Давай притворимся, что этого не было

Тогда Виктор начал громко кашлять, а Бонни пришла в явное замешательство, но потом отвлеклась, потому что Виктор издавал такие звуки, как будто проглотил язык. А потом Виктор сказал, что нам, пожалуй, лучше уйти.

По дороге домой Виктор объяснил мне, что девушки, когда становятся женщинами, «выходят в свет», а я в ответ заметила, что эта формулировка скорее смахивает на рекламу тампонов. Он закатил глаза, и тогда я принялась ругаться на него за то, что он так много времени потратил на то, чтобы обучить меня обращению со столовыми приборами, а мы между тем даже не остались на ужин, и он был такой весь:

– Да ты даже долбаным диваном не смогла правильно воспользоваться!

Он был прав, так что я вздохнула и дальше сидела молча, потому что сложно продолжать спорить, когда только что узнала, что всю жизнь неправильно пользовалась диванами.

По дороге домой мы заехали в Dairy Queen, что обнадеживало, потому что там дают один набор столовых приборов – и только при заказе шоколадного парфэ тебе приносят удлиненную красную пластиковую ложку, чтобы можно было соскрести помадку со дна чашки. На ней изображен конус мороженого на случай, если кто-то не сообразит, для чего она. Тогда-то я и принялась разглагольствовать о том, что Dairy Queen лучше дорогих ресторанов, а Виктор смотрел на меня в изумлении, как будто его удивляло то, что никто не додумался до этого раньше, ну или он просто размышлял о том, что со мной не так. За то время, что мы с ним знаем друг друга, он довел технику владения этим взглядом до совершенства.

Я сделала глубокий вдох и наклонилась, чтобы зловеще на него посмотреть.

– Слушай. Это мы. Я – ложечка для мороженого из Dairy Queen. Ты — ложка для улиток. Вот почему у нас никогда ничего не получится.

Виктор выдержал паузу, затем наклонился через весь стол и прошептал:

– Вилка.

И я была такая вся:

– Я не поняла… Неужели богатые люди так ругаются?

Его губы скривились в улыбке, как будто он пытался сдержать смех:

– Нет. Улиток едят вилкой. А не ложкой.

И я воскликнула:

– Вот именно! Именно об этом я и говорю.

А Виктор засмеялся и сказал:

– Мне плевать, что ты не знаешь, что такое вилка для улиток. Мне кажется милым то, что ты этого не знаешь. Но ты всему научишься. Или не научишься. Это не так уж и важно, потому что мне нравятся ложки для мороженого из Dairy Queen.

И я нерешительно улыбнулась, ведь он сказал это настолько уверенно, что было тяжело ему не поверить, и все-таки я подозревала, что он был таким милым только потому, что не хотел, чтобы в Dairy Queen его бросила девушка, которая даже не умеет правильно пользоваться диваном. Наверное, это было бы худшее расставание на свете.

Обратите внимание, как неспокойно Виктор чувствует себя, просто находясь поблизости от диванных подушек. Он как будто готовится в любой момент задать от них стрекача. А я между тем продолжаю считать, что сумасшедшая из нас двоих я.

Совершенно обычное предложение руки и сердца

В средних классах я один за другим читала романы Даниэлы Стил и поэтому всегда думала, что в день, когда мне сделают предложение, я буду голая, усыпанная лепестками роз и при этом буду лежать в постели с братом собственного похитителя.

А еще он будет герцогом.

И еще, возможно, моим сводным братом.

Потом одного из нас порежут разбитой бутылкой из-под виски и/или изнасилуют.

Как оказалось, я не ошибалась только насчет того, что меня порежут.

Дело было в 1996 году, когда мы с Виктором все еще учились в колледже. По вечерам он работал диджеем на радио, а я зарабатывала сексом по телефону телемаркетингом. Мы прожили вместе уже где-то год, когда Виктор решил, что нам пришла пора пожениться, и (чтобы добавить романтики в духе рок-звезды) придумал сделать мне предложение прямо в эфире. Единственная проблема была в том, что в прямом эфире он не смог бы услышать мое «да», поэтому он взял выходной и сделал запись, чтобы казалось, будто он звонит на радио и говорит с парнем, который вышел ему на замену. По его плану я должна была услышать его предложение в прямом эфире, после чего он встал бы на одно колено и протянул бы мне кольцо, но при этом он понятия не имел, как заставить меня слушать радио, так что предложил покататься, чтобы он мог послушать своего заместителя по радио в машине. В общем, мы поехали кататься. На шесть. Гребаных. Часов.

18.00 – Мы в машине уже полчаса. Чувствую, что скоро проголодаюсь.

18.30 – Я проголодалась, но Виктор отказывается заехать перекусить.

19.00 – Виктор ведет себя очень странно и дергано. Я начинаю подозревать, что он собрался меня убить. Я понимаю, что подобное умозаключение может показаться нелогичным, потому что это тот же самый человек, который плакал, когда врезал мне по носу из-за картофельной чипсы, но я всегда подозревала, что не бывает до такой степени хороших людей, как Виктор, и мне было проще поверить, что он хочет меня убить, а не жениться на мне.

19.30 – Я притворяюсь, что упаду в обморок, если он не отвезет меня куда-нибудь поесть. Виктор убежден, что как только я выйду из машины, его заместитель сразу же поставит запись, и поэтому настаивает, чтобы мы просто заказали еду в окошке Taco Bell., не выходя из машины.

20.00 – Виктор отказывается выключить радио, пока мы заказываем наши бурито. Я же полагаю, он просто хочет заглушить мой голос на случай, если мне вздумается попросить кассира позвонить в полицию.

20.30–22.30 – Виктор нарезает круги. Мне хочется писать. Виктор не собирается выпускать меня из машины. Он обливается потом. Я начинаю гадать, где он сбросит мой труп.

22.30–23.30 – Желание сходить в туалет теперь стало сильнее желания сбежать. Я начинаю подозревать, что Виктор хочет, чтобы я умерла от разрыва мочевого пузыря. Он нервно улыбается, а я задумываюсь о том, получится ли у меня пописать под себя.

23.40 – Нет, но я попыталась.

23.45 – Остается пятнадцать минут до конца эфира. Виктор раздавлен. Мне же писать хочется уже настолько, что меня вот-вот стошнит, но я понимаю, что как только меня стошнит, я все равно описаюсь, так что начинаю подумывать выскочить на ходу из машины, потому что даже если я и описаюсь, патологоанатом не станет меня осуждать, потому что кто не описается, выпрыгнув на ходу из машины? Никто, вот кто.

Полночь – Виктор вздохнул и заехал на парковку у нашего дома. Он уставился, словно огорошенный, на мусорный бак перед нами, и выглядел крайне подавленным. В тот момент мне стало его очень-очень жалко. Я взяла его за руку, и он жалобно вздохнул, так, как будто был полным неудачником.

МНЕ ХОТЕЛОСЬ ЕГО ПРИОБОДРИТЬ, ПРАВДА, НЕМНОГО СТРАННО ХОТЕТЬ ПРИОБОДРИТЬ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ, БЫТЬ МОЖЕТ, ПОДАВЛЕН ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ЕМУ НЕ УДАЛОСЬ УБИТЬ ТЕБЯ ТЕМ СПОСОБОМ, КОТОРЫЙ ОН ЗАПЛАНИРОВАЛ, И ТОГДА Я ПОДУМАЛА: «НАВЕРНОЕ, ЭТО И ЕСТЬ ЛЮБОВЬ. КОГДА ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ЧЕЛОВЕКУ БЫЛО НЕ ТАК ТЯЖЕЛО ТЕБЯ УБИВАТЬ».

И тут-то я поняла, что слишком влюблена в него, раз не думаю о собственной безопасности, а еще что мне, пожалуй, нужно к психотерапевту.

А еще в тот момент я заметила, что он весь напрягся, а по радио зазвучал его голос. И тут я подумала, что он точно меня убьет, потому что это идеальное алиби: ведь когда найдут мое тело, все решат, что он был в студии. Но тут я увидела, что он смотрит на меня с кривой улыбкой, и услышала, как Виктор по радио говорит другому диджею про девушку, с которой познакомился и в которую влюблен, и про то, что в конце каждого эфира он ставит напоследок песню Стинга «Когда мы танцуем», признаваясь таким образом этой девушке в любви. А потом он сказал, что настолько эту девушку полюбил, что собирается сделать ей предложение прямо сейчас.

ПО ГРЕБАНОМУ РАДИО.

А затем я повернулась и увидела, что Виктор незаметно открыл пассажирскую дверь и встал передо мной на колени, держа в руке кольцо с настолько маленьким бриллиантом, что я не сомневалась – он купил его сам. И я согласилась, отчасти потому, что любила его, отчасти от радости, что меня никто не убьет, а отчасти потому, что знала – он не выпустит меня из машины пописать, пока я не соглашусь за него выйти. И тогда я поцеловала его, а он все стоял, преклонив колено и преграждая мне дорогу. И тогда я спросила у него, можно ли мне в туалет, а у него искривилось лицо, и я стала переживать, что испортила такой романтичный момент, но тут он выпрямился, и я заметила, что он случайно встал коленом прямо в битое стекло.

Это было здорово, ведь нет ничего более романтичного, чем предложение руки и сердца, после которого тебе приходится сделать прививку от столбняка.

Помню, я подумала тогда, что если бы мне не хотелось так сильно в туалет, то, наверное, я сказала бы ему, что нам нужно подождать, потому что, по правде говоря, я была слишком разбита, чтобы выходить за кого бы то ни было замуж. Но к тому моменту, как я вышла из туалета, он уже обзвонил всех, кого только знал, и сказал им, что я согласилась.

Несколько раз я пыталась убедить Виктора, что он совершил ужасную ошибку, сделав мне предложение, но каждый раз, когда я принималась убеждать его, что ему будет лучше с одной из тех девиц с фотографий, он отмахивался, считая, что я говорю так из-за низкой самооценки. Даже когда я объявила, что у меня не все в порядке с головой, он сказал, что я преувеличиваю, потому что он был свидетелем моих незначительных панических атак и периодических нервных срывов и решил, будто хуже уже не будет.

Как-то утром, вскоре после того, как мы обручились, я проснулась от того, что Виктор ко мне потянулся, но вдруг остановился и медленно сел. Очень осторожно он спросил:

– Дорогая…? А ты… ты что, описалась?

И я была такая вся:

– ЧТО?! Ну, конечно же, я не описалась!

А потом я подумала: «Фу, НЕУЖЕЛИ я и правда описалась?», потрогала все вокруг, но ничего не нащупала, а потом увидела огромную лужу, медленно просачивающуюся из-под одеяла в пространство между мной и Виктором. Тогда я закричала:

«ГОСПОДИ, КОТ НАССАЛ!»

И скинула с себя одеяло, разбрызгивая повсюду кошачью мочу.

Виктор подпрыгнул с кровати с рвотными позывами и проклятьями в адрес меня и кота, и тут я поняла, что – несмотря на полное отвращение, которое вызывала у него мысль, что я его опи́сала, – он все равно старался сохранять спокойствие и относиться к ситуации с пониманием. Как видно, он воображал, будто я настолько безумна, что стану на него писать. Вот тогда-то я и поняла, что, может быть, у нас с ним и правда есть шанс.

Тем не менее мне жалко Виктора, потому что он знал, что у меня есть какие-то проблемы с головой, но при этом он еще и предполагал, что я стройная от природы. То есть, как мне кажется, он рассчитывал, что я буду безумной, но при этом еще и горячей безумной штучкой, – но потом он настоял, чтобы я обратилась к психотерапевту нашего колледжа, а она отговорила меня от всей этой анорексии, и я моментально набрала пятнадцать килограмм, что было хорошо для моего здоровья, но при этом было ни капли не сексуально. Кроме того, я случайно начала есть твердую пищу, так что обходилась Виктору дороже, чем он предполагал изначально. В общем, он заключил по-настоящему дерьмовую сделку.

И я оказалась еще более сумасшедшей, чем прикидывалась.

Это было не рагу

Мне всегда казалось несправедливым, что у меня было так мало времени понравиться родителям моего будущего мужа, в то время как у Виктора был целый год, чтобы завоевать сердце моих.

Конечно, нелегко пришлось нам обоим. Однажды, когда он пришел к нам домой на обед во второй или в третий раз, мы – я, мама и Виктор – сидели в гостиной и болтали. Мы с мамой сидели на диване, и нам было оттуда видно, как в комнату на цыпочках зашел папа. Он поднес палец к губам, давая нам понять, чтобы мы не говорили Виктору, что он стоит у него за спиной с живой рысью под мышкой. Пожалуй, именно этого я бы и боялась больше всего на свете, приводя парня домой, если бы мне только хватило фантазии представить, что мой отец додумается швырнуть живую рысь в мальчика, которого я буду хотеть впечатлить. Я же решила, что папа просто случайно оставил дома рысь, заснул, а потом спросонья осознал свою ужасную ошибку и, услышав голос Виктора, решил незаметно вынести животное на улицу, чтобы Виктор не подумал, будто мы из тех людей, которые держат дома живую рысь. К сожалению, замысел моего отца заключался вовсе не в этом, и мои глаза округлились от ужаса, когда он наклонился, заорал звучным радостным голосом: «ПРИВЕТ, ВИКТОР!»

И швырнул в Виктора живой рысью.

Большинство людей, читающих эти строки, подумают, что таким образом отец запугивал моих поклонников, стараясь внушить им, что они должны хорошо обращаться с его дочерью, – однако его это нисколько не заботило. Он с не меньшим удовольствием швырнул бы рысью в меня или в маму, но ему мешала наша сверхчеловеческая способность улавливать звуки, которые он издает, когда пытается не шуметь. В защиту своего отца могу сказать, что это была маленькая рысь, которую он вскармливал, чтобы потом отпустить в дикую природу, а не одна из взрослых особей, которые обитали на заднем дворе. В то время мой отец держал несколько взрослых рысей, правда, они почти не бывали дома, а если моя мама и обнаруживала кого-то из них внутри, то загоняла метлой в клетку. Как-то раз я спросила, зачем мой отец время от времени заводит рысей, и она сказала, что «он собирает их мочу». Потому что, ну вы знаете. У кого отцы не собирают что-нибудь? (Кстати, если в вашем регионе рыси не водятся, то знайте, что это такие звери вроде небольших тигров, и этих зверей частенько недооценивают. По мере возможности они избегают конфликтов, но если их довести, то они с радостью сожрут твое лицо[20]. Они прямо как барсуки, и лучше держаться от них подальше.)

Даже если бы я и задумывалась над тем, как Виктор отреагирует на брошенную в него огромным бородачом рысь, я бы все равно едва ли смогла предвидеть то, как он отреагировал в действительности. Он щелкнул челюстями и сжал их, выпучился на рысь и остался сидеть совершенно неподвижно. Затем, избегая любых резких движений – это было весьма впечатляюще, – он поднял голову и посмотрел на моего отца растерянным взглядом. Быть может, Виктор ожидал увидеть на лице моего отца смущенное выражение – ведь он, наверное, случайно уронил на него рысь, – а может быть, он думал, что отец, увидевший рысь у Виктора на коленях, удивлен и испуган не меньше него и вот сейчас велит ему не двигаться, пока он сходит за пистолетом с транквилизатором. Вместо этого мой отец широко улыбнулся и протянул Виктору руку, словно у того на коленях не сидела из ниоткуда взявшаяся рысь (рысь, которая, должна добавить, и сама выглядела весьма напуганной и недовольной тем, что ее поставили в такое неловкое положение). Виктор настороженно посматривал на рысь (которая теперь начала издавать ужасающие звуки, которые рыси издают, чтобы дать понять, что они не домашние кошки и тискать их не стоит), а потом бросил взгляд на меня, словно бы оценивая, стою я того или нет. Он сделал глубокий вдох и медленно-медленно повернулся, чтобы пожать руку моему отцу.

– Генри, – сказал он, приветственно кивая головой, и в его голосе почти не чувствовалось страха. После этого он повернулся обратно к маме и продолжил разговор, словно ничего более естественного и представить себе было нельзя. Это было круто, и, думаю, он завоевал в тот момент уважение всех присутствующих. Даже рысь, казалось, поняла, что с Виктором ей будет безопасней, чем с огромным здоровяком, который швыряется ею в других людей, и примостилась у Виктора за спиной, злобно поглядывая оттуда на остальных.

Позже Виктор мне признался, что ситуация его напугала до чертиков, но когда-то, когда Виктор был маленьким, у его папы был ягуар по кличке Сонни, так что Виктор заверил меня, что понимает людей, которым нравятся экзотические домашние животные.

Было приятно, что у нас нашлось нечто общее, только разница была в том, что у его отца были вертолеты, спортивные автомобили и домашние ягуары, потому что он был богатым и любил показуху, а мой отец держал диких рысей ради их мочи.

Я не стала это уточнять, потому что мы только начали привязываться друг к другу. И еще потому, что по-прежнему не могла до конца объяснить всю эту историю с мочой, хотя позже мне и сказали, что некоторые люди используют ее в качестве натурального средства от садовых вредителей. Если, конечно, этими вредителями не являются сами рыси, потому что в этом случае эти люди оказались бы в полном дерьме.

Почему-то Виктор очень беспокоился по поводу того, что подумают о нем мои родители, и старался всеми силами добиться их расположения. Маму он перетянул на свою сторону практически сразу же, так как помог восстановить старенький маслкар, но вот отец относился к нему так, будто я по какой-то причине пригласила на ужин собственного бухгалтера. Если бы, конечно же, у меня был свой бухгалтер. Виктор попытался произвести на отца впечатление мужественности, попросив научить его делать чучела.

Казалось, они оба были не в восторге от этой затеи, но ради меня притворились, что с радостью этим займутся, хотя я и сказала обоим, что идея, по-моему, просто ужасная.

В конце своего первого (и последнего) дня в чучельном бизнесе Виктор выглядел несколько нездорово, а отец казался озадаченным.

– Что случилось? – шепотом спросила я у Виктора, когда отец пошел прилечь. – Тебя что, стошнило? Потому что почти каждого тошнит, когда он в первый раз делает чучело, – заверяла я его. – Я практически уверена, что это нормально.

– Нет, – ответил Виктор, прикрыв глаза рукой, словно пытаясь прогнать стоящие перед глазами образы. – Нет, твой отец уже сделал чучело. Нужно было сделать еще всего пару штрихов. Это было чучело черного кабана, и он сказал мне, что я могу раскрасить его пасть, потому что это отличная не хлопотная работа для новичка.

На самом деле так и было, и отец заработал в моих глазах дополнительные очки за то, что дал Виктору простое и не слишком мерзкое задание.

– И? – спросила я.

– Я потратил шесть часов, раскрашивая пасть. Шесть часов. С помощью краскопульта.

– Ничего себе. Тебе и правда понадобилось очень много времени, чтобы раскрасить пасть кабану. И как получилось?

– Получилось похожим на… – он выдержал небольшую паузу, уставившись мрачным взглядом в потолок. – Помнишь, когда Фред Флинстоун переодевался в женщину?

– А, – я прикусила язык, чтобы не засмеяться, так как понимала, что от этого ему станет еще обидней, и ободряюще похлопала его по руке. – Ну и что сказал папа? – полюбопытствовала я.

– Он ничего не сказал. Он просто молча посмотрел на кабана, а потом отвел меня от него в сторонку. Я никогда не видел его таким молчаливым. После этого он попросил меня натянуть тетиву охотничьего арбалета, и я чуть не заработал себе грыжу, делая это. Он отвел меня во двор, чтобы я попробовал из него пострелять, и я чуть не подстрелил себя в ногу. Кроме шуток. Я чуть себя не подстрелил. В ногу. Я думаю, твой отец рассчитывал, что я себя убью, а он бы потом мог рассказать, что случилась трагедия, и ты жила бы себе дальше, пока не встретила бы кого-то, рядом с кем дикие рыси не становятся похожими на дешевых мужчин по вызову.

Я попыталась было убедить Виктора, что мой отец его обожает, но потом вспомнила, что двумя неделями ранее папа пытался научить Виктора искусству изготовления наконечников для стрел из камня, как это делали индейцы, и у Виктора на удивление все хорошо получалось, пока он не порезался и не начал так сильно истекать кровью, что мы уже начали беспокоиться, не задета ли артерия.

– А ты точно хочешь выйти замуж за гемофилика? – шепотом сказал мне папа, подыскивая что-нибудь, чтобы наложить жгут. – Знаешь, это передается по наследству.

Так что возможно, что мой отец действительно пытался его убить.

В качестве последней отчаянной попытки Виктор решил преподнести отцу подарок – аутентичную индейскую сумку для талисманов, которую смастерил своими руками из найденной где-то головы койота, мертвой черепахи и плетеных кожаных ремней. Закончив свою жуткую поделку, он триумфально поднял ее вверх, и я какое-то время смотрела койоту в глаза, а потом вернулась к чтению книги.

– Разве не охренительно? – настаивал он (несколько маниакально), и я без особого энтузиазма пожала плечами, допуская, что моему отцу такое запросто может понравиться. И действительно, он непонятно почему любил подбирать на дороге сбитых животных и создавать из отдельных частей их тел чучела вымышленных существ. Виктор разозлился из-за того, что я не разделяла его восторга, и пренебрежительно от меня отмахнулся, заявив, что я «девчонка», а значит, мне попросту не оценить такого мужественного поступка, как завоевание расположения отца будущей невесты с помощью мужественного подарка.

– Наверное, ты прав, – признала я. – Мне действительно сложно оценить то, насколько это мужественно, – когда один мужчина мастерит сумку в подарок другому.

В ответ на эти слова он пустился в объяснения (довольно громкие), что это индейская сумка для талисманов, и я ответила:

– Ой, ну а мне-то откуда про это знать. У меня никогда не было сумочки из морды койота, потому что я все равно не смогла бы подобрать к ней туфли.

Тогда Виктор сверкнул на меня глазами и сказал, что мне просто не дано это понять, и я с ним согласилась, обвинив во всем свое влагалище, ведь, как мне казалось, именно обвинениями мы с ним и занимались. Тогда Виктор смиренно вздохнул, поцеловал меня в лоб и несколько неубедительно передо мной извинился. Подозреваю, сделал он это не столько из-за того, что не хотел показаться сексистом, сколько потому, что попросту боялся спорить с моим влагалищем. Что было весьма разумно с его стороны, потому что с моим влагалищем шутки плохи.

Отцу, впрочем, сумка из морды койота понравилась, и он повесил ее на почетное место над камином, где она висит и по сей день. Виктору все-таки удалось завоевать уважение моего отца, и для этого оказалось достаточно ранца, сделанного из мертвого животного. Мне тоже хотелось подобрать какое-то секретное сочетание, благодаря которому родители Виктора приняли бы меня так же охотно. Не то чтобы они меня недолюбливали. Просто, казалось, им рядом со мной было неловко. Они были вежливыми и добрыми, но выглядели озадаченными. Как если бы их сын внезапно явился домой с вытатуированной на шее надписью: «ПРИГОТОВЬТЕ МНЕ МАКАРОШКИ». Казалось, они в шоке и в замешательстве, а может, им и вовсе было плохо, но при этом они вроде бы понимали, что уже ничего не поделаешь, так что неуверенно хвалили эту непонятную татуировку на шее, которой их сын предложил руку и сердце.

Это никогда не было до такой степени очевидно, как в день перед нашей свадьбой, когда Виктор привел своих маму и отчима в дом моих родителей, чтобы они могли познакомиться и пообщаться до свадьбы. Нам с мамой удалось убедить отца не выходить из мастерской, пока мне не удастся их немного напоить и убедить, что мы все вполне себе нормальные. К сожалению, как только Виктор и его родители приехали, отец их услышал и принялся махать им рукой, чтобы они подошли к нему на полянку за мастерской, где он развел очень большой костер. Посреди костра стояла огромная металлическая бочка, наполненная кипящей жидкостью, и пар поднимался прямо к сединам моего отца, размешивавшего содержимое бочки ручкой от метлы. В этот самый момент Виктору следовало сделать вид, что он не слышит моего отца, а затем быстренько загнать своих родителей в дом, но вместо этого он нервно улыбнулся и принялся помогать своей маме, чьи элегантные каблуки утопали в грязи, петлять между курами. Мой отец грозно возвысился над Виктором и его родителями, но тепло поприветствовал их своим звучным голосом, не прекращая при этом помешивать бурлящую жижу. Моя будущая свекровь решила попробовать завести разговор: она удивленно взглянула на пузырящуюся жидкость и дрожащим голосом спросила:

– А что вы готовите? – она нерешительно наклонилась, пытаясь улыбнуться. – Это… рагу?

Мой отец дружелюбно ухмыльнулся, снисходительно улыбнулся, словно перед ним стоял ребенок, и сказал:

– Да нет. Просто отвариваю черепа, – после чего выловил ручкой от метлы коровий череп с остатками мяса, чтобы продемонстрировать ей.

В этот момент из коровьей головы выпали глаза. Они покатились прямо к моей будущей свекрови и остановились у ее дизайнерских туфель, словно хотели заглянуть ей под юбку. После этого моя будущая родня заковыляла обратно к машине и поспешно ретировалась. Больше до свадьбы я их не видела.

Тем не менее они, стиснув зубы, предприняли отважную попытку принять меня в свою семью и нерешительно пригласили меня в свою жизнь. Они относились ко мне с уважением, но при этом и с немалой долей смущения, словно я принесла с собой в эту жизнь угрозу нестабильности – и вообще угрозу. Только потом, когда я уже шла к алтарю в день своей свадьбы, я, наконец, поняла, что за выражение было в глазах родителей Виктора – это был тот же самый взгляд, который я как-то видела у него самого много месяцев назад. Тогда-то до меня и дошло, что я стала той самой рысью, которую никто не ожидал увидеть. И теперь я прекрасно понимала, до чего было напугано это бедное животное.

Женившиеся четвертого июля

Мы с Виктором поженились четвертого июля. Это было как в фильме «Рожденный четвертого июля», только с меньшим количеством инвалидных колясок, да и Тома Круза тут не было. А вообще я на самом деле никогда не смотрела «Рожденного четвертого июля», потому что этот фильм мне всегда казался слишком депрессивным. Впрочем, если честно, я мало что помню о собственной свадьбе, так что вполне возможно, что Том Круз на ней все-таки был, и я просто об этом забыла. Наверное, будет неловко, когда я в следующий (или в первый) раз встречу Тома Круза.