались мародеры. Я слишком устала, чтобы раздвигать обратно всю эту мебель, так что просто сказала ему, что дверь не работает из-за проблемы 2000 и ему придется спать под машиной. В итоге ему удалось меня убедить в том, что никаких мародеров поблизости нет, так что я открыла окно, чтобы он смог забраться в дом.

Эти счастливые воспоминания и вертелись у меня в голове, когда месяц спустя Виктору предложили работу в Хьюстоне, и он оставил меня продавать дом. Он нашел для нас новое местечко и рассчитывал, что я приеду следом за ним в Хьюстон через неделю-другую, но как только у меня появилась возможность уехать из глуши, откуда я всю жизнь мечтала свалить, я тут же поняла, насколько сильно не хочу уезжать. Меня пугала одна только мысль о жизни в большом городе, и я сделала все возможное, чтобы дом не купили. Я парковалась так, чтобы загораживать знак

который установил Виктор, и говорила стучавшимся к нам в дверь людям (которые увидели размещенное Виктором в газетах объявление), что мы продаем дом, потому что «я просто не могу больше жить в доме, в котором произошло столь ужасное убийство».

Спустя шесть месяцев ожидания Виктор начал подозревать, что я специально тяну с продажей, и приехал забрать меня в Хьюстон, сказав, что дом просто будет стоять пустой, пока его кто-нибудь не купит. Он с недовольным видом вытащил из решетки радиатора моей машины знак «Продается» (я все свалила на несуществующих хулиганов, которые, как я убеждала потенциальных покупателей, скитались по окрестным улицам по ночам в поисках потерявшихся домашних животных, чтобы их сожрать) и водрузил его обратно. Два часа спустя в дверь кто-то позвонил, и Виктор продал дом какому-то случайному прохожему. Он планировал отдать его своей дочке с мужем и принялся мерить лужайку перед домом, на которой хотел поставить колодец желаний, чтобы «дорожка выглядела более привлекательной». Мне стало жалко наш дом почти так же сильно, как себя саму.

Проведя несколько месяцев в Хьюстоне, я поняла, что разница между двумя городами не так уж и велика, если не считать пробок и того, что мои родители не так часто без предупреждений появлялись у нас с мертвыми животными в кузове машины. К собственному удивлению, однако, я стала тосковать по этому. Виктор пытался меня убедить, что это все лишь новое приключение, в котором полно суши, музеев, культурных мероприятий и пугающих кофеен, и (прямо как это было с Уоллом) я, стиснув зубы, принялась просто терпеть, уверенная, что вскоре мы непременно уедем из Хьюстона и вернемся в Западный Техас. И с этой мыслью я и прожила все следующие десять лет.

Каждый раз, когда я приезжала погостить в Западный Техас, он немного менялся. Вместо бескрайних хлопковых полей постепенно вырисовывались отдельные земельные участки. Вместо старых тракторов появлялись новые. Катаясь по городу, я обнаружила, что на месте лавки с мороженым, в которой я когда-то работала, построили парковку. Каток был закрыт и заброшен, а на вывеске было полно пустых птичьих гнезд. Книжного магазина, где мы познакомились с Виктором, уже и след простыл, а дом моих бабушки с дедушкой продали вскоре после того, как они умерли. Каждый год чучельная мастерская моего отца разрасталась, пока не превратилась в настоящий бизнес, и на парковке возле дома моих родителей всегда была куча машин. Приехав однажды в гости, я была потрясена, увидев, что начальная школа, в которую я ходила каждый день, стала альтернативной школой для беременных подростков, а школьную площадку, с которой я не вылезала каждое лето, сровняли с землей. Вместе с сестрой мы прошлись по тому, что осталось от школьной площадки, и я взяла себе небольшой кусок гравия на память. Теперь, проезжая мимо школы, я смотрю в сторону, чтобы помнить ее такой, какая она была, со всеми этими опасными металлическими качелями и каруселями, которые в конце концов исчезли по всей Америке. От всего этого остались лишь воспоминания, по-прежнему эхом отдающиеся у меня в голове, – воспоминания о том, как ржавый скрип моих любимых качелей меня успокаивал, пока они качались, снова и снова, туда-сюда.

Однажды, когда мы с Виктором уже несколько лет жили в Хьюстоне, приехали на выходные к моим родителям, и моя мама с гордостью объявила, что в Сан-Анджело открылось «несколько новых кофеен», о которых все судачат. Мы поехали посмотреть, как я думала, на деревенские кофейни в ковбойском стиле, но вместо этого увидели огромный «Старбакс», который казался совершенно неуместным на фоне магазинов, которые ничуть не изменились со времен моего детства.

– Ох, слава богу, – сказал Виктор. – Наконец-то в Техас пришла цивилизация! – воскликнул он.

Меня это напрягало. Не то, что Виктор приравнивал карамельные фраппучино к приходу цивилизации, а то, что это был переломный момент, последняя капля, которая означала, что маленький городок, в который я всегда рассчитывала вернуться, канул в Лету – во всяком случае, в том виде, в котором я его помнила.

Позже, уже ночью, я сидела на пороге и разглядывала те же самые звезды, на которые смотрела в десять лет, мечтая посетить места, которые существовали лишь в моем воображении. Это были места вроде Египта или Франции, но Египта и Франции в представлении ребенка – тут были идеальные пирамиды на фоне теплого песка, Эйфелева башня, а еще нечто, которое люди называют «вином». Это были зрительные образы, мало связанные с настоящими местами, – и это было задолго до того, как я осознала, что география – это не просто красивые картинки и в других странах есть вещи, которые я в детстве не могла себе даже представить. Такие как политические беспорядки, дизентерия и похмелье.

В ту ночь я смотрела на те же самые звезды, и мне уже ничего этого не хотелось. Мне не хотелось ни Египта, ни Франции, ни каких-то других далеких стран.

МНЕ ПРОСТО ХОТЕЛОСЬ ВЕРНУТЬСЯ К ТОЙ ЖИЗНИ, КОТОРАЯ БЫЛА У МЕНЯ В ДЕТСТВЕ, ПРОСТО ПОБЫВАТЬ ТАМ, ПРИКОСНУТЬСЯ К НЕЙ И УБЕДИТЬСЯ, ЧТО ВСЕ ЭТО БЫЛО ПО-НАСТОЯЩЕМУ.

Виктор понимал, что я расстроена, но я не могла описать свое состояние так, чтобы это не звучало нелепо.

– Да пустяки, – сказала я. – Просто… Ты когда-нибудь скучал по месту, которого больше не существует? Месту, которое осталось только у тебя в памяти?

Он раскачивался вместе со мной в тишине на пороге, не зная, что ответить; наконец он обхватил меня рукой за талию и сказал, что все будет хорошо, а потом ушел в дом спать. На следующее утро он обнаружил меня все там же, в том же кресле-качалке, и встревоженно на меня посмотрел. Он ласково спросил:

– А ты готова сегодня ехать домой?

Я молча раскачивалась и впервые в жизни осознала, что это место больше не было моим «домом». «Дом» – это там, где мы живем с Виктором. Это было одновременно и пугающее, и познавательное откровение, и я сделала глубокий вдох, хорошенько подумав, прежде чем ответить.

– Да. Я готова ехать домой.

Я как будто одновременно поздоровалась и попрощалась, и Виктор уставился на бейсбольное поле, которое когда-то было хлопковым полем. Он тихим голосом сказал (словно самому себе), что воспоминания о местах, где мы бывали ранее, кажутся годы спустя куда более радужными, чем все было на самом деле, и я кивнула, удивленная, что он понимает куда больше, чем делал вид. Он был прав, но я не знала, лучше мне от этого или хуже. Что хуже – скучать по месту, которое было когда-то твоим домом, но теперь живет лишь у тебя в воспоминаниях… или же скучать по месту, которого никогда на самом деле не существовало? У меня не было ответа на этот вопрос, так что я просто зашла в дом, чтобы собрать вещи.

Чтобы ехать домой.

Несколько полезных записок, которые я расклеила по дому для своего мужа на этой неделе

• Дорогой Виктор. Это полотенце в ванной было мокрым, а ты оставил его на полу, и это при том, что это последнее чистое полотенце в доме. Я практически уверена, что именно так туберкулез и разносится. Я напишу об этом у себя в блоге на случай, если умру из-за твоей безответственности.

• Дорогой Виктор. В шкафу уже пять месяцев висит целая куча костюмов для химчистки. Ты работаешь дома. Какого хрена, Виктор?

• Дорогой Виктор. Почему вытирать блевотину за котом всегда приходится мне? Я что, не присутствовала, когда мы тянули жребий по домашним обязанностям? Потому что мне бы хотелось все переиграть. Кроме того, я в курсе, что ты всегда меняешь кошачий лоток, но делаешь ты это только потому, что моя ВМС[21] может в любой момент выпасть, и я могу случайно забеременеть, и потом заразиться этой болезнью беременных, которая разносится кошачьими какашками, и у нас родится ребенок без ручек или ножек. Ты этого хочешь, Виктор? Чтобы у нашего ребенка не было рук? Ты такой эгоист.

• Дорогой Виктор. Меня от тебя тошнит. Ради всего святого, объясни, почему просто не взять и выкинуть пустую коробку из-под пиццы после того, как ты доел? У тебя что, руки сломаны? Или у тебя какая-то неизвестная мне болезнь, из-за которой ты не видишь пустые коробки из-под пиццы?

• Дорогой Виктор. Ладно, я только что вспомнила, что последней ела пиццу, так что, наверное, это я оставила коробку. Тем не менее я оставлю эту записку, чтобы тебя проучить. Плохой, плохой Виктор.

• Дорогой Виктор. Мне не нравится, когда ты оставляешь пассивно-агрессивные комментарии к моим запискам. На самом деле пользы от них ровно никакой, даже наоборот. Они просто неприятные.

• Дорогой Виктор. Если ты еще раз оставишь полотенце на полу, я пырну тебя ножом.

• Дорогой Виктор. Нельзя просто доставать вещи из сушилки, не предупредив меня, и сваливать их в кучу на кровати. Когда я их нахожу, они обычно уже высохшие, и мне приходится наливать воду и засовывать их обратно, а потом еще раз запускать сушилку, чтобы разгладить складки, а потом доставать каждую вещь по отдельности и вешать ее. Это называется «метод», Виктор. Хватит меня осуждать.

• Дорогой Виктор. Нет, на самом деле я не умею пользоваться утюгом. Потому что у нас его нет. Разве ты этого раньше не замечал?! Сушилка у нас вместо утюга, Виктор. Кроме того, я бы предпочла, чтобы ты говорил со мной напрямую, а не кричал на меня через свои записочки. Записки нужно использовать в образовательных целях. А не чтобы рисовать непристойные карикатуры с тыкающими в меня руками. Кроме того, тыкают обычно указательным пальцем. Это основы тыкательного этикета.

• Дорогой Виктор. Я добавила отраву в один из продуктов в холодильнике. Удачи.

• Дорогой Виктор. Прости. Наверное, у меня просто ПМС. Понятия не имею, что со мной не так.

• Дорогой Виктор. Это было извинение, мудак ты этакий! Теперь в холодильнике отравлены два продукта. Потому что ты не умеешь принимать извинений.

• Дорогой Виктор. Мне так жаль, что тебе стало плохо. Клянусь, я просто пошутила про отраву в холодильнике. В смысле, я и правда оставила йогурт открытым на столе больше чем на полдня, но это все потому, что отвлеклась на мокрое полотенце на полу в ванной. Раз уж на то пошло, ты сам во всем виноват. Опять-таки приношу свои извинения.

• Дорогой Виктор. Я тебя, конечно, люблю, но от голода я немного слабею. Ты говоришь, что ничего не отравлял в холодильнике, но каждый раз, когда я что-нибудь кусаю, ты косишься и подозрительно хихикаешь, так что мне приходится это выплевывать. Могу только предположить, что так, наверное, чувствовал себя Ганди, когда ему нельзя было есть (подсказка: ему хотелось взяться за нож).

• Дорогой Виктор. Ладно, во-первых, ты не можешь знать наверняка, что Ганди специально устроил голодную забастовку. Насколько мне известно, он тоже пытался избежать отравления. Историю пишут выжившие, Виктор. А не те, кто умирает от голода, потому что их муж, возможно, отравил всю еду в доме. А хотя знаешь что? Все это отправится в мой блог, чтобы в том случае, если люди найдут мой истощенный труп, они могли добиться правосудия. Тебя ждет жестокая и стремительная расправа.

• Дорогой Виктор. Отлично, теперь у нас закончились стикеры. Я пишу это на полотенце, которое ты оставил утром на полу, потому что, судя по всему, мы теперь совершенно наплевательски относимся к полотенцам. Я пойду в магазин, чтобы купить еще стикеры, и я собираюсь есть отравленные крекеры прямо из коробки. Кроме того, кота вырвало в коридоре, и я не собираюсь за ним убирать. С меня достаточно, Виктор. И с кота тоже. Которого, я подозреваю, ты и отравил.

• Дорогой Виктор. Мы с котом уходим от тебя. Можешь оставить себе собаку. И еще я в итоге решила не идти в магазин за стикерами, потому что я с тобой больше не разговариваю, так что пишу все это на твоем полотенце для рук. Больше ты меня никогда не увидишь.

• Дорогой Виктор. Собака начала скулить, когда я сказала, что ей придется остаться с тобой, так что ее я тоже забираю.

• Дорогой Виктор. Да, на самом деле я держала в руках упаковку собачьих лакомств, когда говорила собаке, что она останется с тобой, однако я не думаю, что это имеет хоть какое-то отношение к ее реакции. Кроме того, у нас уже заканчиваются полотенца для посуды, так что это будет моя последняя записка.

• Дорогой Виктор. Ладно-ладно. Можешь оставить себе собаку. Я попыталась засунуть ее в машину, но она меня описала. Вы друг друга стоите. Я пишу это на собаке, потому что это касается ее. Кроме того, я не смогла найти орешки на закуску, так что пришлось прикончить всю бутылку. ТЫ БУДЕШЬ ТАК ПО МНЕ СКУЧАТЬ, КОГДА Я ПРОТРЕЗВЕЮ ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ ПРОСНУТЬСЯ И УЕХАТЬ.

• Дорогой Виктор. Мда… Ситуация… И правда вышла из-под контроля. Я посылаю тебе этого кота в знак предложения мира. Я прощаю тебя за все, что ты написал на стенках про мою сестру, а также собираюсь закрыть глаза на все, что ты написал про мою «огромную жопу» (продолжение с другой стороны кота), потому что люблю тебя, и ты во мне нуждаешься. Кто еще будет любить тебя настолько, чтобы посылать тебе записки на котах? Никто, вот кто. Кроме того, я прикрепила степлером коту к левой лапе нашу свадебную фотографию. Ну разве мы не выглядим счастливыми? Мы снова можем такими стать. Почему бы просто не перестать оставлять на полу мокрые полотенца? Это все, о чем я прошу. В этом плане со мной просто. А еще этого кота нужно посадить на диету. Я столько уже на нем написала, а места свободного еще полно.

Эпилог. Виктор меня простил, и мы все жили долго и счастливо, за исключением кота, которому пришлось отрезать ногу, но не столько из-за инфекции, сколько из-за проблем с кровообращением, связанных с тем, что он такой жирный. Он как бы тоже сам в этом виноват. Но теперь он похудел. На целую ногу.

Предупреждение: Большая часть этой главы была преувеличением, за исключением разве той части, где Виктор оставил на полу мокрое полотенце. Эта хрень и правда случилась. Я все еще над этим работаю.

Страшные тайны, которые скрывает от вас отдел кадров

Я проработала в отделе кадров почти пятнадцать лет в нескольких разных компаниях, в том числе в религиозной организации, где одной из моих обязанностей было учить людей вести себя адекватно и профессионально. Да, я понимаю, насколько это иронично.

Отдел кадров – это место, куда люди приходят жаловаться и/или стрелять по другим людям, когда у них лопается терпение.

РЕШИТЬ РАБОТАТЬ В ОТДЕЛЕ КАДРОВ – ВСЕ РАВНО ЧТО РЕШИТЬ РАБОТАТЬ В ОТДЕЛЕ ЖАЛОБ В АДУ, ТОЛЬКО ТУТ ЕЩЕ ТЯЖЕЛЕЕ, ПОТОМУ ЧТО В АДУ ХОТЯ БЫ МОЖНО СОГЛАСИТЬСЯ С ТЕМ, ЧТО САТАНА – ПОЛНОЕ МУДАЧЬЕ, ПРИ ЭТОМ НЕ НАРУШИВ ПРАВИЛ КОМПАНИИ.

Отдел кадров – это место, куда люди заглядывают, чтобы сказать: «ЭТО ПОЛНАЯ ЖЕСТЬ», – и сотрудник отдела кадров задумчиво и профессионально закивает, словно думает про себя: «Ничего себе. Это и правда полная жесть. Хотелось бы мне, чтобы этот человек поскорее ушел, и тогда я смогу рассказать об этом всем коллегам».

Когда я работала в отделе кадров и ко мне приходил кто-нибудь, чтобы рассказать о по-настоящему долбанутой проблеме, я извинялась и приглашала кого-нибудь, чтобы делать записи, и тогда сотрудник немного успокаивался, думая: «Ну наконец-то меня тут стали воспринимать всерьез», но обычно мы делали это для того, чтобы потом, когда человек уйдет, кто-то еще мог высказать свое мнение по поводу того, насколько безумным был весь этот разговор.

– А эта хрень и правда была настолько безумная, насколько мне показалось? – спрашивала я после его ухода. Мне всегда казалось правильно. К сожалению, у отдела кадров практически нет никакой власти в организации, если, конечно, настоящие директора не уйдут в отпуск, и тогда всем лучше остерегаться, потому что в отставку отправится много мудаков.

Существует три типа людей, которые решают работать в отделе кадров: садистские мудаки, которые, наверное, все были ябедами в школе; сочувствующие идеалисты (вскоре непременно разочаровывающиеся в своих ценностях), которые воображают, будто смогут сделать жизнь других людей лучше; а также те из нас, кто работает тут просто по той причине, что отсюда лучше всего наблюдать за самыми забавными нелепицами, которые происходят в компании.

Люди, не работающие в отделе кадров, обычно считают, что в отделе кадров работают исключительно ханжи и мудаки, так как отдел кадров нужен якобы для того, чтобы все соблюдали правила.

Люди не понимают, что отдел кадров – это единственный отдел, которому платят за просмотр порно.

Разумеется, это происходит под видом «изучения истории интернет-просмотров всех сотрудников с целью убедиться, что другие люди не смотрят порно», но люди всегда смотрят порно, так что нам тоже приходится это делать, чтобы потом сделать распечатки для проведения внутреннего расследования. По этой же причине в отделе кадров всегда стоят цветные принтеры, в то время как больше никому ими пользоваться не разрешается. А все потому, что иногда мы забываем забрать только что распечатанное порно.

Это только один из множества секретов, которые отдел кадров от вас скрывает, и после того, как я раскрыла эти секреты, меня, наверное, исключат из гильдии кадровиков, которая очень похожа на гильдию волшебников (в том плане, что я не состою ни в одной из этих организаций, да и не уверена до конца в их существовании). Как бы то ни было, практически сразу после начала работы в отделе кадров я стала вести журнал, в который записывала всю ту невероятную жесть, в которую люди, не работающие в отделе кадров, в жизни бы не поверили. Вот некоторые из этих историй:

* * *

В прошлом месяце мы решили завести специальную папку для самых ужасных заявок на трудоустройство, которые мы получаем от соискателей, чтобы нам было над чем посмеяться, когда работа достанет. Теперь в папке «Нанимать этих людей только в случае, если станет известно, что нас всех на следующей неделе увольняют» почти в два раза больше заявок, чем в папке «Эти люди подходят для работы». Как там называют что-то, что сначала показалось смешным, а в конечном счете вогнало в жуткую депрессию? Вставьте это слово сюда.