Свидетельницы зла

— Когда он уволился? Уточнил, надеюсь? Не сразу после судебного процесса над Власовым и его подельниками?

— Почти сразу, — кивнул Вишняков. — Через месяц.

— Та-ак… Та-ак… И ты мне еще говоришь, что здесь нет никаких совпадений!

А он ничего такого и не говорил. Он вообще-то молчал и размышлял о том, что Рябов мог бы предложить ему присесть. И они сообща порассуждали бы на тему: а был ли уволившийся следователь причастен к тому, что Власова осудили несправедливо, по ошибке? Или тот все же сел за дело?

— А Власов теперь вернулся и мстит. Потому и найти его нигде не могут, — радовался Рябов, как ребенок, представившейся перспективе доложить руководству о прорыве в ходе следствия. — Потому что скрывается. Надо объявлять его в розыск, Вишняков.

— Товарищ подполковник, мне кажется, что действия эти немного преждевременны.

Он знал, что за этим последует, но все равно осмелился выговорить это вслух.

И он не ошибся. Рябов так разорался, что левая щека у него начала опасно подергиваться.

И работать-то они не умеют. И повыгонять их всех надо к чертовой матери. И все ему одному, все ему одному приходится делать. А они-то тогда ему зачем?!

Гневался он привычно, Вишнякова это уже почти не удивляло. Поэтому он терпеливо ждал, когда тот выдохнется, и сказал:

— Власов может быть вообще не при делах, товарищ подполковник. Он только-только вернулся из мест заключения, а мы его сразу в розыск. — Вишняков поморщился. — А если он в самом деле не причастен? Ни тогда, ни сейчас? В этом деле еще очень много белых пятен, товарищ подполковник.

— Ты которое дело имеешь в виду, майор? Теперешнее, — Рябов выложил на стол обе ладони и тут же сместил их влево сантиметров на десять, — или то, шестилетней давности?

— Наверное, оба. Связь прослеживается. Очевидная связь.

— Да-а-а, — почти мечтательно протянул Рябов, откидываясь на спинку кресла. — Не просто так их там собрали всех. Не просто. В общем, поднимай то дело шестилетней давности. Изучи детально. К вечеру доложишь, кто, что, как. Да, и попытайся все же найти следователя, который вел это дело.

— К вечеру? — Желваки на скулах Вишнякова заходили. — Все к вечеру? Я правильно понял, товарищ подполковник?

— Можно к утру, — недовольно покосился Рябов. — И… Не умничай тут! Понимаю, объем большой, но время, время, майор, поджимает. Все, иди!

Вишняков медленно шел по коридору к своему кабинету, впечатывая в каждый свой шаг беззвучное ругательство. Попутно проклинал свою неустроенную жизнь. Он который день забывал купить соли и ел все пресное. К примеру, сегодня позавтракал несоленым омлетом. Ужинал вчера несолеными макаронами. Может, это было и полезно, но очень отвратительно. А утром еще и кофе с сахаром закончились. Забег в супермаркет требовался безотлагательный. А когда?! К вечеру необходимо доложить о материалах дела шестилетней давности. К утру отыскать следы следователя, который его вел.

Начать, конечно, следовало со второго пункта. Найдет следователя, узнает подробности из первых уст. Это все же лучше, чем старые папки листать. А для этого надо было ехать в архив. А до него…

— Тьфу ты! — выругался он уже вслух, вставляя в замочную скважину кабинетной двери ключ.

Еще Тамара! Она решила, что жизнь без нее у него слишком шикарна. И отравляла ему ее своими звонками почти каждый день. Несла какую-то чушь. Угрожала. Все беспочвенно, нудно. Он слушал ее, морщился и терпел. Потому что знал: брось он трубку, она заявится к нему домой. А это много хуже. Будет без спросу лазить по шкафам. Проверять у него наличие винных запасов.

Кстати! Их тоже не мешало бы пополнить. Она почти все вылила за окно.

Неужели все бывшие жены такие бестолковые? А с одной из них ему сейчас предстояло встретиться. Тоже с бывшей женой. С бывшей женой погибшего Никиты Калина. Дама, что странно, сама напросилась на встречу. Позвонила вчера, что-то лопотала о важных сведениях, которыми обладает и которыми поделится только с ним. Под протокол!

Вишняков с опасением относился к таким вот словоохотливым гражданкам. Либо сплетничать явится, либо себя очищать. Бывшая жена Калина!

Он вошел к себе, мимоходом включил чайник. Засыпал в большую чашку сразу три ложки растворимого кофе с горкой. Ему срочно нужна была убойная доза кофеина. И где-то, где-то в столе, кажется, завалялась упаковка с печеньем. Еще Тамара покупала. Забежала к нему на работу, напросившись на чай. И печенье принесла. Он тогда его есть не стал. Она тоже. Печенье он забросил в ящик стола и благополучно о нем забыл. Сейчас очень кстати вспомнил.

Третьим по счету печеньем он закусывал глубокие глотки огненного растворимого кофе, когда в дверь сунулась рыженькая головка бывшей супруги Калина Никиты.

— Здрасьте, к вам можно? — осторожно улыбнулась она.

— Да, да, входите.

Он мотнул головой, приглашая ее войти, отряхнул форменный джемпер от крошек, залпом допил кофе. Оставлять не захотел. Остывший кофе он не терпел. Равно, как и остывшие макароны, которыми ему пришлось вчера ужинать. Да еще несолеными. Чуть не подавился!

Калина Софья — так ее звали, вошла в кабинет семенящей поступью. На ходу поправляя широкое пальто из серого букле, она прошла на середину кабинета, встала у стула.

— Я присяду?

— Конечно, конечно.

Он широким жестом обвел кабинет, будто предлагал ей размещаться где ей вздумается. Хотя предлагать-то особо было нечего. Второй свободный стол и стул были завалены папками со всякими старыми делами, которые давно пора было отправлять в архив. Да все руки не доходили.

— Итак, Софья Сергеевна, вы сказали в телефонном разговоре, что вам есть, что сообщить следствию? Что-то очень важное?

— И да, и нет. — Она подергала губами в подобии улыбки, заправила за ушки рыжие непослушные прядки, принялась пальцем водить по крупной пуговице на пальто. — Поначалу мне показалось это важным. А теперь даже и не знаю. Я даже колебалась: приходить или нет.

— Давайте, вы мне все же расскажете, для начала, — с нажимом закончил Вишняков фразу. У него выкипало терпение. — А потом я решу, что важно для следствия, а что нет. Идет?

— Хорошо, — явно нехотя согласилась Софья Калина.

Полы ее широкого зимнего пальто разъехались, представляя его вниманию острые коленки, обтянутые черными плотными колготами, короткое вязаное платье цвета прелой листвы и черный объемный шарф, обмотанный вокруг шеи.

— У вас тепло. — Она потянула пальцами петлю шарфа пониже.

— Вы можете снять пальто. У нас действительно тепло, даже жарко.

Он все еще был терпелив, почти угодлив. Хотя, дали бы ему волю, вытряхнул бы бывшую супругу погибшего Калина из широкого пальто, вцепился бы в воротник ее платья и принудил бы отвечать на его вопросы. У него они скопились, да.

Она неторопливо стащила с себя толстое пальто, свернула его и положила на соседний стол. Прямо поверх папок со старыми делами, ждущих отправки в архив. Под пальто она оказалась совсем маленькой, худенькой, не очень удачно сложенной. Широкие плечи, костлявые бедра, едва угадывающаяся грудь. Странно, что именно она сбежала от погибшего Калина. Не он ее бросал, а именно она. По внешним данным она ему явно проигрывала.

— Итак, Софья Сергеевна, начнем? — Он глянул строго. Еще минута, и он по примеру Рябова примется скрипеть зубами.

— Да, да, конечно. Только можно я начну все с самого начала?

— Конечно. Под протокол?

— Да, разумеется. Не хочу, чтобы из моих слов делали сплетню. Хочу, чтобы с моих слов было записано верно, — процитировала она последнюю строку бланка протокола.

— Итак…

— Мы познакомились с Никитой, когда он только-только защитил диссертацию. Умный, подающий надежды. — Она накрыла острые коленки своими ладонями. Спина ее сгорбилась. — Я и питала эти самые надежды вместе с его научными руководителями.

— То есть?

— Думала, Никита пойдет в науку. А он… — Она скорбно поджала губы.

— А он?

— А он пошел в бизнес! — выпалила Софья таким тоном, будто это подразумевало — стать мафиози.

— И что там? Не заладилось?

Он старался, чтобы скепсис не просочился. Чтобы эта непривлекательная рыжеволосая молодая женщина не заподозрила, что он считает ее чудачкой.

— Почему не заладилось? Как раз наоборот. Он сначала работал на одного миллионера, потом перешел к другому. За ним выстраивалась очередь, как к специалисту. И он начал… — Она подергала широковатыми плечиками. — Не подберу других слов: Никита начал портиться.

— Портиться? Как это? Начал пить, курить?

— Нет. Что вы! Таких вредных привычек не было. Он принялся сорить деньгами. А это очень плохо. Я уговаривала его вернуться в науку, заняться докторской, но… Все мои уговоры остались неуслышанными. И я ушла от него.

Она как-то так вскинула голову, что Вишняков тут же понял: она жутко горда своим решением бросить удачливого симпатичного парня на самом взлете.

— А дальше? Что было дальше? Он попытался вас вернуть?

Спросил, хотя почти был уверен, что Никита Калин не побежал за ней.

— Не знаю, пытался ли он вернуть меня. Если его ежедневные звонки мне на работу можно отнести к числу его стараний, то да — пытался. А если разобраться… То он ни разу не попросил меня об этом. Просто звонил. Хвастался. Рассказывал о женщинах, с которыми крутил. Может, думал, что я пожалею о своем решении. Что вернусь, когда пойму, чего лишилась. Но я не вернулась. — Она брезгливо вывернула нижнюю губу. — Он был уже не тем Никитой, в которого я влюбилась. Я была уже не той Соней, которая была нужна ему. Ему уже не нужна была моя поддержка. Он обрел странную силу. Стал самоуверенным. Купил шикарную квартиру в центре. Загнался с ремонтом. Обставил. Эта женщина, с которой он… С которой вместе его убили, она помогала ему. Она была дизайнером или что-то в этом роде.

Слово «дизайнер» вышло у нее, как ругательство. И Вишняков понял, что данный вид деятельности тоже ею презираем. Все, что не касалось науки, было вторичным.

— У них закрутилось. Никита часто повторял, что Кира — так ее звали — мастер во всем. Особенно в том, что касалось тонкостей отношений между мужчиной и женщиной.

— Вы были с ней знакомы?

— Да. Он нас познакомил как-то. — Софья низко опустила рыжеволосую голову. — Пригласил меня к себе на квартиру, а там она с фотографиями, чертежами. Хлопотала.

— И? Как она вам показалась?

— Она? — Широкие худенькие плечики нервно дернулись, взгляд Софьи наполнился ненавистью. — Обыкновенная деревенская выскочка! С отвратительным произношением. Какой-то, знаете, сибирский говорок. Меня коробило. Никиту умиляло.

А она ведь ревновала! Точно ревновала своего бывшего к яркой брюнетке с шикарными формами. Могла и…

Так, стоп! Не увлекаться версиями. А то получится такой снежный ком!

— У них это было серьезно?

— Видимо. — Она кисло улыбнулась, шевельнула худыми плечами. — Никита называл ее «малыш». И землю собрался покупать, видимо, только из-за нее. Собирался строить большой дом. Для большой семьи.

— Землю? Какую землю?

— На которой его и убили, товарищ майор. — Ее тонкие обветренные губы задергались. Софья опустила голову. — Собственно, из-за этой новости я и здесь.

Глава 7

Человек, которого она обнаружила у своей машины, когда вышла от Алекса, сидел сейчас на заднем сиденье и держал ее на мушке пистолета. Самого пистолета она не видела, конечно. Мешало сиденье. Но опасность, исходившую оттуда, ощущала каждой клеточкой своего дрожащего тела.

— Садись в машину и не ори, — приказал он Люсеньке, когда она только-только открыла ротик, чтобы заругать его.

— В каком смысле? — не поняла она, конечно же, такой грубости.

— Я сказал, садись за руль, курица!

Молодой человек, достаточно высокий, гибкий, крепкий, что-то такое выставил из кармана куртки.

— Что это? — Люсенька с интересом рассматривала странно оттопыренный карман.

— Пистолет! Который стреляет! — прошипел со злостью незнакомец. — Садись за руль немедленно!

И она послушалась. Села за руль своего автомобиля. В зеркало заднего вида увидела, как незнакомец сел сзади, прямо за ней. И сел так, что ей было видно только его черную шапочку.

— Я поняла. Вы хотите угнать мою машину, — обрадовалась она, когда по команде завела мотор. — Так забирайте. Я вам зачем?

— Езжай прямо. И помни, пистолет направлен тебе прямо в сердце.

И она поверила. И поехала прямо. Потом свернула, куда он сказал. И снова свернула. Вырулила на проспект и осторожно покатила в сторону пригорода.

— Если остановят гайцы, будь умницей. Мне терять нечего, выстрелю.

Его черная шапка сдвинулась с места и вовсе исчезла из вида. Он откинулся на спинку, поняла Люсенька. На какое-то время она о нем даже забыла. Просто ехала, вдавливая педаль газа в пол, и всё. Потом в ее голове вдруг шевельнулась странная мысль, и она, прокашлявшись, спросила:

— Это вы? Вы были сегодня у Алекса?

— Кто такой Алекс? — после непродолжительной паузы отозвался незнакомец.

У него был такой голос, будто он успел задремать.

— Алекс, это мой парень. Бывший. Я была у него. Вышла, а вы у моей машины.

— А-а-а, это тот самый неопрятный мажор?

— Ну да, неопрятный. — И она слегка вступилась за него. — С некоторых пор. Раньше он был совсем другим.

— Мы раньше все были другими, — отозвался ее пассажир злым голосом. — Так, на перекрестке поверни налево.

Она снова послушалась. Сейчас уж смысла не было делать что-то вопреки его приказаниям. Они находились на какой-то проселочной ухабистой дороге, где совершенно не было никакого движения. Ни машин, ни людей. Если и возмущаться, то надо было у дома Алекса. Там народ мимо шел. Да и на трассе могла пару раз на блокпосты свернуть. Вряд ли он при полиции взялся бы стрелять. А она, как закланная овца, послушно ехала и ехала, пока они в какую-то чащу не заехали. Какая же она все-таки дура!

— Все, — растерянно моргнула пару раз Люсенька.

— Что все?

— Дальше ехать некуда. Дорога закончилась.

— Ну, тогда дальше пойдем пешком. — Он открыл пассажирскую дверь, выбрался на улицу. — Вылезай, красавица! Да застегни свою дубленку, а то продует.

И вот как-то так он это сказал, что она тут же поверила, что с ней будет все в порядке. Не стал бы человек, который завез ее в какую-то чащу, чтобы убить, заботиться о ее здоровье.

Застегни дубленку, а то продует! Это важные слова, решила Люсенька, застегиваясь под подбородок и натягивая капюшон пониже. Алекса никогда, к примеру, не заботило, хорошо ли она застегнулась.