По ком звонит колокол

МЕДИТАЦИЯ XV

Человек, живущий в согласии с природой, полагает, что сон ниспосылается ему, дабы освежить силы телесные для жизни этой и приуготовить душу для жизни будущей; сон есть наслаждение и милость; он есть отдых, нам данный, ободряющий нас, и катехизис, нам заповеданный, наставляющий нас; мы восходим на ложе сна в надежде, что восстанем с него, исполнившись сил; мы отправляемся ко сну, ведая, что, может статься, уже не воспрянем от него. Сон — это опиум, дарующий нам отдых, но опиум этот таков, что мы можем так и не прийти в сознание. Однако, хотя люди, живущие в согласии с природой, и постигли двоякую роль сна, познали его переносный и эмблематический смысл, когда сон есть образ смерти, Сам Господь, совершивший и закончивший Свой труд прежде, чем Природа начала быть (ибо Природа — лишь подмастерье Господа, семь дней была она у Него в обучении, ныне же стала десятником, работающим под Его началом), Господь, утверждаю я, замыслил сон лишь ради освежения сил телесных, и не был тот изначально подобием смерти, ибо самой смерти тогда не было. Человек повинен в том, что смерть явилась в мир [531], — и тогда Господь взял порождение человека, смерть, и исправил ее, и сделал своим орудием. А так как имеет смерть облик и вид, вселяющий в человеков ужас, так что те боятся собственного своего порождения, Бог являет Человеку смерть в облике знакомом и привычном, лишенном отталкивающих и пугающих черт — в образе сна, и, пробуждаясь ото сна, задается человек вопросом: а не так же ли будет со мною по смерти, как сейчас, когда я спал — и проснулся, — и охватывает тогда человека стыд, что, бодрствуя, на самом деле спит он, и изводит себя помышлениями меланхолическими, что связаны со столь страшащей и пугающей его смертью, которая не более чем сон. И как нуждаемся мы во сне, чтобы прожить годы жизни, коих отпущено человеку около семидесяти, так нуждаемся мы в смерти, чтобы прожить жизнь, которая столь велика, что непостижима для нас. Смерть — враг наш, Господней милостью держим мы от него оборону (что иное делаем мы, дважды в день принимая пищу, как не подтягиваем продовольственные обозы, заботясь о снабжении армии нашей [532]?), при том озаботился Бог тем, чтобы смягчить нрав нашего супротивника, и раз в сутки, во сне, вверяем себя в руки врага своего — вверяем настолько полно, насколько сон есть смерть; и сон более есть смерть, чем пища есть жизнь. Вот оно, жалкое мое состояние, причина коего — недуг, смерть, мое порождение, собственное мое создание, стоит предо мной, однако мне не дано увидеть ее в облике, переносимом для взора, в облике, что, волею Господа, не столь ужасен — в облике сна: сколько узников, что вырыли себе могилу в земле — той земле, на которой они лежат, придавленные тяжестью оков, спят в этот час, — а ведь они трудились над ямой, в которой им завтра суждено быть погребенными? видевший сегодня смерть друга своего или знающий, что завтра смерть ждет его самого, — он погружается в сон в промежутке, отделяющем день нынешний от грядущего. Я же не могу уснуть; но если я уже стою на пороге Вечности, где времени больше не будет [533], — что за дело мне до хода часов? Почто тяжесть, лежащая у меня на сердце, не передастся векам моим, дабы я смежил их и забылся — дабы пали они, как падает мое сердце? Почто, утратив всякую радость от созерцания внешнего мира, не могу я отвратить от него мой взор, смежив глаза мои и заснув? Почто, стоя на пороге обители, где я буду бодрствовать постоянно и где более не будет сна, не могу я истолковать это мое беспрестанное бдение здесь как приуготовление к ждущему меня в грядущем?

УВЕЩЕВАНИЕ XV

Господи, Боже мой, я знаю (ибо Ты Сам сказал это), что не дремлет и не спит хранящий Израиля [534] — но ведь Израиль, который Ты хранишь, — спит? Знаю я (ибо Ты Сам сказал это), что есть те, чья погибель не дремлет [535], но ведь те, кому Ты предназначил спасение, спят? или, волею Твоей, уже не имеет силы свидетельство, Тобою запечатленное, что они — Израиль, и Ты — их спасение? Возлюбленному Своему Ты даешь сон [536]. Утратил ли я сию печать любви Твоей [537]? Ляжете, и никто вас не обеспокоит [538], сказано Тобою. А я — ужели объявлен я вне закона, ужель не найду у Тебя защиты и покровительства? Иона спал, даже когда разыгралась буря [539], спал Сын Твой возлюбленный, когда сделалось на море волнение великое [540]. Неужели же не для меня примеры сии, неужели нет мне в них пользы и отказано мне в том, чтобы я следовал им? Господи! если уснул, то выздоровеет [541], сказано было Сыну Твоему о Лазаре. Разве я не доказательство тому? Или же в споре, что идет сейчас обо мне, истина на иной стороне, и не суждено мне выздоровления, коли лишен я сна? Господи, упаси меня слишком точно, слишком буквально принимать слова премудрого слуги Твоего, Соломона: человек ни днем, ни ночью не знает сна [542], — ибо не ведаем, о ком это сказано: о тех, кто поглощен суетой мирскою, или о тех, кто взыскует познания, — как не ведаем, сказано то в оправдание или осуждение; если и дано нам что-то сказать, то лишь: есть люди, которые не заснут, если не сделают зла, и засыпают они, только когда доведут кого до падения [543]; можем также добавить к этому иное богатый не спит, ибо пресыщение не дает ему заснуть [544]. Плевелы были посеяны, когда пахари спали [545]. Ведь и старейшины Израиля со снисхождением выслушали оправдания стражников, поставленных у Гроба Господня, и предпочли принять ложь за правду, будто тело Сына было украдено, когда спали те, кто назначен был бодрствовать [546]. Но Сын Твой благословенный укоряет учеников, что поддались они сну [547], — разве позволительно роптать мне, недостойному, что бежит сон от меня? Самсон был бы схвачен в Газе филистимлянами, не проснись он до срока [548], — и был пленен, когда усыпила его Далила на коленях своих [549]. В Писании "сон" может равно означать и успение [550], и отдых от трудов праведных. Однако в слово сие быть вложен и иной смысл, когда оно есть синоним греха [551], но также и самой кары за грех — Смерти [552]. А потому — разве обрету большее утешение в том, что более буду спать, — если наивеличайшая и неотвратимейшая кара из ниспосылаемых Тобою — сон вечный, ибо сказано пророком Твоим: Во время разгорячения их сделаю им пир и упою их, чтобы они повеселились и заснули вечным сном, и не пробуждались [553]. Потому, Господи, должен я понудить мысль мою двинуться дальше, и искать ответа не на вопрос, что есть сон, а что есть пробуждение ото сна и бодрствование. Ибо теперь, когда ведомо мне, что длань Господня — легка, сочту ли тяжким отдельный перст ее? или зная, что болезнь сия послана мне во исцеление, отнесусь ли к мучительному приступу ее как к яду, что насильно подносят к губам, и буду ли роптать? Призванных ко служению, которому причастен и я, называют стражами [554]: Пророки — не просто те, кто наделен даром прозрения, наделен способностью видеть дальше других, — они призваны как стражи, что не смыкают глаз своих, соблюдая чад Господних. А потому, Господи, позволь мне переиначить слова Невесты Сына Твоего [555]; сказано ею: сплю, а сердце мое бодрствует [556], — я же скажу: бодрствую, но сердце мое спит. Тело мое истомлено болезнью, но душа моя в Тебе обретает мир и отдохновение; и как взор наш, когда мы здоровы, не различает ни воздуха, что перед лицем нашим, ни сферы огня, ни сфер небесных [557], — но останавливается лишь на звездах, так мои глаза, что открыты навстречу Тебе, не видят уже мира дольнего, но пробегают его насквозь и останавливаются на мире горнем, на радости и славе, которые — превыше всего сущего здесь. И недаром апостол, сказав: будем же бодрствовать [558], — чтобы, буквально понятые, не ввергли нас слова его в тяготы, коих не сможем вынести, тут же добавляет: бодрствуем ли мы, или спим, дозволено нам жить вместе с Христом [559]. Тогда, однако, то, что бежит меня сон, доказывает, что приближается ко мне Смерть (так Оригинал не терпит подле себя Копии, не терпит жизни скудной, которая — лишь отблеск жизни иной, лишь подражание истинному бытию), — Смерть, которая есть сон сладостный, отдохновение души моей, Смерть-обручительница, что наконец-то повенчает меня с Тобою, и сочетаюсь я браком нерушимым [560], хотя бы была тому ценою погибель моя.

МОЛИТВА XV

Боже предвечный и милосердный, в Твоей власти превратить ложе болезни в часовню отстраненных от причастия, обратить сны в молитвы и медитации, к Тебе устремленные — пусть же бессонница, что не отступает от меня, эта невозможность уснуть, которую Ты мне ниспослал, обернется для меня не терзанием и мукой, но также и залогом того, что в момент явления Твоего не застанешь меня спящим, и не найдешь на меня, как тать [561]. Телесное мое самочувствие — к худу ли, к добру меняется оно — пусть заботит тех, кому надлежит об этом заботиться; Ты же, единственный врачеватель моей души, дай ей знать, что назначаемое Тобой лечение пробудит ее — и взревнует она о Боге своем [562] и в Нем Одном обретет единственное успокоение, — и что все время, покуда я болен, Ты или сохранишь мой разум от распада и разрушения, причиной которым — бессонница, — или же взыщешь с меня и поставишь в вину лишь прегрешения, что совершил я прежде, чем постигла меня сия жестокая участь, и не вменишь мне грех, которым грешил не я, но — болезнь моя. Грехи же мои — вот они: тяжкий грех, грех неизгладимый, лежащий на мне от рождения [563]; тяжкое и бесчисленное множество грехов, что прибавил я к нему за годы жизни моей; я грешил за спиной Твоей (если только возможно сие), по собственной воле поставив себя вне конгрегации [564], пренебрегая службами церковными; грешил перед лицом Твоим, лицемеря в молитве, усердствуя в показной набожности и питая свою гордыню славою проповедника; я грешил, ведя полуголодную жизнь и жалуясь на это в годы, когда скудный достаток вынуждал меня влачить жалкое существование; и грешил, уже ни в чем не ведая недостатка, сидя за Твоим столом; грешил порочным небрежением и сознательным уклонением, получая от Тебя пищу небесную и лекарство божественное. Но знаю, что Ты многомилостив, и пусть повинен я в грехах столь многих, Ты все же не оставишь меня, ибо ревнуешь обо мне, если вписал имя мое в книгу жизни, удостоив меня избранием: и потому, сколь бы ни уклонился я от путей праведных, сколь бы ни блуждал во тьме греховной, принужденный к тому болезнью, Боже, суди меня по тому мгновению, когда был я праведен перед очами Твоими.

XVI. Et properare meum clamant, e Turre propinqua, Obsteperae Campanae aliorum in funere, funus

И при неумолчном звуке колокола c ближайшей колокольни на погребение других они восклицают, что приближается мое погребение

Athanasius Kircher, Musurgia universalis, 1650.

Афанасий Кирхер, Универсальная Мусургия, 1650 г.

МЕДИТАЦИЯ XVI

Вспомнился мне автор, который, будучи в турецком плену, написал книгу, озаглавленную "О колокольном звоне" [565]. Сколь же больше мог бы сказать он, если бы оказался не в турецком узилище, а в тюрьме куда более тесной — на этом ложе болезни, с которого слышу я звон соседней колокольни, неумолчный, как музыка сфер, — однако звучащий куда громче. Захватив Константинополь, турки переплавили колокола на пушки [566]; довелось слышать мне и колокольный звон, и гром орудий, однако ни то, ни другое не запечатлелось в моей душе столь сильно, как голос этого колокола, что звучит сейчас [567], а ведь я слышал вблизи, что такое церковный звон, когда бьют тридцать колоколов разом [568], как слышал я и колокол столь великий, что, говорят, один его язык весит более шестисот фунтов, — и все же волнение мое, когда довелось мне услышать те диковины, — ничто в сравнении с тем, в котором пребываю я сейчас. Звучание здешних колоколов во время траурной церемонии далеко от торжественности, но я знал того, кого оплакивают они: он был соседом моим, мы жили в домах, что стоят бок о бок, — и вот он отправляется в дом иной, куда и мне суждено идти вслед за ним. Детей сильных мира сего воспитывают таким образом, что за проступки, совершенные ими, карают других: на их глазах невинные претерпевают наказания, положенные тому, кто действительно их заслужил, — и тем вызывают в нем раскаянье. И когда колокольный звон возвещает мне, что еще один из ближних моих сошел в землю, не должен ли я осознать, что это — мое наказание, которое принял он на себя, мой долг, который он выплатил. Был в некоем монастыре колокол, что без видимой причины звонил всякий раз, когда кто-то из братии болел и лежал при смерти. И заслышав звон, монахи знали, что больному уже не встать и участь его предрешена. Случилось как-то, что вся братия пребывала в добром здравии, колокол же зазвонил, как звонил обыкновенно по больному; однако на следующий день один из монахов упал с колокольни и умер, колокол же после этого случая получил репутацию пророческого. И колокола, что звонят сейчас, — провожает ли их звон кого-то в последний путь, или то звонят по мне, и час близок? Сколько людей, что глазеют на казнь, спроси они, за что обречен несчастный смерти, услышали бы, что проступок его — тот же, в котором и они повинны, и увидели бы себя всходящими на эшафот в сопровождении прокурора. Иногда мы слышим о чьем-то стремительном продвижении к вершинам власти и полагаем, что и мы могли бы быть на его месте, почему же не можем мы быть на месте того, кого похоронные дроги везут сейчас к месту вечного упокоения? Полагая себя достойными сидеть в кресле другого или занимать пост его, почему не считаем нужным помыслить о том, каково было бы нам лежать в чужой могиле? Пусть я обделен благосклонностью фортуны, выпадающей порой худшим, чем я, но разве обделен я смертной долей, которая есть достояние тех, кто ниже меня? Пусть иные ловчее меня, однако, как и они, я рожден для столь же многих немощей. Получу ли должность церковную — ибо ведомо мне, что такое лежать в могиле, или признают меня врачом — ибо изучил, как идет омертвение тела, на собственном примере, умирая? И пусть найдутся те, кто выше и почтенней меня в этой иерархии, пусть найдутся те, кто старше меня, но я постиг полный курс наук в преславном университете, за малое время прошел многое, благодаря жестокой лихорадке, которая была наставником моим и ходатаем. А потому, кого бы ни провожал сегодня колокол в последний путь, если вчера я и тот, кого ныне хоронят, были бы на равных, то следовало оказать предпочтение мне, наделив меня синекурой, выпавшей ему. Но власть над смертью в руке Господа, иначе нашлись бы те, что подкупят саму смерть. Ибо, если знает человек корысть смерти и видит в смерти облегчение, что помешает ему изыскать средства, дабы склонить ее в свою пользу. И, однако, видя, что многие, подвизающиеся на том же профессиональном поприще, получили повышение, люди склонны питать надежду, что и им просияет удача. Потому, когда колокола ежечасно твердят мне о похоронах, похоронах множества людей, во всем мне подобных, этот звон несет мне если не стремление поторопить смерть, то покой при мысли, что когда-нибудь придет и мой черед лечь в землю.

УВЕЩЕВАНИЕ XVI

Боже мой, Боже мой, мое увещевание обращено не к Тебе, но к тем, кто смеет в дерзости своей увещевать Тебя, — увещевать, когда устами Церкви Ты Сам говоришь о том, что дозволительно звонить в колокола во время погребальной церемонии. И разве то, что похоронный звон был в обычае и у язычников — основание, чтобы изгнать его из церкви, — как же быть тогда с похоронами, ведь и язычники хоронили своих умерших? Неужели следует отказаться от погребальных колоколов, ибо звон их может ввергнуть добрых христиан в идолопоклонство? Разве утверждение, что колокольный звон изгоняет злых духов, — основание для отказа от колоколов? Воистину, верно сие, воистину, Дух зла ярится и неистовствует от собственного бессилия, заслышав колокола, ибо звон их сзывает прихожан на молитву, соединяет Господа и верных Его, приближая конец того Царства, над которым Дух зла захватил власть. Давая основание Церкви воинствующей в мире сем, впервые создавая ее в среде Израиля, Ты повелел созвать народ в собрание гласом трубы [569], и перед тем собранием повелел священникам носить на своем одеянии звенящие колокольцы [570]. И труба, и звон колоколов сохранены Тобой и в Церкви Торжествующей, но роль и порядок их следования — иные сопровождаемые колокольным звоном, впервые вступаем мы под сень той Церкви (ибо лишь по смерти нашей становимся ее членами); истинное же посвящение в лоно ее и подтверждение нашей к ней принадлежности произойдет, когда прозвенит труба архангела — в Воскресении [571]. Трубный глас, волею Твоей, сопровождает и мирские, и церковные церемонии, но колокольный звон всецело отдан Церкви. Господи, не дай трубному гласу, коему назначено скрепить узы, что свяжут тех, кому суждено стать Собором Святых, сеять раздор здесь, на земле; не дай, чтобы звон трубы, коему назначено собирать нас воедино под сенью Церкви Воинствующей и соединять нас в лоне Церкви Торжествующей, стал для нас сигналом к размежеванию по враждующим станам. Однако тот, на чьих похоронах звенят сейчас колокола, был дома, в конце странствия своего, уже вчера; почему же колокола звонят сегодня? Человек заключает в себе весь мир, он есть все, сущее в мире; он — армия, а когда армия на марше, авангард ее уже сегодня может встать на постой, арьергард же подтянется лишь на следующий день. Человек — это не только он сам: разве можно отъять от каждого из нас его деяния и то, чему служит он примером, то, что он совершает? и то, чему он учит; то же самое верно и в отношении колокольного звона: накануне он возвещал о том, что еще одна душа — авангард той армии, которой является каждый из нас, — перешла в мир иной, сегодня же звон свидетельствует о том, что и арьергард этой армии — тело — принят церковью; но звон продолжается и тогда, когда свершилось сие, — продолжается, дабы напомнить мне о моем пути и цели его. Лежа здесь, на ложе болезни, я могу слышать долетающее до меня пение псалмов — тем самым я как бы соучаствую в службе церковной, — но я не могу услышать проповедь, и звон, отмечающий окончание службы, для меня то же самое, что для ученика колледжа — проповедь, которую должен он сочинить на латыни вослед проповеди наставника его, что была прочитана перед классом на родном языке. Но Боже мой, Боже мой, разве мне, охваченному лихорадкой, нужно иное напоминание о смерти? Разве одного моего голоса, который стал едва слышен, недостаточно, чтобы напомнить, у порога чего стою ныне? Разве нужно мне, дабы вспомнить, что я — смертен, смотреть на перстень с черепом, когда собственное мое лицо подобно черепу, обтянутому кожей? разве нужно идти мне за смертью в дом соседа моего, когда смерть притаилась у меня в груди? И все же, Господи — разве может быть слишком много напоминаний о сути веры? — при том ведомо мне разве может быть лучший Твой образ, чем Сын Божий, — и разве может Его образ быть лучше, чем тот, который дан мне в Евангелии; и все же — я должен благодарно признать: иные картины на евангельские сюжеты, где явлен мне Он в образе, порой заставляли меня глубже задуматься о вечных истинах. Я знаю, что Церкви нет нужды что-либо заимствовать у иудеев или язычников, ей нет нужды в подпорках для молитвы, подпорках, что помогают духу вознестись горе, — знаю это с абсолютной непреложностью. Но все же мы обязаны Тебе благодарностью, — ведь Ты дозволил Церкви сохранить эти старые установления и, пожелав сделать нас христианами, не искоренил в нашей вере то, что восходит ко временам дохристианским, не перечеркнул наше чисто человеческое естество, и потому, практикуя самые возвышенные из наших обрядов — обрядов христианских, — мы, Твоей волей, можем полагаться и на ту чувственную поддержку, что взывает к нашим человеческим качествам: ибо человек добродетельный [572] любезен Тебе не менее доброго христианина: и хотя милосердие исходит от Тебя Одного, Твоей волей оно не связано с одной лишь природной добродетелью.

МОЛИТВА XVI

Предвечный и милосерднейший Боже, животворящий тела наши Духом Своим [573] и тем превращающий их в храм Духа Святого [574] — Ты призываешь нас чтить сей Храм и тогда, когда священник уже покинул его, — призываешь чтить тело, когда душа уже изошла из него. Имя Твое — преславно и благословенно: вся наша жизнь — в руке Твоей, без Твоей воли ни один волос не падет с головы нашей [575] — и как ревнуешь Ты о жизни нашей, так печешься Ты и о всякой щепоти праха, что остается по нашей смерти. Все, ниспосылаемое Тобой — благо, — в жизни ли, в смерти обретаем его, но деяния Твои таковы, что побуждаешь Ты и нас творить благо ближнему, научая его своим примером — не только примером жизни праведной, но и самой нашей смертью. И размышляя над этим далее, я постигаю, что то ко мне обращен голос усопшего брата моего, которого провожают ныне в последний путь, — это моя надгробная проповедь звучит в звоне погребальных колоколов. Через него, Господи, Ты обращаешься ко мне — нет, вопиешь, как богач к Аврааму [576], — и сколь же бесконечно милосердие Твое, если послал Ты одного из усопших воззвать ко мне. Это он во весь голос взывает ко мне с колокольни; это он шепчет мне сквозь завесу тьмы смертной, и повторяет слова Твои: блаженны мертвые, умирающие в Господе [577]. Пусть же молитва сия будет, Господи, последним вздохом, что сорвется с моих уст, последним словом при моем угасании, да умру я в Тебе с нею на устах; и если сей час назначен мне для перехода в мир иной, — пусть будет дано мне умереть смертью грешника, тонущего во грехе в том океане, который есть кровь Сына Твоего; если же назначено мне пережить час сей — пусть все же дано будет мне умереть ныне смертью праведника, умереть для греха — умереть смертью, которая есть воскресение к жизни новой [578]. Ты убиваешь и Ты же даешь жизнь: чтобы ни приходило к нам, от Тебя исходит оно; пусть же, каким бы путем ни шел я, все же приду к Тебе.

XVII. Nunc lento sonitu dicunt, morieris;

И теперь при протяжном звуке (колокола) они говорят: ты умрешь

Robert Fludd, Anatomiae Amphitheatrum... 1623.

Роберт Фладд, Анатомический театр... 1623 г.

МЕДИТАЦИЯ XVII

Тот, по ком звонит колокол, — столь плохо может быть ему, что он и не слышит звона; не так ли и я: полагаю, будто не совсем еще худо дело мое, а те, кто вокруг — им-то ведомо мое состояние, — и вот уж отзвонили по мне, а я и не знаю о том. Церковь есть Церковь вселенская, соборная Церковь — и таковы же ее деяния. Все, творимое ею — всеобщее достояние. Крестит ли она младенца — и я вовлечен в это крещение, ибо через крещение сочетается тот со Христом, ибо Он есть глава Церкви, к которой принадлежу и я, и сливается с телом, в котором я — один из членов его. Погребает ли она мужа — это погребение задевает меня: все человечество — создание одного автора, оно есть единый том, и со смертью каждого из нас не вырывают из книги соответствующую главу, но переводят ее на другой язык, и перевод тот лучше оригинала; так каждой главе суждено быть переведенной в свой черед; у Бога в услужении множество переводчиков: одни части переведены Старостью, другие — Болезнью, иные — Войной, а иные — Правосудием, — но на каждом переводе лежит рука Господа; и она сплетает вместе разрозненные листы для той Библиотеки, где каждая книга раскрыта навстречу другой [579]: и подобно тому, как колокол, звонящий к началу службы, зовет не только священника, но и паству, этот колокол зовет всех нас: а для меня, кто по болезни своей стоит уже почти у самой двери, призыв его звучит громче, чем для других. Когда-то монашеские ордена спорили, кому пристало первыми звонить к заутрене, дошло едва ли не до тяжбы: спорили о благочестии и достоинствах орденов, о вере и заслугах — и решено было, что первыми должны звонить те братья, что встают раньше. Осознай мы, каким достоинством наделяет нас звон колокола, что призывает к нашей последней, вечерней молитве, мы почли бы за счастье причаститься ему, поднявшись раньше, взыскуя в нем своей доли наравне с тем, по кому звонят. Ибо колокол звонит о тех, кто внемлет ему; и хотя он умолкнет, чтобы зазвучать еще раз, с этого мгновения услышавший его, чтобы далее ни случилось, в Боге соединен с ушедшими. Кто не поднимет взор к Солнцу, когда оно восходит? Но сможет ли кто оторвать взгляд от кометы, когда она вспыхивает в небесах? Кто не прислушается к звону колокола, о чем бы тот ни звонил? Но кто сможет остаться глух к колокольному звону, когда тот оплакивает уход из мира частицы нас самих? Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа, меньше — на каменную скалу, на поместье друзей, на твой собственный дом. Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством. А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол, он звонит и по тебе [580]. У кого повернется язык назвать нас попрошайками, алчущими страдания, кто скажет, что мы — те неимущие, что берут в долг у имущих, будто нам мало своих страданий, и мы должны принять на себя еще большие, придя за ними в дом соседей своих. Поистине, простительна была бы та жадность, что заставляла бы нас поступать таким образом; ибо горе есть сокровище, но редко какой человек имеет его в избытке. Никому не дано горя в избытке, ибо будь это так, оно взращивало бы нас и заставляло плодоносить, как садовник — дерево, и готовило бы к встрече с Богом, но этого не происходит. Ибо если, отправляясь в путешествие, человек берет с собой сокровище: слиток золота или золотой песок, но при том у него нет при себе разменной монеты, что толку от сокровища — им не расплатишься в дороге. Беда — такое сокровище по сути своей, но что пользы от нее в качестве разменной монеты, хоть она и приближает нас к нашему дому — небесам. Другой, как и я, может быть болен, столь болен, что стоит на пороге смерти, и беда его таится в его утробе, как золото в руднике — но что может он извлечь из того? Лишь колокол, что сообщает мне о его несчастье, извлекает это золото на свет и предлагает мне: ибо если, помыслив об опасности, грозящей другому, я задумаюсь над той, что нависла надо мной, то тем я оберегу себя самого, обратившись за помощью к Богу, Который есть наше единственное безопасное убежище [581].

УВЕЩЕВАНИЕ XVII

Господи, не Твоя ли рука узнается в том, что, как повелел Ты из тьмы воссиять свету [582], так тот, по ком ныне звонит колокол, тот, чьей взор объят тьмой, становится наставником, духовником и епископом для многих и многих, кто внемлет голосу, звучащему в погребальном звоне, — не даешь ли тем самым Ты нам залог бессмертия? Не Твоя ли рука узнается в том, что из слабости восстает сила [583], и, волею Твоей, тот, кто не может встать с ложа, не может пошевелиться, — он входит в дом мой, и в колокольном звоне обретаю я исходящие от него наставления, что указуют мне путь к душевному здоровью и крепости. Боже, Боже мой, раскат громовой — сладостный звон кимвала, а осипший, до хрипоты севший голос — чистозвучное пенье органа, если через них говоришь с нами Ты Сам. Если касается Твоя рука инструмента, то и дряхлый орган звучит чистейшею нотой. Твой голос, Твоя рука причастны звону колокола сего — и в одиноком гуле его слышу я весь оркестр. Слышу Иакова, взывающего к своим сыновьям и говорящего им: соберитесь, и я возвещу, что будет с вами в грядущие дни [584]. Не так ли возвещает мне погребальный колокол: тем, чем ныне стал я, станете и вы в день оный. Слышу Моисея, обращающегося ко мне — взывающему ко всякому, кто внемлет колокольному звону: вот благословение, которым благословляю вас перед смертью своею [585]; и прежде, чем придет к вам ваша смерть, задумаетесь о ней, разглядев свой конец в моей кончине. Слышу пророка, обращающегося к Езекии: сделай завещание для дома твоего, ибо умрешь ты и не выздоровеешь [586]; Он обращается к нам, словно мы принадлежим тому же роду, и говоря о необходимости привести в порядок дела царства, заставляет нас задуматься о смерти. Слышу апостола, говорящего: справедливым же почитаю возбуждать вас напоминанием, что скоро должен оставить храмину сию [587]. Сии слова ? завещание святого мужа, и звон колокола подобен голосу стряпчего, что оглашает волю усопшего, вводя нас в права наследства, — однако должны мы соблюсти условия, выдвинутые завещателем. И поверх всего я слышу слова, что всякий звук способны превратить в музыку, а всякую музыку — в звучание хора ангельского, — слышу слова Самого Сына: пусть не смущается сердце ваше [588], Я иду приготовить место вам [589], с той лишь разницей, что усопший возвещает звоном погребального колокола: я послан приуготовить вас к месту сему, к могиле. Но Боже мой, Боже мой, ведь небеса — слава и радость, почему же тогда о мире горнем напоминает нам то, что славе и радости противоположно, почему самоотвержение и горечь — залог восхождения? В Ветхом Завете ? завещании Твоем народу избранному говорилось о ниспослании ему победы и изобилия, упоминались вино и елей [590], млеко и мед [591], собрание друзей, поражение врагов, сердце, исполненное веселия [592] — и так, ступень за ступенью, восходили верующие к познанию обители успокоения, что приготовил Ты им, через славу и радость мира дольнего восходили к познанию славы небесной. Почему же изменил Ты старинному обычаю и ведешь нас путями новыми — путями повиновения и умерщвления плоти, путями скорби и стенаний, путями, в конце которых — жалкая кончина, а на всем протяжении их — ожидание страданий, взывающих о жалости, когда на страдания других смотрим мы как на ниспосылаемые нам в поучение и принимаем их как наши собственные, еще более растравляя тем душу свою? Или слава небесная не есть лучшее из лучшего, разве есть нужда удобрять почву жизни нашей унынием и унижением, дабы возрос на ней сей цветок и увидели мы всю красу его? Разве слава небесная не есть сладчайшее из сладчайшего, что она нуждается в горечи жизни сей, чтобы обрести вкус истинный? Разве радость и слава в горних — слава и радость лишь в сравнении с тем, что отпущено нам в мире сем? — неужели они не есть самая суть радости и славы, а лишь предстают такими в сравнении с этим миром, где окружает нас уныние и бесславие? Но мне ведомо, Господи: слава и радость небесные — иной природы. Как Ты, Который есть все, не имеешь тварной субстанции, так слава и радость, что с Тобою, не сотворены из того, что подвержено времени и изменчивости: они — сама суть радости и славы. Но почему же тогда, Господи, Ты не положишь начало им здесь, в мире сем? — прости, Господи, мне мою опрометчивость; я, спрашивая, почто не поступаешь Ты так, в глубине души тут же чувствую, что не прав; ибо эта радость и эта слава — сколь могу судить я по себе, — они внутри нас, и они же разлиты повсюду в этом мире; те же, кто не обретают радости в скорби своей, и славы в отверженности, пребывают в страшной опасности, ибо лишатся они славы и радости не только в сем мире, но и в мире грядущем.

МОЛИТВА XVII

Предвечный всеблагий Боже, Ты снисходишь до того, чтобы говорить с нами: говорить не только голосом Природы, звучащим в сердцах наших, или словом, обращенным к слуху нашему, но также и устами созданий бессловесных — Валаамовой ослицы [593], и устами неверующих — не так ли было с Пилатом [594]? — и даже устами самого Дьявола [595], признавшего Сына Божьего и о Нем свидетельствовавшего, — и вот я смиренно внимаю голосу, что доносится до меня в скорбном звоне погребального колокола. И благословляю я преславное Имя Твое — благодарю Тебя за то, что в звоне колокольном, в голосе меди звучащей [596] могу я расслышать наставление, ко мне обращенное, — в уделе, выпавшем ближнему моему, могу узреть удел собственный; вот — Ты даешь мне знать, что колокол, провожающий в последний путь ближнего моего, звонит и обо мне — ибо, возможно, отойду я раньше, чем стихнет последний раскат его. Возмездие за грех ? смерть [597], я же грешен — разве дано мне избегнуть смерти? Смерть — конец всякого недуга [598], я же поражен грехом — тогда разве смерть не мое достояние? Я слуга нерадивый [599], разве могу я не бояться смерти, но Ты — Ты хозяин милостивый, потому не страшусь предстать пред Тобой: в руки Твои, Господь, передаю мой дух [600]. Пред Тобою склоняюсь, побежденный, и знаю: будь я жив или мертв, Ты примешь мою капитуляцию; разве иначе поступил слуга Твой, Давид, разве не склонился он и не вверил жизнь свою воле Твоей, надеясь лишь в том обрести защиту [601]? разве Сын Твой, испуская дух на кресте, поступил иначе [602]? Яви же мне ныне волю Свою, Господи: смерть или жизнь мне суждена; прими ныне мою капитуляцию: в Твои руки, Господи, передаю дух мой. Господи, подготовленный к тому карой, умягченный наказанием, предавшийся воли Твоей, Духу Твоему, Господи — удостоившийся прощения души и не просящий уже помилования для тела, не просящий продления жизни его — дерзаю я просить Тебя за того, чей голос слышится мне в колокольном звоне, побуждающем меня к молитвенному бдению. Не дай отойти душе его, доколе не осознает он до конца прегрешения свои: ничтожно малое время суждено оставаться сей душе в теле, пусть же властью Духа Твоего и малого промежутка будет достаточно, чтобы прежде, чем отойти, подвел он окончательный итог: яви ему грехи его так, чтобы знал он — они прощены Тобой и прощение Твое — несомненно; пусть оставит он размышления о бесконечности грехов своих, но помыслит бесконечность милосердия Твоего: пусть увидит во всем их неприкрытом безобразии свои недостатки, но пусть будет дано ему облечься достоинствами Сына Твоего, Иисуса Христа; напои сердце его покоем — и дай ему излиться свидетельством о Тебе, да будет он примером и назиданием, что все, выпадающее на долю нашу, послужит в конце к нашему утешению, — даже смерть, даже пагуба: и пусть назначено телу идти путем плоти, которая есть прах и в прах возвратится [603], душе назначено идти путем святых. Когда Сын воззвал на кресте: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? — он вопиял не столько о Себе, сколько о Церкви — о рассеянных и отсеченных членах Своих, о тех, кто в глубине несчастья могут убояться оставленности и одиночества. Сей больной, Боже всеблагий, — один из членов Тела Христова; внемли Сыну, взывающему к Тебе от его имени: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? — и не оставь его; но левой рукой Своей положи тело его в могилу (если так Тобой решено), а правой — прими душу его в Царствии Твоем и соедини его и нас в Соборе Святых. Аминь.

XVIII. At inde, Mortuus es, Sonitu celeri, pulsuque agitato

Теперь при быстром звуке и учащенном пульсе говорят: ты уже умер

Robert Fludd, Medicina Catholica, Seu Mysticum Artis Medicandi Sacrarium, 1629.

Роберт Фладд, Общая медицина, или Тайный Храм Искусства Врачевания, 1629 г.

МЕДИТАЦИЯ XVIII

Колокол звонит по умершему — сие означает, что пульс прервался; тот благовест был слабым, подобным прерывающемуся пульсу, этот, более громкий звон [604] — свидетельство начала большей и лучшей жизни [605]. Душа покинула тело. Подобно земледельцу, который взял участок в аренду, и истекла она, — и тут узнал он, что отныне участок сей на 1000 лет закреплен в его собственности, — подобно дворянину, что растратил все свое состояние, — и тут узнал о завещанном ему наследстве, — усопший вступил во владение новой собственностью — собственностью, неизмеримо превышающей все, что имел он при жизни. Душа его отошла. Куда? Кто видел душу, как нисходит она в тело человеческое и как оставляет его? Никто, но каждый уверен: была в теле сем душа — и вот уже нет ее. Но спроси я у тех, кто именует себя истинными философами, что есть душа? — каков будет ответ? — Она есть ничто — ибо существуют лишь темперамент и гармония — благоприятное, пребывающее в равновесии сочетание четырех элементов в теле человеческом, — оно-то и порождает все наши способности, ошибочно приписываемые душе; сама же по себе душа — ничто, она не обладает отдельной субстанцией, чтобы пережить тело. Сии философы отводят взор свой от человека и обращают его на иные живые создания, что населяют сей мир, — и не обнаруживают в них души — одну лишь жизнь телесную, — и вот в нечестивом смирении они распространяют сие и на род человеческий, тем принижая его. Но если моя душа не более души зверя [606] — разве мог бы я задумываться о самом ее существовании? — ибо если душа может себя мыслить и себя осознавать, она — более, чем душа животная. А спроси я: как душа, будучи отдельной субстанцией, нисходит в тело человеческое? — и обратись с сим вопросом не к истинным философам, но к тем, кто почитает себя отчасти философами, а отчасти — христианами, то есть к богословам, — каков будет ответ? — Иные скажут, что душа происходит и зарождается от родителей, — ибо как иначе объяснить, что душа, входя в тело, неизбежно обретает печать Первородного греха и становится причастной ему, хочет она того или нет. Иные же скажут, что душа вдыхается в тело Самим Богом, — ибо как иначе объяснить бессмертную сущность души, что появляется на свет, рождаясь в теле — от смертных родителей. А спроси я — не отдельных людей, но всех христиан, которые суть единое тело, — спроси я самые Церкви христианские: что происходит с душами праведников, когда оставляют они тело? иные скажут, что души их пребывают в месте мучений, где совершается их искупление и очищение [607]; иные ? что они наслаждаются лицезрением Господа в месте покоя, но еще в предчувствии, еще — в предвкушении; а иные — что они непосредственно удостоиваются пребывания с Господом. Св. Августин ни о чем столь много не размышлял, как о природе души, — разве о спасении ее, он даже отправил срочное послание Св. Иерониму, дабы узнать его мнение; и все же удовлетворяется он следующим: Пусть исповедание веры будет мне ясным свидетельством, что душа, покидая тело, идет туда, где ждет ее спасение, — и да не заботит меня то, что непостижимы для разума пути, коими нисходит душа в тело мое. Пусть же станет предметом всех наших размышлений исход души, а не то, как вселяется она в бренное тело. Колокол возвещает мне, что еще одна душа покинула сей мир. Но куда же отошла она? Кто скажет мне сие? Мне неведомо ни имя усопшего, ни его положение, ни род занятий, — мне неизвестны обстоятельства и ход жизни его, — как же мне сказать, куда направится его душа? Не был я рядом с ним ни в болезни его, ни в смерти, не ведаю путей, коими шел он в этом мире — и куда они его привели, не могу спросить о том у знавших его, чтобы слова их подтвердили или опровергли мои предположения о посмертных путях его души. И все же имею при себе свидетеля, который ведает более, чем они: имя ему ? милосердие; и если обращусь я к нему, то ответом мне будет: усопший отошел туда, где вечный покой и радость, и слава [608]; как же мне думать о нем иначе, как пренебречь долгом благодарности, взывающей к моему милосердию, если сам звон его погребального колокола послужил мне благим наставлением: колокол обратил помыслы мои к молитве, стал мне поддержкой, и я вознес молитву за того, кто покинул юдоль земную, — и в вере молился я, исполнившись милосердия, исполнившись веры в то, что душа усопшего отошла туда, где вечный покой и радость, и слава. Что же до тела — сколь жалка его участь! Речь наша не поспевает за стремительностью происходящих с ним изменений, имя которым — распад. Еще три минуты назад оно было домам души, единственной насельницы его — и вот сделала та один лишь шаг к Небесам, оставила земное ради небесного, — как тело тут же утратило само имя обители, став необитаемым, и стремительно теряет само право зваться телом, разрушаемое тлением. Кого не тронет вид реки, еще поутру струившейся водой чистейшей и сладкой, к полудню же превратившейся в сточную канаву, полную тины и грязи — и обреченную стать к ночи соленой и горькой, как море? Что за плачевная картина, что за горькое зрелище — тело, на глазах подвергающееся распаду и разложению! Вот — обитель, надежно и соразмерно выстроенная: душа связует члены нашего тела подобно тому, как раствор связует камни, — но едва душа покинет тело — как перед нами безжизненная статуя, изваянная из глины [609], — статуя, которая тут же начинает расползаться и терять очертания, как если бы глина была снегом, и вот, то, что было обителью, — лишь горсть праха [610] — пыль, носимая ветром, куча отбросов, останки. И если тот, по кому звонит сейчас колокол, был искусным ремесленником — кто теперь придет к нему за плащом или за камзолом? — за советом, если был он адвокатом, за справедливостью, если — судьей? У человека, помимо бессмертной души, есть еще душа чувственная и душа растительная, кои первыми пробуждаются и начинают действовать в теле, когда мы приходим в мир и бессмертная душа обитает в нас бок о бок с этими душами, не ущемляя и не изгоняя их, — но, покидая тело, уводит их вместе с собой: она ушла — и нет в теле ни теплившейся до того жизни, ни чувства. И видим мы, что Земля нам — лишь приемная мать, и не она дала нам жизнь. Истинная мать выносила и взрастила нас в утробе своей и, разрешившись от бремени, пересадила нас в мир, как садовник высаживает росток из оранжереи в сад. Что до Земли — она принимает нас в утробу, где пребываем мы и умаляемся, покуда плоть наша не станет ничем, — и тогда разрешается она от этого бремени: приходят и вскрывают могилу нашу, и кладут в нее другого [611]. И мы не пересажены в иные условия, но извергнуты, и прах наш развеян по ветру, дабы смешаться с презренным прахом, никогда и не бывшим душой живою.

УВЕЩЕВАНИЕ XVIII

Господи, Господи, если слишком дерзко с моей стороны назвать это рассуждение "Увещеванием", — в Твоей воле смягчить смысл слова сего. Но мной движет жажда познать и в трепете принять Твою истину: пусть для других то, что волнует меня, представляется лишь праздной игрой ума, — дозволь мне спросить, почему Ты запретил служителям Твоим, отправляющим все священные обряды, совершать заупокойные требы и принимать участие в похоронах [612]? Ты не следуешь совету докучному — не нужен Тебе ни совет, ни советчик, — не объясняешь деяния Свои облеченному правом спрашивать, — Ты не допустишь над Собой никакой власти. Почему же дерзаю я подступить к Тебе с вопросом? Всякому обряду можно найти множество объяснений: кто решится сказать, что его объяснение — верно и он истинно постиг смысл, который вкладывал Ты в этот обряд? Мне довольно знать: обычай сей возник в те времена, когда язычники слишком благоговели перед памятью, — почти всегда именно в этом исток идолопоклонства у всех народов: оно берет начало свое в любовном почитании, в ревностном поклонении, в усердном сохранении памяти усопших и их изображений [613]; так по человеческому тщеславию вошли идолы, в мир [614], так статуи и изображения, призванные запечатлеть дорогих покойников, по прошествии многих лет стали почитаться как образы богов: то, что первоначально было лишь изображением друга, со временем стало изображением бога [615], — и вот, по словам мудреца, стали называть божественным дело рук человеческих [616] — дело давней руки [617]. Притом иные авторы даже говорят о сроках, по исполнении которых такие изображения перестают быть образами малых сих и, будучи освящены временем, становятся образами богов — сие происходит через 60 лет после их создания. Эти образы человеков, что жили когда-то, и идолы, изображающие тварей, что никогда не жили, наречены одним общим именем, дававшимся им без разбору: "мертвые" — и поклоняющегося сим истуканам порицает премудрый, ибо кадящий кумирам о здоровье взывает к немощному, о жизни просит мертвое, о помощи умоляет помочь неспособное [618]; или должны мы спрашивать мертвых о живых [619]? — возмущается пророк. Именно здесь таится корень многих зол, здесь причина многих религиозных обрядов, связанных с поклонением мертвым: и именно потому, полагаю я, Ты, Господи, связал первых служителей Твоих запретом как бы то ни было соучаствовать во всем, что касается сего опасного идолослужения, дабы, видя их воздержание от совершения треб по умершим, прочие люди сказали: разве мертвые достойны всех почестей, что мы оказываем им в заблуждении нашем, коли Господь не дозволяет слугам Своим не только прикасаться к телам их, но даже созерцать их [620]. Но опасность сего идолослужения сходит на нет, коль только Ты, Господи, позволяешь нам оказывать мертвым долг милосердия и через то получать в милосердии наставление — наставление, исходящее от усопших наших. Не это ли, Господи, есть освященный Тобою способ, коим можем мы восстановить семя умершему брату своему [621], если я, размышляя о смерти его, рождаюсь через то к лучшей жизни? И вот оно, благословение Рувиму. Да живет Рувим и да не умирает, и да не будет малочислен [622]; да продлится он во многих. И то — проклятие: умирающая — пусть умирает [623]; пусть не соделается блага умирающей: ибо, по словам апостола, сие — бесплодные деревья, дважды умершие [624]. То — смерть вторая [625], если никто не живет жизнью лучшей после смерти моей, научившись тому от моей смерти. А потому — прав ли я, полагая, что содеянное Тобою с египтянами, когда по воле Твоей не осталось во всей стране той дома, где не было бы мертвеца [626], было содеяно, дабы внушить людям сим страх Господень, — страх смертный, ибо говорили они в бедствии, их постигшем: мы все умрем [627]; так смерть других должна научать нас закону смерти. Сын Твой, Иисус Христос, в Писании назван первенцем из мертвых [628]; Он первым восстал из смерти, Он — мой старший брат и наставник мой в науке умирания [629]: при том — я младший брат того, кто только что умер, — младший брат того, кого видел я лежащим в гробу, того, погребальный звон по кому коснулся моего слуха, — любой усопший прежде меня — первый учитель мой в этой школе смерти. И потому сказанное слуге Твоему Давиду женой его, Мелхолой, сказано также и мне: если ты не спасешь души твоей в эту ночь, завтра будешь убит [630]. И если останусь я безучастным к смерти того, по ком звучит сейчас колокол, горька будет мне моя смерть, ибо на пороге ее мне как бы будет отказано в Твоей помощи: ибо сей усопший послан мне, как тот, кто был послан Тобой возвестить Ангелу Сардийской церкви: бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти [631]; через него получаю я духовную поддержку в немощи моей телесной [632]. И что бы ни возвестил Ты мне — будь то сказанное ангелом Твоим Гедеону: мир тебе, не бойся, не умрешь [633], — или объявленное Тобой Аарону: ты умрешь там [634], — равно то укрепит меня — лишь бы Ты сохранил душу мою, готовую уже к исходу смертному, от худшей смерти, от греха [635]. Замврий погиб за свои грехи, в чем он согрешил, делая неугодное пред очами Господними, — погиб во грехе, совершенном, дабы ввести Израиля в грех [636]. В Писании сказано: за грехи, за многие свои грехи, — и тут же добавлено: во грехе, лежащем на нем; за мои грехи суждено мне умереть, когда бы ни пришла смерть моя, ибо возмездие за грех есть смерть [637]; но также суждено мне будет умереть во грехе — во грехе противления Духу Твоему, если не воззову я к помощи Твоей. И разве не требуют от нас особого размышления грозные слова благословенного Сына Твоего, обращенные к иудеям, что отвергли предлагаемый свет, — угроза повторена Им дважды и усилена во второй раз, — ибо сперва сказано: вы умрете во грехе вашем [638] , но так как не смутились они и продолжали подступать к Нему с лукавыми вопросами и искушениями, то прибавлено было Им: вы умрете во грехах ваших [639]; и тем усилено сказанное ранее, ибо грехи названы во множественном числе: сказано сперва: во грехе, а затем — во грехах; не значит ли сие, что когда противимся мы Твоей помощи, что ниспосылается нам в последнее мгновение нашей жизни, мы тем самым отягощаем себя всеми грехами, что были нами совершены? И тогда, пренебрегая звоном погребального колокола, который призван донести до меня наставление усопшего, я ввергаю себя в бездну несчастий, обрекаю себя на то, что я, кого Бог живых [640] возлюбил столь много, что за меня умер, — умру, а порождение мое — грех — будет бессмертным; я умру, а червь совести моей не умрет [641].

МОЛИТВА XVIII

Предвечный всеблагий Боже, я слышу призыв колокола, и у меня есть новый повод благодарить Тебя, новый повод обращаться к Тебе с молитвою. Глас колокола — им возвещаешь Ты мне, что, обреченный смерти с рождения, я приблизился к черте смертной. Слыша сей звон, я внимаю словам Твоим, и они говорят мне, что я мертв, что я неисцелим, безнадежен, что телу моему уже не восстать в здоровье и крепости. Сколь бесконечен был бы долг мой перед Тобою, Владыка Небесный, если бы за гласом колокола воистину различим был язык, на котором обращаешься Ты ко мне, обращаешься с последней ясностью: ибо даже глас, глаголящий, что ныне пришла смерть моя, есть глас не Судии, чей приговор — проклятие, но — глас врача, что радеет о здоровии нашем: Ты ниспосылаешь смерть как исцеление от моего недуга, а не как знак полноты власти его надо мной. И если я ошибся в своем истолковании, если выказал поспешность и предупредил руку Твою [642], если представил смерть, стоящую надо мной, ранее, чем Ты велел ей явиться, — все же глас этот взывает и ко мне: я обречен смерти с рождения, с того момента, как дух мой воплотился в этом сосуде скудельном — сосуде, чьи стенки тают и истончаются с каждым мгновением, ибо вся жизнь есть не что иное, как постоянное умирание. И наставляет ли меня голос сей, что отныне я — мертвец, или напоминает мне, что все это время был я мертвецом, я смиренно благодарю Тебя, что это Твой голос взывал к душе моей, и смиренно прошу снизойти к молитве моей во имя того, кому я обязан тем, что голос этот проник душу мою. Ибо хотя перенесен он к Тебе смертью и тем причастился невыразимому счастию, все же и здесь, на земле, Ты дал нам толику неба: пусть спорят те, кто пребывает в земной юдоли, о том, ведомо ли святым в горних, в чем здесь, в мире дольнем, имеем мы истинную нужду, — бесспорно, что мы, пребывающие на земле, знаем, чего лишены святые на Небесах, чего недостает им для полноты блаженства — разве не потому наделил Ты нас даром молиться о святых Твоих? — ибо душа, которая только что причастилась Царствия Небесного, может в радости вернуться назад ради воссоединения с телом, ею оставленным, — а следовательно, истинная наша радость тогда лишь исполнена, когда познаем мы ее и душою, и телом. И вот смиренно возношу я к Тебе свои мольбы, когда простерлась надо мною уже Твоя рука: Господь милосерднейший, во имя Сына, Иисуса Христа: Ради того, чтобы благословенный Сын Твой воистину мог распорядиться полученным от Тебя даром и в последний день принять на Себя дарованные Ему обязанности Судии [643], и собрать на Небесах Собор верных Своих — Собор Святых, воскресших для полноты бытия в облике телесном [644], — ибо Собор душ всегда пребывает у престола Его: ибо Тебе ненавистен сам грех, и ненависть Твоя ко греху может дойти до того, что Ты уничтожишь самое орудие греха — обольщения мира сего и сам этот мир, а с ними вместе — все временные победы, коими грех кичится, и жало болезни и смерти [645], и все крепости и темницы и горделивые памятники греха — всем им суждено сгинуть, сгинуть в могиле. Так время исчезнет, утоленное вечностью, исчезнут надежды и ожидания, утоленные обладанием, исчезнет конечное, бесконечностью утоленное, и все живущие удостоятся спасения — духовного и телесного, став единой и вечною жертвой Тебе там, где обретешь Ты от человеков радость, а они от Тебя — славу. Аминь.

XIX. Oceano tandem emenso, aspicienda resurgit terra; vident, justis, medici, jam cocta mederi se posse, indiciis

Но между тем, когда океан позади, появляется желанная суша. И врачи видят по ясным признакам, что целебные отвары могут уврачевать тебя

Michael Maier, Atalanta Fugiens, 1618.

Михаэль Майер, Убегающая Аталанта, 1618 г

МЕДИТАЦИЯ XIX

Все это время врачи сами претерпевали страдания, терпеливо вглядываясь, когда же покажется суша в этом море бедствий, когда явится их взору земля, облачко на горизонте — некий знак, указующий на присутствие более плотной субстанции среди вод, выделяемых организмом [646]. Всякое мое неповиновение врачебным предписаниям, всякое небрежение врачей своим долгом заставляло болезнь яриться и усиливать натиск; однако сколь бы ни был усерден врач, ему не ускорить кризис, при котором вызревшая зараза исходит из тела гноем и слизью, слезами и потом. Все, что остается врачу: ждать, покуда придет время и болезнь даст плод, и нальется тот соком — а тогда нужно лишь подставить руку и принять плод на ладонь, не дав ему сорваться с ветки и обратиться в гнилую падалицу. И все же поторопить время сего урожая лечащий не властен. И разве можем надеяться мы, что болезнь, которая есть не что иное, как раздор, разлад, смятение, хаос и мятеж, охватившие наше тело, пойдет нам навстречу? Болезнь не была бы болезнью, если бы подчинилась порядку, который мы стремимся ей навязать, — если бы снизошла до сроков, которые мы ей определили. Болезнь есть разлад — почто же ищем в болезни того, что не можем найти в Природе — Природе, которая привержена упорядоченности и смыслу и всякое свое творение стремится довести до совершенства, вывести к свету? Или можем мы заставить пробиться июльские цветы в январе, а весенний первоцвет — распуститься осенью? Повелеть плодам явиться на ветках в мае, а листьям — проклюнуться из почек в декабре? Женщина, ожидающая младенца, не может отсрочить роды и вынашивать плод не девять месяцев, а десять, сказав, что время еще не приспело и, чтобы родить, ей надо собраться с силами; и Королева не властна над родами и не может разрешиться от бремени седьмым месяцем потому лишь, что спешит скорее вновь предаться удовольствиям. Природа (если надеемся мы обрести в ней надежную и сильную покровительницу) не потерпит того, чтобы мы ущемили ее права, отложили сроки их исполнения или связали ее какими-то обязательствами: полученный ею патент старше нашего и дарует ей полную свободу действий. Природу нельзя ни пришпорить, ни понудить ускорить свой шаг нет силы, что на это способна, сие не во власти человека; великие не любят, когда их к чему-либо понуждают. Сильные мира сего вольны дарить, вершить суд и миловать, но ищущие плодов от тех деяний должны знать сроки, когда надлежит сбирать урожай: всякое древо плодоносит в свое время; и не ведающие сроков умрут с голода прежде, чем дождутся дара, обнищают прежде, чем добьются правосудия, умрут прежде, чем обретут помилования; иные деревья не приносят плодов, покуда не удобрена почва, питающая их корни, и справедливость не приходит от иных вершителей ее, покуда не будут они богато умилостивлены; иным же деревьям потребен обильный полив, и уход, и присмотр, и есть люди, от которых не добиться плодов, коли не докучать им; некоторые деревья нужно опиливать, подрезать и подстригать, и так же нужно иных людей держать в узде, не давать им много воли, о чем заботятся церковный суд и цензура, — тогда лишь принесут они плод добрый [647]; как есть деревья, что плодоносят, если только вдоволь обласканы солнечным светом, так среди людей есть такие, аудиенции у которых можно добиться, только пользуясь чьей-либо благосклонной протекцией или имея письма от посредников, вращающихся при дворе; иные же растения выращивают дома, в закрытом помещении, — так некоторые люди держат под спудом не только щедрость, но и сочувствие, и справедливость, и лишь настойчивые ходатайства их жен, сыновей, или друзей, или слуг могут открыть вам доступ к ним, повернув заветный ключ в замке. От всякого человека следует ждать плодов в подобающее время: от одного — когда получил он награду, от другого — когда надоела ему назойливость просителей, от третьего же — когда он испуган, а от иного — когда пробудилась в нем естественная приязнь к просителю, благосклонность или чувство дружеского расположения; и не знающий, когда собирать урожай, не дождавшийся времени благоприятного, лишится доли своей благ. У Природы, как у сильных мира сего и власть имущих — для всякого дара предусмотрен свой час; что же нам ждать от болезни — неужели она проявит к нам снисхождение и позволит отрясти ее древо прежде, чем завяжутся и вызреют на нем плоды? Длительное время противостояли мы натиску болезни, заняв оборону, — но сие положение таит в себе также и немалую опасность, особенно, если осажденные имеют лишь смутное представление о силах нападающих. Запертые в крепости не могут даже укрепить стены ее, ибо откуда бы взять им камень или лес, тогда как осаждающим ничего не стоит усилить натиск, подтянув подкрепления. Но многие из числа тех, кто в этот миг сопротивляется приступу болезни, находятся в положении еще более бедственном, нежели я, притом что сии бедствия они, в отличие от меня, не заслужили: они испытывают недостаток в стражах, что стояли бы на часах и блюли их покой, — во врачах, и недостаток в боеприпасах, что помогут им сдерживать натиск осаждающих, — в отварах и настоях. И этим несчастным суждено сложить свои головы прежде, чем враг истощит свои силы и они решатся на вылазку, — прежде, чем болезнь дрогнет и гарнизон крепости, воспользовавшись замешательством, сможет нанести ей сокрушительный удар. Но осаждающие меня столь ослабли, что пришел час вывести войска из крепости и дать сражение; ибо, если суждено мне умереть, пусть уж лучше умру я в открытом поле, а не в тюрьме.

УВЕЩЕВАНИЕ XIX

Господи, Ты есть Бог прямых путей, Бог, и осмелюсь ли вымолвить сие — Бог, чье слово — неуклончиво и прямо [648]: и всякому слову, исходящему от Тебя, следует верить буквально, ибо исполнится все, сказанное Тобою. Но также Ты есть Бог, скрытый завесой метафор и вторых смыслов (Господи, говоря сие, единственного чем радею, — о славе Твоей, и да не соблазнятся сказанным профаны, да не истолкуют мои слова Тебе в поношение): в Божественном Писании найдем мы столь высокую риторику, столь пространные переходы к метафоре нежданной — и точной, столь всеобъемлющую наполненность каждого слова, такие завесы аллегорий и такие Третьи Небеса гипербол [649], столь гармоничный стиль красноречия и столь многосмысленные образы, что раскрываются лишь по глубоком над ними размышлении, — найдем убедительность всепокоряющую и заповеди неотразимые [650], и в словах, льющихся, как млеко, обнаружим твердость мускулов напряженных [651], что все мирские авторы пред Тобою — как отродье Змиево, пресмыкающееся в пыли, перед голубем, парящим в облаках. Никому, кроме Тебя Самого, не под силу выразить словами невыразимое богатство смыслов и композиции Твоего Писания; свидетельство тому то, что один из верных Твоих увидел доказательство божественности Писания в благоговейной простоте Слова [652] и потому уверовал, тогда как другой склонился и обратился в веру истинную, пораженный властным могуществом Слова Твоего [653]; мужи сии равны были праведностью, и искали один у другого ответа на вопросы, что в одиночку не могли разрешить, но при том один из них недоумевал, почему же не все понимают слова Твои, Господи, тогда как другой мучительно доискивался: может ли хоть кто-то из живущих воистину сказать, что постиг смысл Твоих слов. Ты дал нам землю, и волей Твоей труждаемся мы на ней во дни нашей жизни, в нее же и ложимся по смерти нашей; не из глины ли, не из персти земной возводим мы себе обители? но разве не в той же глине суждено нам быть погребенными? И так же Ты дал нам единое Слово: и во искупление, и на муку: соприкасаясь с ним, равно чувствуем мы греховность свою и воспаряем духом до чертогов небесных. Есть в Писании Твоем места, что трудностью своей смущали таких Твоих служителей, как Августин и Иероним, заставляя спорить о верном истолковании и даже обрушиваться друг на друга с нападками, как свидетельствует о том их переписка, — однако оба святых мужа призывали всех, ищущих Господа, пусть то даже немощные старухи и юные девы, о которых знали святые, что слаб их дух и легко им впасть в соблазн, — читать Писание целиком, без изъятий, и не ограничивали их тем, что доступно простодушному пониманию. И не только словам Твоим, Господи, присущи метафоричность и второй смысл, но и Твоим деяниям. Метафорична сама стилистика действия Твоего, которое Ты строишь подобно стиху из Писания. Служение Тебе, как предписано оно Ветхим Заветом, аллегорично насквозь; образ наслаивается здесь на образ, подобно тому, как одна риторическая фигура перетекает в другую и тем служит к взаимному их усилению: обрезание есть прообраз крещения, крещение же — прообраз той чистоты [654], что обретем, когда достигнем совершенства, облачившись в которое, сможем вступить в Новый Иерусалим. И на этом языке говорил Ты и действовал не только во времена пророков, но и тогда, когда был среди нас Сын, в Котором Ты обращался к нам напрямую. Ибо не чаще ли Он именует Себя путем [655], светом [656], дверью [657], лозой виноградной [658] и хлебом [659], чем Сыном Божиим или человеческим? Сколь чаще изъясняет Он Христа метафорического, чем Христа реального, буквального? И в этом причина того, что Твои служители издревле, изъясняя Писание и создавая литургию, которая есть обращение к Тебе общины верующих, и молитвы, которые есть обращение к Тебе раба Твоего, следовали данному свыше образцу, писали свои тексты по Твоим прописям, чтобы дозваться Тебя тем же языком, на котором обращался Ты к нам, — языком образов и метафор. Потому и я дерзну последовать их манере, и утешение, обретенное мною в моих страданиях, когда созрели и прояснились симптомы болезни, и врачи смогли увидеть, как чужеродная субстанция, отравляющая жидкости организма, сгустилась и выступила пятнами сыпи, покрывшими кожу, как покрывают небо тучи, — сие утешение уподоблю я тому, которое обретает морестранник, когда после долгого плавания по бурным водам он видит на горизонте землю. При этом я задаюсь вопросом: только ли несчастия и бедствия жизни сей Тебе угодно было вывести в тексте Писания под именем вод? Воистину, беды, постигающие нас, подобны обступающим нас глубоким водам, водам морским; но неизбежна ли наша участь и должны ли воды сии над нами сомкнуться [660], или все же положен им предел и предписана им граница [661]? Но язык отчаянья — не тот диалект, на котором угодно Тебе обращаться к чадам Своим: как больному дают лекарство, исцеляющее от недугов [662], так во спасение от вод бездны даны нам Тобой воды крещения, и купель крестильная поставлена плотиной, сдерживающей наводнение, имя которому — грех, и первую жизнь, которую дал Ты Творению, было угодно Тебе зародить в воде [663]; а потому, когда о бедах, которые выпадают нам на долю, говорится как о море глубоком, это не означает, будто в словах сих — угроза и нет для нас спасения и исцеления от участи несчастной и жалкой. Воистину, это так, если размыслим мы о том должным образом. Ведь и в Писании Твоем Киннереф, который есть лишь озеро, озеро несоленое, назван морем [664] — а Средиземное море, едва ли не самое малое среди морей — морем великим [665], ибо те, кто селился по берегам его, не видя иных морей, именно таковым почитали его, как те, что жили у озера Киннерефского, полагали его морем; так малое считается великим, и мы, не ведая меры бедствий, выпавшим на долю других, свои бедствия почитаем величайшими. Однако, Господи, истинно велико то, что превышает отпущенные ему пределы: велико то бедствие, которое не по силам мне вынести, но Ты, Господь — сила и крепость моя — и что может одолеть стены ее [666]? Сказано Тобою: поколеблется земля и горы двинутся в сердце морей [667], — сказано сие о горах мира сего; но также и люди, строгие в духе, — духовных гор насельники — люди, стойкие в добродетели, — колеблемы бедствиями [668]; сказано еще: Ты положил бездны в хранилищах [669], и значит сие, что всякое исходящее от Тебя наказание есть богатство, которое Ты не растрачиваешь понапрасну, а всякий раз, когда напасти и беды исполнили службу свою и смирили того, кому угодно Тебе было их ниспослать, отзываешь Ты их обратно — и подтверждение тому слова, что Ты дал морю устав, дабы воды не преступали пределов его [670]. И если вправду подобны водам бедствия наши, то водам Иорданским — а священнослужители Твои перешли Иордан, не омочив ног [671]; и дойдут верные Тебе до Красного моря (моря крови, пролитой Сыном Твоим возлюбленным), и вступят в него — и Красное море сие расступится перед ними и ни одного из них не поглотит [672]. Сказано в Писании и иное: плавающие по морю рассказывают об опасностях на нем [673]; и я, все еще пребывающий в опасности, должен поведать о ней слушающим меня и тем засвидетельствовать Славу Твою [674]; но повторю вслед за тем, кто причастился Твоей мудрости: многое мог бы сказать, однако же не постигну Его, и конец слов: Ты есть все [675]. Воистину, непостижим Ты для нас, Господи, но когда бедствие и несчастия, обступившие нас — как пучины морские, где, как не в Тебе, обретем мы убежище? ибо единственный корабль, что перевезет нас через сии великие воды, — Твой ковчег [676]. И когда пересекаем мы всякое море, также когда пребываем в пучине бедствий, ниспосылаешь Ты нам помощь свою и даешь средства, что позволят нам достичь берега; и в сем море — в болезни моей — ниспослан мне Тобою врач — он есть корабль, который доставит меня в гавань покойную. Сказано в Писании: Ты дал и путь в море и безопасную стезю в волнах, показывая, что Ты можешь от всего спасать, хотя бы кто отправлялся в море и без искусства [677]; и еще сказано там в ином месте: Ты хочешь, чтобы не тщетны были дела Твоей премудрости [678]. Ты можешь спасти грешника вопреки всему, но разве сказано где-нибудь, что сие желанно Тебе, — наоборот, в Писании мы находим множество стихов, утверждающих, что те, кто полагаются лишь на свою волю, Тебе неугодны. И сотник, доверявший кормчему более, чем апостолу Павлу [679], подверг тем самым всех, вышедших с ним в море, великой опасности, поставив волю свою выше Твоей, в Чьей власти — всякое деяние. Нет, Господи, хотя Ты пребываешь всюду, у меня нет иной надежды, что Ты откроешься мне, доколе не окажусь я носимым волнами по бурному морю в утлой лодке. Сын Твой возлюбленный проповедовал с лодки [680], воля призвана склонять к молитве, которая есть средство спасения, и лодка та была прообразом Церкви, каковой созиждил ее Христос. И Тебе было угодно даровать апостолу Павлу жизни всех, с ним плывших [681]: не будь его с ними в той лодке, этот дар минул бы их. Едва же Сын покинул лодку, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, так что никто не мог его связать даже цепями [682]. Сын не нуждался ни в чем, чтобы смирить бесноватого; мы же всякий раз подвергаемся опасности, едва оставляем лодку, в которой — спасение наше; и когда больны мы — спасение наше во враче. И для нас врач подобен лодке, которая — залог нашего благополучия в море, однако и для врача есть также корабль, которого не должно ему покидать. Господи, позволь мне дать парафраз тех слов, с которыми обратился святой Павел к сотнику, когда корабельщики хотели бежать с корабля. Апостол сказал: если не останутся они на корабле, то прочие не смогут спастись [683]. И если врач, который для нас, болящих, — лодка, ниспосланная, чтобы переплыли мы бурное море, имя коему — недуг, покинет корабль, влекущий всех нас к жизни иной и лучшей, если забудет об истинном, искреннем и религиозном почитании Тебя и Благой вести, явленной в Новом Завете, не можем мы питать надежду на спасение, ибо хотя имеем мы лодку — врача, тот предоставлен на волю волн, будучи вне Религии — этого единственного надежного судна в море людских бедствий. И средства, что использует врач, дабы меня излечить, действенны не сами по себе, но применяются в зависимости от обстоятельств и способны даровать исцеление только тогда, когда принято во внимание все, имеющее отношение к больному. Велики корабли, говорит апостол, но рулем направляются [684]; люди сии учены, но одна лишь их вера может обратить все, что делают они, во благо. Сказано: придет бедствие великое и погибнет третья часть кораблей [685]; речь идет об испытании великом, когда всякая вера — истинная вера — должна забыть об иных из кораблей, что ниспослал Ты нам, дабы могли мы пересечь бурное море. Но, Господи, у меня ведь есть лодка, не позволяющая мне утонуть среди вод несчастий, меня обступивших, и есть корабль надежный у тех, кто лечит меня: корабль сей — Ты, Господи, — почему тогда мы все еще не приблизились к суше земной? Ведь едва ученики приняли Сына в лодку, тотчас пристала та к берегу, куда плыли [686]. Почему же я и врачи не можем двигаться так же быстро? Все сущее обретает завершение свое, когда угодно Тебе видеть его завершенным. Всякое действие направлено к Одному Тебе ведомой цели, и покуда та не достигнута, все свершившееся еще не совершилось воистину. Но разве должен я в силу этого оставить всякие упования? Пророк, Тобой посланный, сие воспрещает. Благо тому, кто терпеливо ожидает спасения от Господа [687]. Ты откладываешь суды многие до последнего дня, так что иные проходят жизнь, не познав воздаяния. Разве не могу и я исполниться терпения и подождать — подождать всего один день, — покуда явишь Ты Свое милосердие? Но ведь ниспосылаемое мне испытание и того легче, ибо сама уверенность в том, что в будущем нас ожидает милость, уже есть милость, нам оказанная. В чем же ныне моя уверенность? Что за знамение мне ниспослано? Знамение сие — облако — или то, что угодно назвать таковым лечащим меня врачам: в нем усматривают они верный симптом того, что болезнь моя отступает. Что есть облако? Великое знамение, данное подлунному миру во свидетельство того, что более не будет он уничтожен потопом — радуга [688], — была лишь отражением на облаке. Но также и само облако есть столп, указующий церкви путь [689], и в облаке явлена была слава Господня [690]. Дозволь мне, Господи, вернуться мыслию к истории слуги Твоего Илии, к тому, что соделал он, когда постигла Израиль засуха; ибо молил он Ахава и иже с ним обратить взор свой на море; но взглянули они и ничего не увидели. Вновь и вновь просил он их, семь раз; и явно желали они дождя [691]. Семь дней, о Господи, ждали мы, покуда зародится и наберет силу сие облакол [692], и вот оно явлено взору нашему; в течении болезни нет незначащих симптомов; Ты даешь нам знамения, печать Твоя лежит на всем Творении. Знамения Твои — истинны и исполнятся; действенность, утешение и исцеление — все они свидетельства славы Твоей.

МОЛИТВА XIX

Предвечный всеблагий Боже, хотя миновали веки и веки, прежде чем Ты положил начало Творению мира, но, приступив к созиданию, ни на мгновение не прерывал работу Твою, продолжая ее изо дня в день, покуда не была та исполнена, и в день седьмой, божественную Субботу, почил от дел Твоих [693]; так и испытуя терпение мое, дабы через то утвердить Твою славу, Ты длил ожидание — ожидание, что напрямую Ты явишь Себя, неисцелимое исцелив, и ныне по благости Твоей снисходишь до страждущих, дозволяя на Тебя уповать и питать надежду, тем Тебя прославляя. Таковы пути Твои, Господи, и ими направляешь Ты все сущее к исправлению, ведя меня к субботе Твоей, к пребыванию в воле Твоей и благости, ниспослав мне знамение об исцелении телесном. В Писании сказано, что восходили священнослужители к Тебе по ступеням Храма [694] и что нисходили Ангелы к Иакову ступенями лестницы [695]; но не упомянута лестница ни там, где Ты сходишь к Адаму в Раю [696], ни там, где идешь Ты в Содом, воспылав на него гневом [697]; ибо Ты Один не ведаешь разницы между сейчас и потом, и Тебе Одному явлено все в полноте его и единстве. Но, Господи, не в тягость мне неспешная поступь Твоя, не в тягость долготерпенье мое. Не стану докучать Тебе молитвою, равно желанием нетерпеливым или надеждой, что зовут Тебя поспешать более, нежели то угодно Тебе, ибо верю, что одного лишь Ты ищешь — явить славу Твою. И слышать поступь, коей Ты приближаешься ко мне, столь же утешно, как видеть пред собою Лик Твой; и совершаешь ли Ты работу тысячи лет в один день или продлеваешь работу одного дня на тысячу лет [698], — покуда различаем мы Твое присутствие за деянием сим, обретаем через то покой и свет. И сами Небеса есть не что иное, как радость, обретаемая нами от Тебя; а исходящее от Тебя милосердие, что дарует покой и отдохновение, восстановив утраченные силы мои и пошатнувшееся здоровье мое, есть явление Небесного образа в мире дольнем. Ты отступился от народа, коему являлся в знамениях и в символах, и оставил евреев милостию Своей, ибо чрезмерной была их вера в знамения; от Церкви, которой Ты явился Сам, в Сыне Своем, не отступишься Ты никогда, ибо не может быть чрезмерной вера в Него. И хотя Ты соизволил послать мне знамения, свидетельствуя ими о моем грядущем исцелении, но если доверюсь я им чрезмерно и скажу, что исцеление мое — в самой сути вещей и Природа берет свое и встает на путь исправления содеянного ею зла — и в ее силах самой победить болезнь мою, — надежда моя рассеется, как дым, ибо не на Тебя я надеялся, а на тварь. И если отнимешь Ты от меня руку хранящую [699] и покинешь меня, то у Природы достанет сил низвергнуть меня и свести меня в могилу; отними Ты руку помощи — и что пользы мне от данной Тобой в соработницы человеку Природы, что мне помощи от искусства врачевания! И как роса утренняя есть залог вечерней тучности, пусть покой этого дня, Господи, будет залогом дня завтрашнего, — и да предамся воле Твоей — веди меня путями, Тебе угодными к концу, назначенному мне Тобой по милосердию Твоему.

XX. Id agunt

Они это делают

Michael Maier. Symbola aureae mensae, 1617.

Михаэль Майер, Символы золотого престола, 1617 г.

МЕДИТАЦИЯ XX

Сколько бы ни казалось нам, будто совет подразумевает не действие, а — духовное соучастие, именно действие есть дух и душа совета. Отнюдь не всегда итогом совета является лишь решение — разве можем мы всякий раз сказать: совет решил то-то и то-то; действия значимы последствиями, к которым приводят они, а потому мы говорим: было совершено то-то и то-то. Закон тогда внушает почтение и являет свое величие, когда мы видим в палате заседаний судью, исполняющего закон. План военной кампании тогда внушает трепет и приносит победу, когда к приказам по армии приложена печать командующего. Древние в знак признания государственных заслуг тех, кто воистину достоин почета, запечатлевали их образ в виде статуй, называемых гермами; гермы ваялись в виде бюста, водруженного на квадратное основание — бюста без рук, — и олицетворяли мудрого советника, служившего государству верной опорой; однако в изображения эти вкладывался и прикровенный смысл: дающий советы должен быть свободен от искушения протянуть длань и принять взятку, предлагаемую чужаками, дабы склонить его решение в свою пользу, и потому там, где возможно, глава Совета не должен утруждать себя исполнением решений: пусть ему служат руки помощников; древние помнили, что не должен один и тот же человек отвечать за принятие решений и за исполнение их, — но из этого не следует, что голова может обойтись без рук, принимающий решение — без его исполнителей, а решение совета — без воплощения его в действие. Именно об этом говорит облик и символика герм. Ибо как брак не может воистину быть назван таковым, если супруги воздерживаются от деторождения, так и совет не может именоваться советом, если изначально его целью не является осуществление решений — это не совет, но лишь иллюзия такового. Искусства и науки есть плод разума, чья обитель — голова; отсюда берут они начало свое и здесь — их истинная сфера. Однако и искусство доказательства — логика, и искусство убеждения — риторика — имеют эмблемой своей руку, протянутую навстречу собеседнику или же сжатую в кулак [700]. И что, как не рука, символизирует крепость и силу воина [701] или мощь Господа нашего, о Котором сказано: все в руце Его [702]. И разве имена, под которыми явлен нам Господь, свидетельствуют не только о том, что Ему принадлежит всякое решение судьбы сущего, но прежде всего о том, что Его волей и Его деянием исполняется эта судьба: разве не величают Его Господом Сил чаще, чем любым другим именем? Помыслим же, сколь ненадежен путь человека к счастью его, как легко оскользнуться на этом пути: один лишь неверный шаг — и все обращается в прах; уберите один лишь камень — и рухнет вся постройка. Разве могу я сделать шаг без совета, и наставления? Однако лишь действие, лишь неустанное усилие может привести меня к выздоровлению. Что же необходимей всего сделать мне ныне? Все усилия мои должны сосредоточиться на очищении. Но это очищение, это изгнание болезни сопряжено с насилием над Природой, с постом, с воздержанием — всем тем, что ослабляет мое тело. Дорогой ценой дается восстановление сил и сколь странен способ: дабы укрепить тело, я ослабляю его. Так восстановление природы достигается попранием ее, сила обретается за счет слабости [703]. Или я недостаточно ослаблен болезнью? Однако — зачем задаваться вопросом: Не лечение ли виной тому, что я слабею? — разве это улучшит мое состояние? И неужто целью лечения было превратить меня в больного, страдающего немощью и расслаблением? Это еще одна ступень, поднявшись на которую яснее видишь, сколь жалка участь человеческая, ибо что есть время жизни, как не время невзгод — срок, когда должны мы пожинать горести и несчастия; именно сей срок пришел для меня ныне: о жалкая доля человека, когда несчастие, исполненное предельного коварства, стерегущее каждый его шаг, не отступающее ни на минуту и перекидывающееся на других, приходит к нему — и приходит не одно, но вместе с иными невзгодами, так что одна напасть усугубляет другую. Так суждено и мне быть перемолотым на сей мельнице мук, шаг за шагом познавая, что значит истощение, каково исторгнуть из себя все, что ты есть — и дойти до полной опустошенности, обратиться в ничто.

УВЕЩЕВАНИЕ XX

Господи, мой Боже, Ты — Бог порядка и иерархии, но разве Ты — Бог честолюбия? — всему сущему Ты положил место свое, но разве борьба за это место угодна Тебе? — Положишь ли Ты предел спорам о духовном первенстве? Когда же оставят они эти недостойные тяжбы: что важней для спасения, покаяние или вера? — и когда воистину осознаем мы, что спасаемся верою и деяниями [704]? Что есть человек природный, когда у него есть голова, но нет рук — разве не калека он? и что — человек социальный, когда формулируемое им в Совете остается без исполнения? — Так и духовный человек судим по вере и деяниям. Однако поскольку сказать: я верую, — легко, но трудно представить доказательства веры, — так же как нелегко явить свидетельства веры, идущие от сердца (ибо — кому сие ведомо — кто видел свиток с именами праведников? кто читал письмена сердца?), — Ты, Господи, неустанно и прямо велишь нам в Писании судить о вере по деяниям рук, доверяя действиям. Касательно же Советов, обсуждающих образ действия, прежде чем совершить оное, — Советы эти порой выглядят несколько подозрительно, на них лежит некая тень, ибо часто они тянут время и запаздывают с решением. Сколько возможностей было безвозвратно упущено из-за затянувшихся консультаций? Не от лености ли и нерешительности сие — когда раз за разом взвешивают и обсуждают некое будущее деяние, стремясь к наилучшему решению, тогда как необходимо было бы безотлагательно действовать? Кто наблюдает ветер, тому не сеять; и кто смотрит на облака, тому не жать [705]; это сказано о том, кто слишком медлителен, кто суеверно-осторожен, взвешивал и принимая решение, и ищет лишь оправдания своей бездеятельности. Недаром в ином месте тот же мудрый Твой слуга, облеченный царским достоинством [706], говорит — да будет сие высказывание комментарием к словам, цитированным выше: Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает [707]; так всякое зло проистекает от отсутствия руки благословенной, всякое добро — приписывается ее близости. Я знаю, Господи (да будет благословенно за то Имя Твое, ибо всякое истинное знание — от Тебя), что судишь Ты сердца [708]; но разве при том от взора Твоего ускользает деяние рук наших? Разве не сказано нам от Духа Твоего, что Ты споспешествуешь нам в деянии лишь тогда, когда приступились мы к нему (там и тогда, когда Ты дозволяешь нам сие), — разве не дан Тобою ясный ответ на Твой же вопрос: Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его? Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто [709]. Разве не первой упомянута здесь рука, разве не к деяниям рук отсылаешь Ты нас прежде всего? И не сказано ли в Писании про перебивших в порыве святого усердия всех идолопоклонников в стане Израильском, что то — деяние их рук, направляемых Духом, что они "посвятили руки свои Господу" — то есть "посвятили себя" [710]. Так и о Совете говорится в Писании — "руки", а слово сие исходит от Тебя и не может быть неверно, — но сказано Саулом о Совете священнослужителей, споспешествовавшем Давиду: рука священников с Давидом [711]; и в иных местах Писания, когда повторяют пророки сказанное Моисеем, они говорят: то-то и то-то заповедано Господом, сие есть повеление Господне, такова Господня воля, — не в Совете явленные нам, и не голосом произнесенные, но явленные "рукою Моисея и пророков", их деяниями [712]. Навеки предписано сие, что свидетельством нам будут деяния, свершения, дела рук наших — и других. Есть то, что предшествует поступку, — вера, и есть то, что следует за ним, — принятие и претерпевание последствий, но в центре, там, где это всего явственнее и заметней, и очевидней, стоит деяние. Но почему же тогда, о Боже, Боже всеблагий, на этом пути духовного моего выздоровления я медлю с действием? Ты гнал меня жезлом Своим, дабы подвигнуть к обращению за советом извне, к мнению мудрых, к тому, чтобы воистину помыслил я, сколь жалко положение мое. Неужели же на этом я остановлюсь и не двинусь далее? Если рисующий на листе бумаги круг — когда осталось лишь немного, чтобы тот замкнулся, — чуть сдвинет циркуль, труды его пойдут насмарку — если только не примется за работу вновь, и не найдет тот же центр, дабы на него опереть ножку циркуля и не проведет круг от начала и до конца. Так и я, избрав основанием для моего циркуля Тебя, Господи, видя в Одном Тебе центр и начало, столь продвинулся в работе моей, что приблизился к познанию себя, — но если отступлюсь от центра, круг мой так и останется незавершенным [713]. Переход к деянию есть возвращение к Тебе, Господи, — лечение оказывает свое действие, — воистину, врачевание сие очистительно, ибо подвигает меня облегчить совесть исповедью. Действие этого очистительного врачевания идет наперекор Природе, ибо насильственно оно и сурово. Но, Господи, разве я отвергаю горькое лекарство, каковым является исповедь, — сколь бы ни казалось оно противным человеку естественному, коего ношу я в себе. Однако же медицина учит нас, что опасно не лекарство, а его неправильное применение. Но, Господи, разве я уклоняюсь от предписанного мне лечения, от того, чтобы принести исповедь во всем, что тяжким грузом лежит на совести моей, — исповедь перед лицом Того, в чьи руки дал Ты отпущение грехов. Я знаю, что врач способен сделать лекарство достаточно приятным, чтобы не было неимоверно тяжело его принимать; однако по самой своей сути не может медицина выйти за положенные ей границы, не может преобразить горечь в одну только сладость. И я знаю, что исповедь, предстоящая мне, не будет для моей совести тем же самым, что дыба и камера пыток для преступника, однако в ней заложена и доля страданий. И если вопрос единственно в том, должно ли прибегать к сему лечебному средству — должны ли лечить душу исповеданием грехов, — то у нас есть признание врача [714], писавшего, что в своей практике он часто прибегал к средствам, о которых не мог с уверенностью сказать, что они пойдут во благо, но твердо знал, что не обернутся во зло. Использование же сего духовного лекарства определенно не принесет мне никоего вреда: Церковь издревле полагала, что оно может быть на пользу, и многим, смиренным душой, исповедь, несомненно, помогла. Потому — приму чашу спасения и имя Господне призову [715], до краев наполню чашу сию угрызениями совести — как ранее наполнял я чашу мою сладостью мирскою, — ибо лишь так могу я избежать чаши проклятия, пьющий из которой обречен, и ничто не поможет ему. Когда всеблагому, прославленному Сыну предложили на кресте чашу, дарующую беспамятство и равнодушие к боли [716] — то была обычная милость, коей удостаивались в те времена приговоренные к сей мучительной казни, — Он отверг это облегчение, избрав всю полноту мук: не чашу облегчения я беру, но сосуд, наполненный горькими грехами моими, — да стоят они перед взором моим, да помышляю я о них с отвращением — и так изолью, следуя наущению Духа Святого, мои грехи, согласуясь с обрядами и установлениями Святой Церкви.

МОЛИТВА XX

Боже предвечный и милосердный, повенчав женщину мужчине и сделав их одной плотью [717] — разве не намеревался Ты через это привести их к тому, чтобы стали они одной душой, и страсти их исполнены были бы взаимоприязни, так что во всем уступали бы и послушали они друг другу, — во всех превратностях мира сего, как в добре, так и во зле, выпадающим им на долю, — Господи, смиренно молю Тебя — повенчай таким же образом мои душу и тело, дабы могла душа прозревать все, совершаемое Тобой ради меня по милосердию Твоему, и обратила бы то во благо телесного моего выздоровления, сама восходя к исцелению духовному. По благости Твоей дозволено мне позаботиться о теле своем и дарованы средства, что вымоют из него вредоносные соки, угрожающие здоровью. Господи, река отравленная струится в моем теле, но море ядовитое — в душе моей, море бездонное, восставшее до небес, как воды Потопа [718]. Но Ты воздвиг во мне также и вершины горные, на которых могу обрести спасение от наводнения греха. Что есть естественные способности души, как не холм, взойдя на который, могу устоять перед иными из грехом и соблазном? Также и образование, учение, соблюдение благочестия и следование благому примеру — горы, на которых найдем мы спасение от разлива иных грехов. Над ними же возвышаются пики Церкви, Слова Божия, Таинств и Установлений Веры. Также пребудем мы в безопасности и на вершинах, имя которым — Угрызения совести, Раскаяние в Духе и Покаяние во грехах. Ты возвел меня на все эти вершины, но не устояли они перед этим потопом, наводнением этим — и воды покрыли их [719]. Грех за грехом совершал я, грех на грех множа — после того, как Ты снизошел ко мне и поддержал меня в отчаянии, — где же те воды, которых бы достало смыть грязь этого смрадного потопа? Вот — Красное Море, большее, чем сей Океан, и вот — маленький ручеек, которым сей Океан может перелить себя в Красное Море. Пусть же дух истинного раскаяния и скорби заставит меня выплакать пред Тобою все мои грехи многие — выплакать над ранами Сына, — и да очищусь я, очистится душа моя — как очистилось тело мое — и более того, как если бы была она предопределена к жизни лучшей — жизни вечной.

XXI. Atque annuit ille, qui, per eos, clamat, linquas jam, Lazare, lectum

Но кивнул Он, Кто восклицает их устами: ты, будучи уже Лазарем, оставь свое ложе

Johann Daniel Mylius, Opus medico-chymicum, 1618.

Иоганн Даниель Милий, Медико-химический трактат, 1618 г.

МЕДИТАЦИЯ XXI

Будь человек в мире сем предоставлен лишь себе одному от сотворения мира, пал бы он? — задаюсь я вопросом. Не будь женщины, не послужил бы он искусителем самому себе? Ибо видя человека в нынешнем его состоянии, подверженного слабости неизмеримой, впавшего в бесконечность греха — и все это без всякого понуждения со стороны, — могу ли предположить, что, предоставленный лишь самому себе, не ведал бы он искушения? БОГ постиг, что нуждается человек в помощнике, дабы пребывать во благе [720]; но постиг также и Дьявол, что нет нужды в ком-либо еще, чтобы подтолкнуть ко злу женщину. Когда Господь и мы встречаемся в Адаме один на один, недостаточно этого, чтобы охранить нас от зла, когда мы и Дьявол встречаемся один на один в Еве, достаточно этого, чтобы побудить нас ко греху. Человек — воистину великан, когда восстает он на лучшее, что в нем есть, и сам себя соблазняет, — и воистину карлик, когда нужно ему от соблазна удержаться и обрести внутреннюю опору, дабы себе помочь. Сам не могу я восстать с одра болезни, пока не придет мне на помощь врач, не могу сказать себе: встань и ходи, покуда лечащий меня не произнесет сих слов [721]. Разве могу я хоть что-нибудь для себя сделать, разве я знаю что-нибудь о себе? сколь ничтожно мал, сколь лишен внутри себя источника сил этот мир, этот микрокосм — человек, когда оставлен он Богом? но даже и этого ничтожного образа, что нам дан, — разве достойны мы его? Столь мал и ничтожен человек, что, когда кажется ему, страдающему, будто, выпади на его долю горе большее и придави его еще больший гнет страдания, воистину, обрел бы он в том облегчение, не может сам усугубить горе свое и страдание — так подвергшийся в застенке палача пытке прессом почувствовал бы облегчение, если бы гнет, давящий ему на грудь, стал столь неимоверен, что даровал бы смерть и прекратил эти страдания, — однако не может он сам увеличить давящий его вес: можно грешить одному, можно в одиночку страдать, но нельзя покаяться и получить отпущение грехов, не имея подле себя того, кто властен грехи твои отпустить. Так врач мне говорит: встань и будь здрав, и встаю с одра болезни; и облеченный властью говорит — возвысься и прими пост сей, и вступаю в должность; и говорят про иного: звезда его взошла — и движется он к вершине славы. Однако всякое ли восхождение такого рода — воистину — продвижение наверх? и всякое ли продвижение — надолго? Я ближе к тому, чтобы упасть и преткнуться о землю, когда встал я с ложа, а не тогда, когда, разбитый болезнью, лежал я на нем: пути людские столь же сложны и непостоянны, как пути блуждающих звезд [722] на небосводе: сегодня суждено иному сиять в зените, а завтра повержен он во прах. Сколь многие возносились наверх — и выяснялось, что не способны они справиться с должностью, до которой возвысились, не способны охватить возложенные на них обязанности во всей полноте. Что же там, куда не простерлось их влияние, — неужто там в делах царит запустение? Нет, природа бежит пустоты. И там, где облеченные властью не смогли исполнить свое призвание, — другие придут на их место, там, где не заботятся о делах, — другие позаботятся о пенях, и жалобах, и ропоте. Пустота столь отвратительна Природе, что порой достаточно помыслить, будто некий человек, наделенный властью, не соответствует занятому месту, не справляется с делами (пусть это — лишь иллюзия, порожденная чьим-то воображением), как тут же звучат глухие голоса недовольных и расползаются слухи, что управление его не рачительно, что берет он мзду неправую, — хотя нет для того никаких оснований и неведомо, кому же пришло в голову усомниться в добром положении дел, — и кончается тем, что другой муж готовится заступить на эту должность. И не может человек удержаться там, куда он поднялся, — виной тому недостаток талантов, необходимых для исполнения обязанностей его, или то, что полагают за ним такой недостаток; порой же не может удержаться на своем посту, ибо наделен талантами в преизбытке: столь добродетелен он, столь справедлив и чист, что бросает это тень на саму должность его, — не может место сие выдержать такой ноши; безукоризненная честность вновь назначенного пятнает позором предшественника, не прибавляя славы пришедшему; тяжкой ношей ложится она на плечи тех, кто придет на смену ему, ибо не смогут они во всем быть ему подобны, — так утратит та должность истинную свою цену, и воцарится неопределенность во всех делах управления. И поднявшись с постели после болезни, выгляжу я твердо стоящим на ногах, тогда как в глазах у меня все плывет и кружится, я — еще один аргумент в защиту новой философии, будто бы земля движется по кругу: почему бы не поверить мне, что земля, кажущаяся недвижной, несется по круговой орбите, если и сам я близким моим кажусь стоящим на месте, тогда как они проплывают и кружатся перед взором моим? И если дан человеку некий центр, то не земля и не дневное светило будут им, а — тщета и горе; там и только там обретает человек точку отсчета, там и только там обретает самого себя. Сколь бы ни отклонялся он от того центра, он движется, движется по кругу, и подвержен головокружению; и как на Небесах орбиты лишь немногих небесных тел объемлют весь мир, прочему же множеству тел назначены эпициклы [723], малые орбиты, которые, сколь бы ни были малы, являются окружностями, так из тех людей, что были вознесены наверх и удостоились сопричастности высшим сферам, лишь немногие в своем движении проходят путь от одной точки до другой, от должности к должности, пожиная благо на этом пути, большинство же срывается с этой орбиты, чтобы пасть вниз, туда, где возможно лишь кружение по малой орбите: шаг, два — и путь их подходит к концу, где ждет их участь несравненно более жалкая, нежели там, откуда были они вознесены наверх. И что бы ни взяли мы, все может служить иллюстрацией тщеты и ничтожности человека; но зачем далеко ходить за примером: долгое время не мог я восстать с ложа болезни; наконец, сие удалось мне благодаря стараниям других; и вот, когда я восстал от болезни, я близок к тому, чтобы пасть еще ниже.

УВЕЩЕВАНИЕ XXI

Боже мой, Боже мой, воистину ли мир сей есть малое зеркало мира лучшего [724]? И дано ли тогда нам истинное искусство, созерцая отражение в зеркале, постигать через то подлинник и отрешаясь от бренного образа твари постигать за ним Творца [725]? Воскрешение наше — на Небесах; знание сие являешь Ты нам здесь в зеркале, нам предстоящем; ведаем, что дано нам воскреснуть от греха, и видим сие в зеркале; ведаем, что дано нам воскреснуть во плоти, оставив горести и бедствия жизни этой. Вот Ты вновь воскресил к жизни тело мое, явив мне в том образ воскресения души [726]; в мире сем воскрешаешь Ты и врачуешь отдельно тело и отдельно душу; в мире лучшем и душа и тело разом станут предметом заботы Твоей и попечения. Святые мученики под алтарем вопиют к Тебе [727], моля о воскресении в теле славы, но Ты простишь мне, если я, недостойный, воззову к Тебе в молитве, прося о том, чтобы довершил Ты Тобою начатое и воскресил мое бренное тело к жизни, вернув мне здоровье телесное. Господи, не прошу о том, коли неподобна просьба моя, коли по неведению моему обернется то мне во вред Я простерт на ложе, ложе греха: радость, обретаемая во грехе, есть бессилие расслабленного, обреченного ложу его; я повержен в могилу, могилу греховную: бесчувственность, во грехе обретаемая, есть могила, в коей пребывает грешник. Лазарь был четырехдневен и смердел [728], я же — пятьдесят лет как гнию, — почто же не воззовешь ко мне громким голосом [729], ведь то уже душа моя мертва — как мертво было тело его. Мне нужен гром, Господи, один лишь трубный глас уже не пробудит меня [730]. Ты призвал Твоих слуг, что сослужают Тебе, — громким гласом воззвал Ты к силам, ветрам [731], колесницам [732] и источникам вод [733]; если хочешь Ты быть услышан, Ты будешь услышан. Когда Сын держал с Тобою предвечный совет и решили Вы сотворить человека, то на совете были лишь слова сказанные и произнесенные, ибо, Пресвятая Всеблагая Троица, о ту пору не было никого иного, лишь Ты Один во трех ипостасях, и Три Твоих Лика с легкостью друг другу внимали, ибо говорили одно и то же. Однако когда пришел Сын Твой Возлюбленный во имя искупления твари, Ты возвестил о том во весь голос, и слышавшие Тебя приняли сие за раскат грома [734]; также и о Сыне сказано, что на кресте возопил Он громким голосом, — возопил дважды [735], как дважды возвестил Ты о приходе Его; и сказано Иоанном Крестителем о себе, что он — глас вопиющего в пустыне [736], — вопиющего, а не шепчущего. И если говоришь Ты, то говоришь голосом громким, — сказано Моисеем: Слова сии изрек Господь громогласно, и более не говорил [737]. И когда Ты говоришь, Ты свидетельствуешь, и то, что свидетельство сие от Тебя исходит, подтверждено тем, что нет никого, кроме Тебя, кто мог бы говорить столь громко, как никто не может понудить нас слушать его так, как должно нам слушать Тебя. Сказано в Писании: Всевышний дал глас Свой [738]. Каков Твой голос? — Возгремел Господь с небес — нельзя Его не услышать Голос Его — голос силы [739]. Почему сказано так: силен он не только мощью, позволяющей всякому услышать его, и не только неотвратимостью, что всякий расслышит его, но в том его сила — а сила есть атрибут действия, — что, воистину, глас тот будет услышан; и дабы размыслили мы о голосе Твоем, даровал Ты нам целый псалом, тому посвященный [740]. И говорит Сын о гласе Господнем, что мертвые услышат его [741]; но разве не обо мне это, разве не подошел я к порогу смертному? Почему же, Господи, не взываешь Ты ко мне голосом громким, голосом неотвратимым, как всякое Твое деяние? Святой Иоанн услышал голос и обратился, чтобы увидеть, что за голос говорит с ним [742]; так порой бываем мы смущены: кого же избирает Господь орудием Своим, чтобы через него воззвать к нам; но громче всего Ты говоришь, когда говоришь к сердцу. Сказано: только тихое веяние было, и услышал я голос, — голос, обращающийся к рабу Твоему, Иову [743]. Послушно следуя голосу Твоему, я принял рукоположение в Твои Таинства, оставаясь глух к нашептываниям кумиропокпонников; но, Господи, говори громче, ибо хотя и слышу я ныне голос Твой, взывающий ко мне, того недостаточно: соделай так, чтобы не слышал я никого, кроме Тебя. Вопиют грехи мои — так взывала к Небесам кровь, пролитая Каином [744]; вопиют обрушившиеся на меня несчастия; однако сказано в Писании: возвысили реки голос свой (реки сии есть бедствия, ниспосланные человеку), но паче шума вод многих силен в вышних Господь [745]; Боже — разве устоят пред Тобой бедствия наши, и бедствия преходящие, и язвы наши духовные? Почему же тогда не воззовешь Ты ко мне голосом силы? Что есть человек и что польза его? что благо его и что зло его [746]? Я простерт на ложе греха, однако это не есть кромешное зло, зло, от коего нет исцеления, ибо восхоти Ты — и восстану я от греха, внемля голосу Твоему; но и когда я восстал — разве в том абсолютное для меня благо, ибо если не воззовешь Ты ко мне голосом громким, не смогу пред новым грехом устоять, не смогу пребывать в твердости неизменной. Господи, в трепет благоговейный повергают меня слова: когда человек окончил бы, тогда он только начинает [747]; и когда тело наше уже неспособно грешить, грешит отравленная грехом память, к греху давнему прибавляя тем грех новый; и ниспосланное нам Тобой ради угрызений совести и раскаяния мы обращаем в радость и наслаждение греховные. Принесите его ко мне на постели, чтоб убить его [748], — сказано Саулом, о Давиде; но то не Твои слова, то не Твой голос. Иоаса собственные рабы убили на его постели, когда лежал он в болезни тяжкой [749]; но Ты не попустишь, чтобы слуги мои так мною пренебрегли, столь низко со мной обошлись, покуда лежу я расслабленный. Грозны слова Твои: как иногда пастух исторгает из пасти львиной две голени или часть уха, так спасены будут сыны Израилевы, сидящие в Самарии в углу постели и в Дамаске на ложе [750], — возмездие Твое настигнет даже тех, кто мнят себя в покое и безопасности. Но, простертый на ложе смертном, я был ближе к погибели, чем те, о ком сказано здесь пророком. Однако Ты назначил мне иную участь. И как выносили больных на улицы и полагали на постелях и кроватях, дабы хотя тень проходящего Петра осенила кого из них [751], Ты, Господи, осенил меня, и восставил меня к жизни; но соделаешь ли Ты большее? Сделаешь ли следующий шаг? Воззовешь ли ко мне громким голосом, повелев мне встать, взять постель мою и ходить [752]? Постелена мне постель из бедствий моих — перенесу ли я их, возобладав над обрушившимися на меня несчастиями? Постелена мне постель из бедствий моих — перенесу ли я их безропотно? Возьму ли я постель мою и пойду? Или останусь простерт на ложе сем, словно оно есть ложе наслаждения, и при том буду трепетать на нем, словно раб нерадивый, подвергаемый на лежаке наказанию? Но, Боже мой, Боже мой, Господин всякой плоти и всякого духа, да будет мой слабеющий дух, что угодно Тебе было явить в сей гниющей заживо плоти, в согласии с волей Твоей, и как это тело, повинуясь усилию, садится, и это — шаг к тому, чтобы заставить его встать, а встав — пойти, и понудив его пойти, отправить в странствие дальнее, — так душа моя, повинуясь голосу Твоему, восстает обновленная, и через то может прирастать милостью Твоей, обретая надежное в том устроение, покуда не рассеется всякое подозрение и ревность, что пролегли между Тобой и мной [753], и тогда сможет воззвать к Тебе и услышать в ответ голос Твой, говорящий, что не отвержен я Тобою, и утолишь Ты горечи и беды мои.

МОЛИТВА XXI

Боже предвечный и милосердный, сделавший малое символом великого, оделяющий нас неисчерпаемой добродетелью Сына, когда проходим мы через воды крестильной купели и вкушаем хлеб и вино Таинств Твоих, — прими смиренное мое благодарение, которое кладу я на Твой алтарь, — благодарение за то, что угодно было Тебе не только восстановить меня от ложа страдания и бессилия, но, по милости Твоей, соделать сие восстановление крепости моей телесной залогом иного воскресения — воскресения от греха, и более того — залогом надежды, что дано будет мне воскреснуть по смерти, облачившись в нетленное тело Славы. Сын, вмещающий всю бесконечность в Себе, будучи полнотой, к которой нельзя ничего прибавить, снизошел до того, чтобы быть выношенным Девой и, явившись в мир, расти пред очами человеков. Так Твой Промысел ведет меня к исполнению предназначения моего, и да исполнится святая воля Твоя; милость Твоя надо мной простерта и в ней всецело я пребываю; но, являя мне милость Твою, и оделяя ею меня соразмерно времени года [754], ежедневному ходу светил и движению Солнца по Зодиаку, сделай так, чтобы открывалось мне в этом не только Твое присутствие и знание Тебя как Бога бесконечного и всеблагого, но день ото дня росло бы во мне знание, что благоволишь Ты ко мне все более и более: и как ниспослал Ты апостолу Павлу ангела Сатаны, удручавшего его, дабы не превозносился [755], так, чтобы умалить меня, достаточно моего знания о Тебе, — ибо какой бы милостию не одарил Ты меня ныне, ведомо мне, что буду я скорбеть завтра, если не пошлешь Ты в иной день милость иную. Потому взываю к Тебе в молитве моей, к Тебе, Кто есть хлеб мой насущный [756]; и как многие дни ниспосылал Ты мне хлеб скорби [757] и лишь в иные дни подавал хлеб надежды, а в день нынешний оделил меня хлебом обладания, восстановив крепость мою, которую Ты, Бог всякой крепости и силы [758], вливаешь в меня, — Господи, продолжай питать меня хлебом жизни [759]! То есть хлеб жизни, который от Духа, — надежда на Тебя Одного, в которой пребывает праведник, — и хлеб жизни от Таинств, который Ты нас удостоил вкушать; и хлеб жизни, который от истины и подлинного бытия нашего, кои обретем, когда соединимся с Тобой в вечности. Из Предания мне ведомо, Господи, что когда создал Ты ангелов, и созерцали они, как Ты творишь птиц небесных, и рыб, и зверей, и гадов ползучих [760], то среди них раздавался ропот и говорили они: ужели не будет дано нам созданий лучших, чем твари сии, неужто не будет рядом с нами никого достойного, — но ропот сей не докучал Тебе и продвигалось постепенно Творение, — и вот явлен был ангелам человек, не уступающий им своею природой. И я дерзок не более ангелов Твоих, Господи, если, сподобившись первой из милостей Твоих, обретя способность восстать с одра, докучаю Тебе молением, дабы воистину пребывал я во здравии; или, Твоею милостию, придя к постижению того, что наказание, мне ниспосланное, послужило мне врачевателем, более, чем следует, полагаюсь на духовные силы свои; ибо при том я пребываю в сознании того, что телесная крепость моя может быть сметена всяким порывом ветра, а духовная моя крепость — суетой и тщеславием. Потому, Господи, Боже милосердный, молю: да будут мои силы духовные и телесные уравновешены, чтобы мне было, за что Тебя благодарить, помня, что всякое благо — от Тебя, — и при том было, о чем Тебя молить и просить, ведая, что простерта надо мной длань Твоя.

XXII. Sit morbi fomes tibi cura

Пусть будет твоей заботой топливо болезни

Robert Fludd, De Praeternaturali Utriusque Mundi Historia... 1621.

Роберт Фладд, О сверхъестественной истории обоих миров... 1621 г.

МЕДИТАЦИЯ XXII

Тело, доставшееся человеку во владение, — не подобно ли оно ферме, пришедшей в упадок? Дом каждое мгновение грозит рухнуть, земля вокруг поросла сорняками — ибо что, как не сорняки, болезни, истощающие наше тело? Сорняки эти захватили не только каждый клочок нашей земли, но и каждый камень ее: всякий мускул плоти, всякая кость поражены недугом. Даже мелкая галька — и та поросла ядовитым мхом: всякий зуб во рту нашем стал пристанищем боли, — и самый мужественный человек в глубине души боится причиняемых ею страданий. Какова же рента, что платит человек за эту ферму, и сколь часто он должен ее вносить? Дважды в день принимаем мы пищу, дважды в день выплачиваем долг свой телу. И сколь мало оставлено человеку времени, чтобы отработать эту ренту! В дни праздников церковных земледелец не выходит в поле. Но у нас всякий день наполовину отдан праздности: по полсуток проводим мы во сне и не трудимся. И разве из одной этой ренты состоят повинности человека? Наложены на него и репарации, и сборы, и контрибуции. Должен он не только питать тело свое, но и лечить его. Вынужден принимать под кров свой постояльцев — кроме тех болезней, что всегда с ним, подобно членам семьи, есть еще и болезни инфекционные, что врываются в дом его и требуют пристанища. Адам мог владеть садом Эдемским, возделывать и хранить его [761] — и покуда пребывал человек в Раю, рента его была не столь высока, не должен был он в поте лица своего добывать хлеб насущный [762], но — отказался Адам от Рая. И вот — платим за наше тело, эту ферму, ренту великую, — платим за самих себя, за нашу же ферму, — и не можем с нее жить. Срежем ли мы сорняки под корень, едва взойдут они, — а что как не это делаем мы, когда лечим внешние проявления болезни, чей нрав грозен и неистов, и коих одних достаточно, чтобы быстро свести нас в могилу, — разве на этом окончены наши труды? Вырвем ли мы сорняки с корнем, излечившись полностью и прогнав болезнь, — разве это конец? Ибо сама земля на ферме нашей отравлена, сама почва пропитана заразой: тело наше склонно к болезни, оно само стремится к ней — вот в чем источник всех бед, вот почему болезни почти ничего не надо, чтобы укорениться внутри нас и пойти в рост, а мы вынуждены постоянно труждаться на этой ферме, ревностно следя за телом своим. Когда нарушен состав почвы, когда почва больна: засолена ли, иссушена, чересчур влажна или скудна, — и лекарство, и само лечение чаще всего — в ней самой; порой землю исцеляют растения, которые на ней растут, — так дерево на вершине холма высасывает из почвы переизбыток влаги и осушает местность; порой пожар, прошедший по пустоши, будто прижигание, исцеляющее язву, обновляет почву, дарует ей новые силы: из пепла воскресает Феникс, из бесплодия рождается плодородие, причем самое бесплодное вещество — пепел — порождает его. Те же земли, что не могут исцелиться сами, будут исцелены, если привнести в них землю здоровую: одним нужна добавка мергелевых почв, что привозят к нам с далеких холмов [763], другим — жирных песчаников с берегов далеких рек [764]: так земля помогает себе сама или, получая поддержку и помощь от иной земли, не причиняет той вреда. Но моя ферма — она досталась мне на кабальных условиях и в столь плохом состоянии, что нет надежды, будто возродится она, как та земля. Ведь если отсечь какой-либо член тела моего, не обрету через то исцеления всего тела: ампутация может спасти здоровые члены, но она не вылечит зараженные [765]. И если может тело мое исцелиться через тело другого, если может быть человек исцелен плотью другого человека (ведь исцеляет же мумие и подобные ему составы), то плоть сия берется от умершего [766], — тогда как мергелевая почва или жирный песчаник не теряют своих жизненных свойств, если вношу я их на своем участке как удобрение. Но человек — нечем ему помочь самому себе, человеческий род таков, что не может живой помочь живому, послужив для него лекарством. А тот, от кого приходит необходимая помощь, — давно уже в состоянии, которое больному еще лишь угрожает, если не примет он соответствующее снадобье: препарат изготовлен из тела мертвеца. И когда взял я эту ферму в аренду когда принял я на себя обязательства, связанные с телом моим, я взялся осушить не болото даже, а сточную канаву — наполняющие ее воды не просто загрязнены примесью нечистот, оскорбляющих обоняние — они из одних нечистот состоят; я взялся заставить благоухать навоз [767] — но навоз этот таков, что нельзя отделить от него порочную составляющую и тем облагородить остальное, — состав его целиком гнусен; я обязался исцелить тело, в котором бродит яд, но яд этот не внешнего происхождения, не извне привнесено то, что проявляет себя как разливающийся по телу жар или холод, — яд вырабатывается самой субстанцией организма, обретшей специфическую форму. Исцелять внешние признаки обострившейся болезни — великий труд, исцелять саму болезнь — труд еще больший; но исцелить тело, корень и причину болезней наших — это деяние для Врача Величайшего, которое Он свершит, в мире лучшем облачив бренные тела наши славою небесной.

УВЕЩЕВАНИЕ XXII

Боже мой, Боже мой, о чем должно мне размышлять, когда размышляю я о причинах болезни моей, о том, в чем корни ее и что питает ее, как топливо питает огонь: ибо как иначе избыть мне мою хворь? Гиппократ и Гален — на что укажут они как на причину недуга моего? Но разве причина сия таится в теле моем? Она — глубже, и корни ее — в моей душе. Нет, еще глубже уходят они: ибо если помыслим мы о теле, в которое еще не вселилась душа, воистину, будет оно безгрешным; но также и душа безгрешна и чужда проказе греха, доколе не соединилась с телом; грех есть корень и топливо всякой болезни и, равно разрушая тело и душу, происходит не от тела и не от души, но берет над ними власть и пускает корни, как только соединятся те вместе. Господи, в силах ли моих сего избежать, могу ли я вовсе избыть грехи, надо мной тяготеющие? Корень и топливо болезни моей есть мой грех — грех, мной совершенный; но и этот грех имеет корень свой и свое топливо — грех первородный; могу ли я совлечь его с себя? Или Ты повелеваешь мне отделить закваску от теста [768] и соль от вод морских? Ты хочешь, чтобы искал я смолу горючую и уголь древесный, коими разгорается пламя греха, — и никогда не высек искру и не запалил костер? Этот мир — не что иное, как сложенный для нас костер из сухого хвороста, и мы сами еще и еще раздуваем пламя, будто и без того не горит оно достаточно жарко. И огонь, опаляющий нас, ярче взвивается от неискушенности нашей, во исполнение слов Писания: если прикоснулся человек к чему-нибудь нечистому, но не знал того, то он нечист и виновен [769] и должен принести жертву (иначе вменен ему будет грех), хотя грех тот совершен по незнанию [770]. Неискушенность — горн, раздувающий жар сих углей; но еще более раздувает пламя греха знание; ибо сказано: они знают праведный суд Божий, знают, что делающие такие дела достойны смерти; однако не только их делают, но и делающих одобряют [771]. Сама Природа раздувает жар этих углей, сказано же: по природе мы — чада гнева [772]. И Закон раздувает его — так апостол Павел учит, что грех берет повод от заповедей Закона [773], ибо многое из совершаемого нами и совершаемо потому, что запретно. Если же мы нарушаем закон, мы грешим; всякий, делающий грех, делает и беззаконие [774]; и вот сам грех делается законом в членах наших[775]. Отцы наши вместе с семенем своим передали нам грех, так что каждый из нас — источник мутный и загрязненный, — и как источник извергает из себя воду, мы источаем греховные слабости наши [776]; но мы поступаем хуже отцов наших [777]. Мы открыты бесчисленным искушениям, и мало того — прельщаемся мы и собственными нашими похотями [778]. А не удовлетворившись и этим — словно мало сил, и хитростей, и уловок прикладываем мы к тому, чтобы обречь себя погибели, — если не получаем мы от греха удовольствия, то грешим во имя чего-то еще. Ибо когда Адам согрешил ради Евы [779], а Соломон — потворствуя женам своим и наложницам [780], — то был грех любви чрезмерной; когда старейшины грешили, исполняя волю Иезавели [781], когда Иоав согрешил, дабы исполнилось желание Давида [782], — то был грех честолюбия, и когда Пилат согрешил, потакая толпе [783], а Ирод — дабы сделать приятное иудеям [784], — то был грех, в который впадают те, кто ищут признательности в народе. Все, что ни есть в мире сем, служит поводом ко греху: дома ли, в родных пенатах, в странствии ли, в землях пограничных, все сущее — цель греховных помыслов; все, что я есть и что не есть я, — все, чем мог бы я быть, — оказывается углем и хворостом, и смолою горючей, питающими пламя греха — и мехами, раздувающими его. Господи, очистишь ли Ты меня от меня самого, прежде чем даровать мне здоровье души и тела? И когда требуешь Ты, чтобы совлек я с себя человека ветхого [785], подразумеваешь ли Ты не одну лишь привычку ко греху, который я множу и множу, но и древнейший из грехов — грех первородный? Когда велишь мне очистить закваску [786], подразумеваешь ли Ты не только въевшуюся в меня наклонность ко всякому злу, что кисла до оскомины [787], но и саму изначальную тинктуру греха, что пропитала меня от Природы? Как же исполнить мне требуемое Тобой, коли истинно сказанное в Твоем Писании: все под грехом [788]? Но, Господи — разве пристало мне допрашивать Тебя о тексте Богодуховенном и толковать его без Твоей поддержки свыше? Знаю одно: состояние тела моего есть лишь зримое отражение состояния души моей, и в том уже Твоя милость, что могу я познать одно через другое. И хотя ни один анатом не скажет, рассекая тело: вот, здесь таится уголь неугасимый, смола горючая, что питают пламя всякой болезни — вот он, источник недугов телесных, — но может человек обладать знанием своего устроения телесного и телесной наклонности к болезням, и тем может упредить опасность поддаться хвори и слечь в постель. Так же точно, хотя и не можем мы сказать с уверенностью: вот, здесь таится первородный грех, не можем даже сказать что-либо определенное о самой природе его — в том и состоит отличие его от прочих совершаемых нами грехов, не можем никаким усилием сами очиститься от сего греха, — но лишь, пройдя через воды крещения, смываем его с себя, — и лишь тогда способны на него взглянуть и увидеть, что же он есть, — однако предстает он нам уже столь ослабленным, что хотя и сохраняет, как всякий грех, природу свою, но лишается силы своей: имея прежнее имя, лишен довлеющей нам злобы и ярости.

МОЛИТВА XXII

Предвечный всеблагий Боже, прибежище мое и защита моя [789] — но также и враг всякой защищенности [790]; не дающий нам ни на мгновение усомниться в Своей любви — но также всякое мгновение требующий от нас деяния во имя этой любви, — дай мне всякое мгновение жизни моей чувствовать присутствие Твое и следовать путями Твоими, хотя бы и не ведал я Тебя прежде. Всякий, пребывающий в мире подлунном, подобен земледельцу, что взял участок земли в аренду. Езекии продлил Ты аренду сию на пятнадцать лет [791], Лазарю же возобновил заново — и неведомо нам, какой срок положил Ты ему волей Своей: но Ты никогда не гасил вовсе пламя, сжигающее нас день за днем, так что всегда мог разворошить старые угли [792] и облечь нас смертию [793], ибо даже в этих милостях Твоих была лишь отсрочка приговора, произнесенного над телом, коему суждено сойти во прах. И так же поступаешь Ты с душами нашими, всемилостивый Господь, Который при том есть и Господь гнева: Ты никогда не прощал совершенного греха настолько, чтобы раскаявшийся грешник более не впадал в грех; и разве был человек, столь желанный Тебе в очах Твоих, что Ты очистил его ото всякого греха и стал бы он безгрешен. Однако разве не было бы то унижением великодушия и умалением полноты милосердия Твоего — ревниво и подозрительно оглядываться на грехи, которые преследуют нас своим повторением, как приступы лихорадки, — но которые похоронил я в крестных ранах Сына: будь они моими грехами ныне, воскресни они к жизни — они бы предали меня смерти, — но переложенные на Него, Кто есть источник жизни [794], они мертвы; но полагать, будто нынешнее милосердие Твое покрывает все мои будущие преступления, что не осталось в душе моей ни смрадной смолы, ни черного угля, питающих пламя греха, — сие помышление противоречило бы всему миропорядку и оскорбляло бы все мироздание. А потому — положи меру милосердию Твоему, Господи: да будет милость Твоя к душе моей такова, что в мгновение слабости душевной я не подумаю, будто милосердие, являемое мне Тобой, не столь искренне и сердечно, как милосердие, явленное тем, кто всецело и воистину с Тобой примирился, -и чтобы не считал я нынешнее милосердие Твое противоядием от всякого яда [795], тем самым подвергая себя искушениям, полагая в заблуждении дерзостном, будто милосердие Твое всегда и всюду будет мне щитом и покровом, и сколь бы ни ввергал я себя в грехи новые, всегда смогу вымолить у Тебя снисхождение и милосердие, — ибо легко была Тобой дарована мне эта милость, в которой ныне пребываю.

XXIII. Metusque Relabi

Они предупреждают меня об ужасной опасности повторного заболевания

Johann Daniel Mylius, Philosophia reformata, 1622.

Иоганн Даниель Милий, Реформированная философия, 1622 г.

МЕДИТАЦИЯ XXIII

Тело человеческое подобно городу населенному, однако когда в городе отзвонил набатный колокол, возвещающий о пожаре, и пламя потушено, и разбросаны угли, можно лечь и уснуть, зная, что миновала опасность; с болезнями же телесными — иначе. Пусть лечение и диета заставили распасться золой угли заразы — разве избыт страх, что болезнь может вернуться вновь, — вернуться преисполненной куда большей ярости, чем та, с которой она обрушилась на нас впервые. Даже предаваясь наслаждениям и претерпевая муки, мы не можем забыть, что довлеет нам корысть, страсть к обладанию, к Meum et Tuum [796]; ничто не способно ублажить человека более, чем его наслаждение, и человек наиболее склонен к наслаждениям, уже им испытанным, во всей полноте их радостей, в прошлом — и тем самым ему принадлежащим, также как более всего боится он страданий, через которые довелось ему когда-то пройти, познав всю горькую глубину их. Так тот, кто снедаем алчностью, чьи чувства подчинены одержимости накоплением, а все способности направлены к преумножению того, чем обладает он — и только в том обретает он радость, — недоуменно дивится, как можно получить наслаждение от свободного дарения, от раздачи принадлежащего тебе. Но разве не то же самое с болезнями телесными: страдающий падучей удивляется, почему кто-то утверждает, будто подагра сопряжена с невыносимыми болями, а тот, кто страдает лишь зубной болью, боится ее не менее, чем иной боится какой-то другой напасти, и так — с каждым. Болезни, через которые мы не прошли сами, способны лишь подвигнуть нас на сочувствие тем, кому выпало их испытать на себе. Но и само это сочувствие не слишком глубоко, если только мы сами хоть в малой мере не прошли через то, чему мы сострадаем и соболезнуем у ближних наших. И, однако, когда те же самые муки мы испытываем в их средоточии, в точке экзальтации [797], где они достигают наивысшего предела — в нашем собственном теле, одна только мысль о том, что они могут повториться, вызывает в нас дрожь. И если нам суждено идти, задыхаясь, через пустыни жара, плыть через океаны пота [798], бодрствовать без сна ночь за ночью — когда кажется, что ночи не будет конца, и стенать дни напролет, когда кажется, что не склонится день сей к вечеру, — словно Природа взбунтовалась и слила воедино день летнего и ночь зимнего солнцестояний, разделенные между собой шестью месяцами — слила в один астрономический день, чья природа нарушает чин Природы, — если суждено нам стоять, как бойцу перед схваткой со старым врагом, и ждать, покуда вернутся врачи, удалившиеся на консилиум, — вернутся, чтобы дать сигнал к бою или отменить поединок, — ждать, не ведая, в какой мере благоприятные симптомы течения болезни повлияют на решение этого жюри, — если суждено нам еще раз пройти тем же путем, и не ведать, каков же будет конец его, то сие состояние, — положение сие, сие бедствие таковы, что в сравнении с ними всякая иная болезнь есть исцеление: сколь бы яростно ни пожирала нас она — несравненно легче вытерпеть приносимые ею муки. Так к бедствиям, ниспосланным нам по второму кругу (и разве не сами мы навлекли их на себя, разве есть несправедливость в том, что обрушились они на нас вновь?) прибавляются еще и те, причина коих — в смятении, что таится в нас самих: и вот мы подобны городу разрушенному — но разве не соучаствовали мы в этом разрушении? — Мы не только стоим под кровлей рушащегося дома, мы сами обрушиваем ее на себя [799]; мы не только жертвы палача (сие подразумевает вину), мы сами — палачи (а сие подразумевает позор и бесчестие), но горше всего то, что мы — палачи самих себя (а это уже сопряжено с преступлением Господних заповедей и подразумевает повинность в смертном грехе). Так мы утрачиваем даже утешение, бывшее у нас, когда впервые обрушилась на нас болезнь наша, — утешение, к которому подводила нас одна из предшествующих медитаций: говоря — "Увы, сколь жалок человек, сколь подвержен он слабости и недугам", — можно еще было утешаться этой мыслью, ибо разве сие не есть общий удел рода человеческого? — ныне же не остается нам ничего иного, как впасть в смятение, предаться самообвинениям и осуждению собственной неправедности: Увы, сколь легкомыслен я, сколь велика неблагодарность моя в глазах Господа, сколь велико мое презрение к Его орудиям, если пренебрег я Его благодеяниями, и обратил их во зло, и столь скоро разрушил кропотливый труд, позволив смятению моему вновь ввергнуть меня туда, откуда освободил меня Господь. И тут — со страхом и трепетом великим — в своих медитациях перехожу я от тела к душе, от помышлений о болезни — к помышлениям о грехе, о том преступном легкомыслии, которое стало причиной смятения моего и уязвимости моей для греха, и через него — для нового приступа старой болезни. Меня отягчает бремя великое, и тем вероятнее повторение приступа, тем опустошительнее грозит оказаться он -тем яростнее набросится на меня враг мой и предаст меня казни мучительной, что, вернувшись, найдет он страну сию ослабленной и пустынной. Покуда болезнь не была нам явлена во всем своем ужасе, мы, если и испытываем перед ней страх, то страх безотчетный, ибо не ведаем, чего бояться. Однако страх есть наиболее истощающее и опустошающее из наших переживаний, а потому повторное соскальзывание в отчаянье недуга, который только-только отступился от нас — и который все еще нам угрожает, — есть ближайший повод, неизбежный позыв, чтобы пережить страх.

УВЕЩЕВАНИЕ XXIII

Господи, Господи, Господи. Ты, Отец Всемогущий, бывший моим Целителем; Ты, Сын, увенчанный славой, бывший для меня лекарством; Ты, благословенный Дух, приготовивший то лекарство и бывший его подателем — ужели достаточно одной лишь моей воли, чтобы уничтожить все труды Ваши, — чтобы предался я вновь недугу, коим поражен дух мой, недугу, из бездн которого Ваша бесконечная милость меня извлекла [800]? Ибо хотя Ты, Господи, наполнил меру мою благодатью [801], мера моя не столь велика — сколь меньше она меры народа Израиля, народа славного и многочисленного; а сколь часто вновь впадал Израиль во грех, однажды ему прощенный? Где обрету я уверенность, что участь сия меня минет, где залог того, что удержусь от греха? Сколь легко прощал Ты Израилю грехи многие — но сколь ревностно карал за грехи, в которых вновь и вновь народ сей был повинен: за ропот на Тебя, — чем иным был их ропот на тех, кого избрал Ты Своим орудием, ропот на Твоих служителей? — за то, что соблазнялся Израиль богами иными и перенимал идолослужение у соседних народов [802]. Господи, сколь же опасный путь к падению — сколь непоправимому — есть ропот! Сколь близки к падению те, кто ропщут на пришедшего от Тебя! Разве в облике судьи не Сам Ты являешься нам, разве судебная мантия — не одно из Твоих облачений? Посмеет ли убийца сказать, что он хотел поразить лишь плащ, не желая зла человеку, в плащ облаченному? И разве пример народа, Тобой избранного, не должен наполнить сердца наши трепетом? — Сколь часто ропот Израиля на священнослужителей кончался его отпадением от Тебя? Или, ставя иных священнослужителей, не избирали они при том и иных богов для поклонения? так ропщущий ныне назавтра делался идолопоклонником; так ропот Израиля вводил его во грех идолослужения, и оба эти греха шли рука об руку. Господи, но ведь и я подобен Израилю, ведь и я открыл в себе грех, меняющий обличья, из одной личины переселяющийся в другую, но не перестающий от того быть грехом. (Господи, то открыто не мной, но — Тобой: это Ты открыл во мне грех сей, и, открыв его, представил моему взору духовному!) Ведая сие, боюсь я, подобно Израилю, впасть в грех, уже однажды преодоленный. Душа греха (ибо по упорству нашему во грехе разве не стал он бессмертным? — но тогда должна у него быть и душа), душа греха — неповиновение Тебе; когда один грех умирает во мне, душа его переселяется в следующий. Так умирает наша юность, а с ней и грехи юных лет; иные грехи умирают смертью насильственной, а иные — естественной; бедность, нужда, тюремное заключение, изгнание с родины убивают в нас иные из грехов, другие же умирают, состарившись в нас, когда приходит им срок, и входим мы в возраст иной, которому сей грех уже не свойствен; многообразны пути, которыми изживаем мы способность предаваться тому или иному греху, — но душа греха пребывает при том живой и переселяется в грех новый: так пренебрежение установлениями человеческими взращивает честолюбие, честолюбие — пренебрежение волей Божией, а то, в свою очередь, рождает душевную холодность; три возраста жизни проводим мы в состоянии греха; и когда истощаются в нас грехи юности, на смену им приходят грехи зрелости, а вослед — грехи старости. Сие переселение грехов, прозреваемое мною в себе, наполняет меня, Господи, страхом, что я вновь поддамся греху; но у меня есть и того большее основание бояться: разве я уже не умножил свой грех и не вернулся к тому состоянию, из которого Ты избавил меня? Господи, почему же столь ненавистен для Тебя грех, совершенный повторно? Не ропот и не идолопоклонничество народа, нарушающего волю Твою, более всего Тебе ненавистны, но его возврат — вновь и вновь — к сим грехам. Сказано Тобою: Они оскорбляли Святого Израилева [803]; о чем сказано это — о ропоте, что поднялся в среде Израиля; но прежде чем Ты вменил Израилю его вину, в той же фразе сказано Тобой о повторении прегрешения, в коем повинен народ Твой, об удвоении лежащей на нем вины — сказано, прежде чем поименована сама вина: Сколько искушали они Меня в пустыне? Но что столь воспалило Твой гнев на отступников, что заставило Тебя сказать, будто скорей Ты забудешь данную Тобой клятву, чем оставишь ропщущих без наказания: те увидят они земли, которую Я с клятвою обещал отцам их", ибо искушали они Тебя уже десять раз [804], то есть — бессчетно? Почему сие исторгло у Тебя угрозу столь яростную: знайте, что Господь Бог ваги не будет уже прогонять от вас народы сии, но они будут для вас петлею и сетью, бичом для ребр ваших и терном для глаз ваших, доколе не будете истреблены с сей доброй земли [805]? Разве есть иной язык, кроме Твоего, мой БОГ, который мог бы выразить негодование Твое на народ, опять впавший в идолопоклонство. Идолослужение — какого бы народа ни коснулось оно — смертный грех и смертельная болезнь; но когда сия болезнь осложняется повторными приступами (причина коих — знание о том, что в прошлый раз исцеление все же наступило, и вера, что так же будет и на сей раз) — положение больного безнадежно, и потому Твой гнев обрушивается на отступников не только тогда, когда есть доподлинные свидетельства их вины (в Писании сказано: если услышишь о каком-либо из городов твоих, которые Господь, Бог твой, дает тебе, что появились в нем нечестивые люди из среды тебя и соблазнили жителей города идолослужением, и если воистину это правда, порази жителей того города острием меча, предай заклятию его и все, что в нем, и скот его порази острием меча [806]), но — всегда и всюду: достаточно лишь подозрения, лишь рассказа недостоверного, будто там-то возродилось идолослужение, как пробужден Твой гнев и зажжено Твое негодование. Так, когда стоял во главе Израиля слуга Твой, Иисус Новин, дошло до Израиля, будто сыны Рувимовы и сыны Гадовы и те, кто из колена Манассиина, соорудили жертвенник. Израиль не посылал для выяснения сего одного человека, но собралось все общество сынов Израилевых, чтоб идти против них войною [807], — однако прежде было послано к Рувиму по начальнику поколения от всех колен [808]. И, пришедши, корили они Рувима и Гада не идолослужением, к которому те соделали шаг, воздвигнув жертвенник, но тем, что вновь впадают в грех, за который столь недавно понес Израиль наказание: Разве мало для нас беззакония Фегорова [809]? А тогда идолопоклонничество наказано было избиением двадцати четырех тысяч человек [810]. Рувим же и Гад оправдались в глазах пришедших, поведав, что алтарь сей построен не для идолослужения, но лишь во свидетельство того, что и живущие на сей земле имеют часть в Господе [811]; и армия вернулась, не пролив крови. Даже когда отступление от благочестия еще не зашло столь далеко, чтобы обернуться падением в грех идолослужения, Ты, мой БОГ, тут же его пресекаешь; Тебе ведомы сердца — и все же Ты препятствуешь всякой возможности роста травы ядовитой, — пусть в сем случае не было и помысла о грехе, на чем бы ни основывались подозрительные слухи, дошедшие до Израиля. Сколь же тогда мерзостен в глазах Твоих повторный грех, сколь усугублена тяжесть прегрешения его повторением! Но — почему, Господи? Почему столь ненавистен Тебе грех, совершенный повторно? Должно быть, ответ в том, что согрешивший и раскаявшийся в прегрешении тем самым положил в душе своей на чаши весов Бога — и Дьявола. И вот он выслушал доводы Господни и Дьяволовы посулы — и вынес приговор в пользу той стороны, которой хочет принадлежать, — приговор, воплотившийся в последующем деянии. И если после того он вновь вернулся ко греху, то значит, судебное решение принято было в пользу Сатаны, грех предпочтен был милости, а Сатана — Господу; и тем самым — попран Господь, и явлено первенство врага Его; выказанное тем презрение язвит Господа глубже, чем неправедность: повторный грех — преступление худшее, нежели даже богохульство [812]. И если от Тебя Самого я знаю, сколь ненавистен Тебе повторный грех, есть ли нужда спрашивать, почему он столь опасен и пагубен для меня? Разве нужна иная мера, чтобы сказать, сколь велика опасность, коей подвергается душа моя, когда ведомо мне, сколь недоволен Ты мной, если вторично совершаю я тот же грех? Восходят до небес, нисходят до бездны [813], — сказано в Писании о валах, что поднимает буря на море, — можно ли точней и страшнее выразить ужас моего положения, коли вторично согрешу я? Болезнь подняла меня до Тебя, так что смог я пред Тобой принести покаяние, но недуг греха, что вновь одолевает раба Твоего, оторвет и отбросит меня прочь: и бывает для человека конец его хуже начала [814], — разве не об этом говорит Сын Твой, воплощенное Слово. Началом была для меня болезнь, которая есть воздаяние за мои грехи, — но Сыном сказано: худшее может последовать [815], — последовать, если согрешу я вновь. Ибо если смерть, которая есть конец, хуже болезни, которая была для меня началом, то Ад, который — начало мук неизбывных, хуже, чем этот конец. Пусть слуга Твой, выделенный Тобой среди слуг Твоих, отрекся от Сына, и тут же повторил отречение [816] — но сие было совершено им прежде, чем он был сокрушен раскаянием, и здесь нет повторного прегрешения. И если бы Ты вновь поставил Адама в Раю, разве вкусил бы он от Дерева вновь? а ангелы, что пали, не прилепились бы они к Тебе, допусти Ты их перед лице Твое? Никогда бы они не согрешили вновь. Если же я согрешу — будет ли положение мое безнадежно? О нет, не безнадежно оно, ибо каково величие Твое, такова и милость [817], — они бесконечны: и Ты, заповедовавший мне прощать брату до семидесяти семи раз [818] — Ты не ограничил Себя в прощении. Если бы смерть была злом сама по себе, — разве воскресил бы Ты тех, кто был Тобой воскрешен, к жизни, — ибо должны они были вновь умереть? И если бы Твоя милость, явленная нам в прощении, была такова, что повторное прегрешение превышало меру ее, тогда, однажды явленная, она обращалась бы для нас во зло; ибо тогда тот, кому милость Твоя неведома, тот, кто не грешить неспособен, ни за что не желал бы ее познать: если только не сочтем мы, что неспособность удержаться от греха — Твой приговор, а не следствие нашей немощи? Но, Господи — сие говорится мной не затем, чтобы оправдать повторение старых грехов, кое могу провидеть, а лишь затем, чтобы не впасть в отчаянье, если по немощи своей повторно совершу тот же грех.

МОЛИТВА XXIII

Предвечный милосерднейший Боже, Ты есть бесконечность — но Ты прирастаешь молитвами нашими и приемлешь прошения наши, дабы и они стали прибавлением к Твоим величию и славе, — и вот ныне, Владыка, возношу к Тебе две просьбы, два моления. Размышляя о ревности, с которой печешься о чести Своей [819], заключил я, что нельзя нанести Тебе большего бесчестия, нельзя сущностнее выразить презрения к Владыке сущего, чем, вымолив прощение Твое, очистившись и заключив с Тобой завет примирения [820], затем вернуться ко греху, который вопиял о прощении — и был Тобою прощен. Так я познал, сколь близок к тому, чтобы превратить священство, Слово, Таинства, Завет, Милость в орудия блуда духовного. Но исходящее от Тебя наказание за грех заставило меня познать, сколь ревностно Твое участие во мне (хотя, Господи, разве можно помыслить Тебя как часть, а не как целое!), — Ты возобладал надо мной и Одним Тобой стал я одержим — столь одержим, что дерзнул бы в сей миг предать Тебе душу мою, — если только смерть моя в сей миг угодна Тебе. Господь мой, Господь стойкости и постоянства, да пребуду я Твоей волей в нынешнем моем состоянии, да не паду вновь в избытый мной грех — грех, ставший причиной наказания, что судил Ты мне. И, однако, знаю на горестном опыте своем, сколь легко для меня соскользнуть в грех, ставший мне привычным, осмелюсь прибавить к сказанному и иное прошение: если немощь моя меня одолеет, не оставь меня Своим попечением. Скажи душе моей: Сын, ты грешен — иди же и впредь не греши [821]; скажи и иное: пусть я грешен в глазах Твоих, но Дух Раскаяния и Сожаления не отступит от меня, и не буду я им оставлен. Апостол Павел трижды терпел кораблекрушение [822], но был спасен. И сколько бы пески и скалы, высоты и отмели, слава и богатство мира сего и его бедствия [823] — равно как мои собственные упущения и немощь — ни грозили разлучить меня с Тобой, Господи, да будет со мной милость Твоя, да не нарушу союза брачного, да не потерплю кораблекрушения в вере [824], и да будет совесть моя пред Тобою чиста. Да снизойдет на меня неиссякающее Твое милосердие — милосердие, о котором молю Тебя: да не впаду вторично в грех, в котором воистину покаялся перед Тобой и был Тобою прощен.

Схватка смерти, или утешение душе, ввиду смертельной жизни, и живой смерти нашего тела

Проповедь, произнесенная в Уайт-Холле, пред лицом Его Королевского Величества, в начале Поста (25 февраля) 1631 года.

Последняя из сказанных им, и домочадцами Его Величества названная Надгробным Словом Доктора Самому Себе

К читателю

Предисловие издателя, Ричарда Редмера, к первому изданию проповеди (1632)

Проповедь эта, по Высочайшей Воле, получила имя: Надгробное Слово Автора самому себе. Трудно назвать точнее: примем ли мы во внимание время или же предмет ее. Произнесена она за несколько дней до кончины; как если бы, сказав ее, Доктор не оставил себе других дел, как только умереть: Предмет же ее — Смерть, повод и тема всякого надгробного Слова. Относительно сего Досточтимого Мужа было замечено, что проповедническое искусство его последовательно возрастало: так что, как вначале превосходил он в этом прочих, так впоследствии превзошел и себя самого. Это последняя его проповедь; не скажу я, что тем самым она лучшая; все его проповеди превосходны. И однако: слова человека Умирающего, если они касаются нас, обыкновенно производят сильнейшее впечатление, поскольку говорятся они с самым глубоким чувством и менее всего напоказ. Так кого же может оно не касаться, это поучение и об угрозе, и о благе смерти? Смерть — враг каждого из людей и хочет нанести урон всем: но при этом для многих она становится случаем к достижению величайших благ. С врагом этим всем нам предстоит сразиться в час кончины: но он уже при жизни едва ли не поборол ее; ибо он обнаружил все ее могущество, всю ее беспощадность. Постараемся же воспользоваться и этим словом, и другими как приготовительными уроками, чтобы ни смерть, когда бы она не явилась, не показалась нам ужасной; ни жизнь несносной, как бы долго она не тянулась.

Псалом 68, стих 20[825]

И Господня, Господня исходища смертная [826] то есть Из смерти

Всякое здание держится благодаря своему основанию, которое несет и держит его, и благодаря связи укосин, которые стягивают и схватывают его, и благодаря балкам и стойкам, которые вяжут и сочленяют его: Основание не позволяет ему осесть, укосины не позволяют ему искривиться, и балки и узлы не позволяют ему треснуть; Тело нашего здания — в предыдущей части избранного стиха: вот оно: Он, Бог наш, есть Бог еже спасати, Бог во спасение; ad salutes, во спасения, во множественном числе, так сказано в оригинале; Он есть Бог, подающий нам духовное спасение, так же как привременное. Но основание, укосины и узлы этого здания мы найдем в другой части стиха, в той, что составляет нашу тему, а также в трех различных прочтениях этих слов у наших истолкователей. Ибо, во-первых, основание нашего здания (того, что Бог наш есть Бог всяческого спасения) заложено в этом; Что сему Богу, Господу нашему, принадлежат исходища смертная, то есть: в Его власти даровать нам исход и избавление, даже тогда, когда мы брошены в зубы и челюсти смерти, и в самую пасть этого смерча, могилы. Итак, в этом прочтении исходища смертная, exitus mortis [827], означают liberatio a morte, избавление от смерти, и таково самое очевидное и самое привычное понимание этих слов, на котором основывается и наш перевод: исходы из смерти. Далее и, во-вторых, укосины, которые стягивают и прямят наше здание, то есть то, Что Он, Бог наш, есть Бог всяческого спасения, возводятся следующим образом: Господня, Господня исходища смертная; Господу Богу принадлежат исходы смертные, что значит: обстоятельства и образ нашей кончины; то есть Какого бы рода исход или переселение в мир иной нам не предстояли, внезапная это будет смерть или после достойного приготовления, насильственная или естественная, в совершенном нашем разуме или же в поврежденном и сотрясенном недугом, не подобает искать в этом знаков проклятия и не следует никакого Суда выносить на таком основании, ибо, каким бы образом не умирали они, честна пред Господом смерть преподобных Его [828], и Ему принадлежат исходы смертные: пути нашего ухода из жизни сей в Его руках. Итак, в таком смысле этих слов, exitus mortis, исходы смертные, означают liberatio in morte, избавление в смерти; Не то что Господь нас избавит от умирания, но Он попечется о нас в час смертный, каким бы ни был этот наш последний путь. И в таком смысле и в таком прочтении этих слов, естественный строй фразы и связь слов нисколько не нарушаются и весьма способствуют нашему размышлению. И наконец, балки и стойки этого здания, то есть Что Он, Бог наш, есть Бог всяческого спасения, заключены в том, что Господня, Господня исходища смертная, что сему Господу Богу принадлежат исходы смертные, то есть, что сей Господь Бог, соединив и связав в Себе Едином обе природы и, будучи Богом и при том придя в мир в воспринятой Им плоти нашей, уже не имел иного средства спасти нас, не имел иного исхода из мира, ни иного возвращения к первоначальной Своей славе кроме как смерть: И таким образом, в этом смысле exitus mortis, этот исход смертный, есть liberatio per mortem, избавление через смерть, через смерть сего Бога нашего Господа Иисуса Христа. Таково понимание этих слов у Святого Августина и у тех многих и великих мужей, которые следуют ему. Итак, в дальнейшем мы рассмотрим эти слова по всем трем направлениям; Во-первых, мы увидим, как Господь сил, Всемогущий Отец, спасает Своих слуг от челюстей смертных: И затем, как Бог милости, Преславный Сын, спасает нас, принимая на Себя исход смертный; И затем, между двумя сими, как Бог Утешитель, Дух Святой, спасает нас от всякого смущения, запечатлевая благословенной печатью Своей, что, какой бы ни был уготован для нас смертный исход, этот exitus mortis будет не что иное, как introitus in vitam, наш исход смертный будет входом в жизнь вечную. И три этих размышления, о нашем избавлении a morte, in morte, per mortem, от смерти, в смерти и через смерть превосходно исполнят свою службу в качестве основания, и укосин, и балок этого нашего здания; Того, что Он, Бог наш, есть Бог всяческого спасения, поскольку у Него, у Господа Бога, исходы смертные.

Итак, в первую очередь мы рассмотрим этот exitus mortis как liberatio a morte, избавление от смерти, ибо таковы исходы смертные с Господом Богом, и потому во всех наших смертях и в смертельных пдгубах жизни сей мы по праву можем надеяться на благой исход, который в Его власти. Ибо все смены времен и состояний нашей жизни — не что иное, как множество переходов из смерти в смерть. Само наше рождение и вхождение в эту жизнь есть exitus a morte, исход из смерти, ибо в утробе матерей наших мы воистину мертвы, и в такой мере, что и не знаем того, что живы, не более, чем мы знаем это в глубоком сне; и нет на свете ни такой тесной могилы, ни такой смрадной темницы, как то, чем стала бы для нас эта утроба, задержись мы в ней долее положенного срока или умри в ней раньше срока. В могиле черви не умерщвляют нас, это мы плодим и питаем, а затем убиваем черевей, которых сами же произвели. В утробе же умерший младенец убивает Мать, которая зачала его, и становится убийцей, более того, матереубийцей, даже после того, как умер. Но и в случае, если мы не умираем в утробе таким образом, чтобы, умерев, лишить жизни ту, которая дала нам нашу первую жизнь, нашу жизнь растительную, мы, тем не менее, мертвы в том смысле, в каком мертвы идолы Давидовы [829]. Там, в утробе, мы имеем глаза, и не видим: уши имеем, и не слышим; Там, в утробе, мы приноровляемся к делам тьмы [830], поскольку еще лишены света: И там, в утробе, мы научаемся жестокости, будучи вскормлены кровью, и можем подпасть проклятию даже не родившись. О самом сотворении нашем в утробе Давид говорит: Дивно и страшно устроен я [831], и Дивно для меня ведение Твое, высоко; не могу постигнуть его [832], ибо это есть Божие дело, и чудно оно в глазах наших [833]; Ipse fecit nos, это Он создал нас [834], а не мы, и не родители наши; Твои руки сотворили меня и образовали меня, говорит Иов, и (как сказано в оригинале) Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом, — и Ты губишь меня [835]? Пускай я Шедевр величайшего Мастера (а человек таков!), но если Ты ничего более не сделаешь для меня, если Ты оставишь меня там, где Ты создал меня, все рухнет. Утроба, которой надлежало быть домом жизни, обратится в саму смерть, если Бог оставит нас там. То, чем Господь так часто угрожает, заключение чрева (заключу чрево их [836]!), не такое тяжкое и не такое грозное проклятие в случае первого заключения, как в случае последнего: не заключения бесплодия, а заключения немощи, когда приходит младенцу время выйти на свет, и силы нет родить [837].

Вот оно, торжество убожества: обрушиться с вершины самой близкой надежды на счастье. И в этой лютой каре Пророк открывает нам предел Божия гнева: дай им, Господи: что Ты дашь им? дай им утробу нерождающую [838]. И потому, поскольку мы уже представляем собой человека (то есть мы одушевлены, оживотворены в утробе), но сами мы еще не можем этого сделать, родители наши имеют все основания сказать за нас и о нас: бедный он человек, кто избавит его от сего тела смерти [839]? — ибо и сама утроба есть тело смерти, если нет избавителя. Им должен стать Тот, Кто сказал Иеремии: прежде чем Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя [840]. Мы не знаем с достоверностью, существовали ли какого-либо рода лодки или судна для рыбной ловли или для передвижения по воде, прежде чем Бог сообщил Ною совершенную форму его Ковчега [841]. То слово, которым Дух Святой называет у Моисея Ковчег, есть общее название для всех видов лодок, Thebah, и это же слово употребляет Моисей для той посудины, в которую сам он был положен, говоря, что мать его положила его в камышовый ковчежец [842]. Но что мы знаем с достоверностью, это то, что у Евы не было Повитухи, когда она рожала Каина, так что она по праву могла сказать: вот, Possedi virum a Domino, Приобрела я человека от Господа [843], полностью, исключительно от Господа; Это Господь даровал мне зачать, это Господь влил душу живую в зачатое мною, это Господь привел в мир то, что Сам оживотворил; не будь всего этого, Ева могла бы сказать: Тело мое было лишь домом смерти, но Domini Domini sunt exitus mortis, но Господу Богу принадлежат исходы смертные.

Но далее, этот exitus a morte есть не что иное, как introitus in mortem, этот исход, это избавление от смерти, смерти в утробе, есть вход, избавление ради другой смерти, ради множества смертей мира сего. Мы облекаемся в саван в утробе Матери нашей, в саван, который растет с нами вместе с мига нашего зачатия, и мы приходим в мир, обернутые этим саваном, ибо мы приходим искать себе могилу. И как узник, когда его отпустят от каторжных работ, может в качестве вознаграждения прилечь невдалеке, так и мы, когда утроба отпустит нас, остаемся привязанными к ней узами плоти на такой бечеве, что не можем ни отойти оттуда, ни остаться, где были. Плачем и криком справляем мы собственные похороны в самый час рождения, как если бы семьдесят лет жизни нашей [844] уже прошли в трудах материнского чрева и круг наш был очерчен из первоначальной точки; в слезах мы испрашиваем Крещения и с ним другого Таинства; И вот мы приходим в мир, который длится многие века, но мы-то не длимся; in domo Patris, в доме Отца Моего, говорит Спаситель наш, имея в виду небеса, multae mansianes, обители многи суть [845], разнообразные и надежные, так что, если какой-то человек не может обладать домом Мученика (поскольку он не пролил крови своей за Христа), он может обрести дом Исповедника, поскольку готов был прославить Бога вплоть до пролития крови. И если какая-то женщина не может обладать домом Девы (поскольку приняла священный чин брака), то она может занять дом Праведной Жены, поскольку родила и воспитала детей в страхе Божием. In domo patris, в доме Отца Моего, на небесах, много обителей; но здесь на земле Сын Человеческий не имеет где главу преклонить [846], сказал Он. Nonne terram dedit filiis hominum? Но разве не дал Господь эту землю сынам человеческим [847]? Он дал им землю для орудий их, которые делаются из земли, и дал им землю для могил их и погребений, чтобы они возвратились в землю [848] и смешались с землей, но не для того, чтобы они обладали ей: не имеем здесь града постоянного [849], более того, хижины постоянной, и еще того более ни человека, ни тела постоянного. Что бы ни подвигло Святого Иеронима назвать странствия народа Израильского в пустыне домами [850]: Но слово (а слово здесь Nasang) означает только странствование, только скитание. Даже Израиль Божий не имел домов; но только скитания и странствия в этом мире. Такой мерой Иаков мерил жизнь свою перед Фараоном: дни лет странствования моего [851]. И хотя Апостол не сказал бы morimur, то есть, доколе мы в теле, мы мертвецы, но он сказал: Peregrinamur, то есть, доколе мы в теле, мы странники [852] и мы не у Господа [853]; но вполне мог бы он сказать и: мертвецы, поскольку весь этот мир не что иное, как вселенское кладбище, одна общая могила, и вся жизнь и все движение, которыми наделены здесь величайшие из людей, суть сотрясание тел, погребенных в могиле, как бы от землетрясения. То, что мы именуем жизнью, есть всего лишь Hebdomada mortium, Неделя смертей, семь дней, семь времен нашей жизни, проведенной в умирании, семижды пройденная смерть; и затем конец. Наше рождение умирает в детстве, наше детство умирает в юности, юность со всем прочим умирает в старости, старость в свой черед умирает и подводит конец всему. И не то чтобы они, юность наша из детства или старость из юности, возникали друг из друга, как Феникс из пепла другого Феникса, который только что умер, нет: но как оса или гадюка из отбросов, или как Змея из навоза. Наша юность хуже, чем наше детство, и наша старость хуже, чем юность. Наша юность жаждет и алчет, и после того пускается грешить, чего детство наше еще не ведало. А старость наша кручинится и злится, потому что уже не в силах греховодничать, как умела юность. И сверх того, сколько еще смертей, то есть смертельных напастей сопровождает каждый возраст и каждое время жизни! так что и самая смерть показалась бы облегчением для того, кто их терпит. Потому-то и пожелал Иов, чтобы Господь не давал ему исхода из его первой смерти, из утробы. И зачем Ты вывел меня из чрева? Пусть бы я умер там, когда еще ничей глаз не видел меня! Пусть бы я был как небывший [854]. И не только нетерпеливый народ Израильский в своем ропоте (О, если бы умерли мы от руки Господней в земле Египетской [855]!), но и сам Пророк Илия, когда он бежал от Иезавели, спасая жизнь свою, под можжевеловым кустом, как повествует Писание, просил смерти себе и говорил: Довольно уже, Господи, возьми душу мою [856]. Так и Иона не отступал от своего нетерпения, больше того, от своего гнева перед Самим Богом: И ныне, Господи, заклинаю Тебя, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить. И когда Бог спросил его: Неужели так сильно огорчился ты за это? он сказал: Очень огорчился, даже до смерти [857]. Насколько же горшую смерть, чем сама смерть, представляет собой эта жизнь, которую так часто такие славные люди готовы были променять на смерть! Но даже если случай мой таков, как у Апостола Павла, если quotidie morior [858], умерщвляют меня каждый день, то есть нечто тяжелее, чем смерть, выпадает мне каждый день; Если даже, как было с Давидом, tota die mortiftcamur [859], умерщвляют нас весь день напролет, то есть не только всякий день, но всякий час на дню мне выпадает нечто более тяжкое, чем смерть, пусть по справедливости можно сказать обо мне: Conceptus in peccatis, в беззакониях зачат есмь и во гресех роди мя мати моя [860] (и, стало быть, я умираю одной смертью), пусть справедливо будет сказать обо мне и больше (Natus fllius irae [861]), что я по природе не только чадо греха, но и чадо гнева, гнева Божия за совершенный грех, что представляет собой смерть еще худшую; И при всем том, Domini Domini sunt exitus mortis, у Господа Бога исходы смертные: и я, после Иова, Иосифа, и Иеремии, и Даниила не могу сомневаться в избавлении. И пускай никакое иное избавление не приведет меня ближе к Его славе и к моему благу, но у Него ключи смерти [862] и Он может открыть передо мной эту дверь, то есть избавить меня от многообразных смертей мира, omni die и tola die, от смерти ежедневной и смерти ежечасной, через эту единственную смерть, через последнее разлучение души и тела, конец всему. Но вправду ли это конец всему? Вправду ли разлучение души и тела есть последняя смерть, которую предстоит терпеть телу? (ибо о духовной смерти мы теперь говорить не будем). Нет, не так Пускай это extius a morte, но это вновь introitus in mortem; Пускай это исход из многообразных смертей мира, но это вход в смерть истления и разложения и поедания червями и рассыпания в прах, и рассеяния праха, в могиле и из нее; это смерть, которой каждому умершему предстоит умирать вновь. Только Христу, Ему единому не пришлось умереть этой смертью, не увидеть тления: что же обеспечило Ему эту необычайную возможность? Не Иосифовы же масти и благовония, принесенные в обильном количестве [863]; допустим, они могли бы сохранить тело Его от истления и разложения даже дольше, чем Он в том нуждался, дольше трех дней, но не могли же они сделать это навеки! Что же сохранило Его? быть может, непричастность первородному греху, свобода от греха спасли Его от этого тления и разложения? в самом деле, ведь первородный грех и стал причиной нашего тления и разложения; Если бы мы не согрешили во Адаме, смертному нашему не надлежало бы облечься в бессмертие (по слову Апостола), и тленному нашему не надлежало бы облечься в нетление [864], но мы совершали бы наш переход из этого мира в иной, минуя всяческую смертность, всякую тленность. И все же, поскольку Христос взял на Себя грех мира, и так, что это сделало Его смертным, разве не могло это заставить Его также узнать и тление и разложение, даже при том, что Сам в Себе Он не имел первородного греха? что же сохранило Его? Быть может, ипостасное единство двух природ, Бога и Человека, сохранило Его от этого тления и разложения? несомненно, нет умащения более действенного, чем умащение самою божественной природой; умащение вечности могло предохранить Его от нетления и разложения навеки. И Он был ей умащен, самой божественной природой, и плоть Его, как и душа. Ибо Его Божество, Его божественная природа не отлетала, но оставалась соединенной и с мертвым телом Его во гробе. И все же, и при этом могущественном умащении, этом ипостасном единстве двух природ, Христос, мы видим, умер; и при всем этом единстве, которое сделало Его Богом и Человеком, человеком Он быть перестал (поскольку союз души и тела есть то, что создает человека, и потому тот, чье тело и душу разъединяет смерть, покуда длится указанное состояние, человеком, по существу, не является). И стало быть, поскольку разделение души и тела не было в Нем разделением ипостасного единства, ничто не запрещает нам сказать, что, хотя бы плоть Христова и увидела тление и разложение во гробе, это не было бы, тем не менее, разрушением ипостасного единства, ибо божественная природа, Божество могло пребывать со всеми Стихиями и началами тела Христова, так же, как оно пребывало с двумя составляющими Его личности, с Его телом и с Его душой. Нетление это, таким образом, было обеспечено не Иосифовыми мастями и благовониями, и не заключено в безгрешности Христа, в непричастности Его первородному греху, и не было оно (то есть нет необходимости говорить, что оно было) в ипостасном единстве. Но источник этой нетленности Его плоти обыкновенно усматривается в следующем: Non dabis, Не дашь святому Твоему увидеть тления [865]. И не будем далее искать иных причин и оснований для таин веры, кроме как в воле и изволении Господа Бога: Сам Христос ограничил разыскание Свое этим: ita est, да, так оно есть, Отче, ибо это угодно в глазах Твоих. Тело Христово не увидело тления, потому что Богу угодно было, чтобы было так Смиренная душа (а только смиренная душа — верующая душа) полагается на Божий промысел и на те изволения Божии, которые Он Сам явил и открыл, и не так, как они воспринимаются и воображаются в нас, но на основании некоторой их возможности, некоторой veresimilitudine [866]. Так поступает в исследуемом нами вопросе Петр в своем Иерусалимском Слове и Павел в своем Антиохийском [867]. Они проповедуют, что Христос, Которого Бог воскресил, не увидел тления [868] не только потому, что таково было Божие изволение, но и потому, что это Свое изволение Бог открыл через Своего Пророка. Поэтому Апостол Павел с особым вниманием приводит Второй Псалом как выражение этого изволения [869]; И оба они, и Апостол Петр, и Апостол Павел, ссылаются на известное место в Шестнадцатом Псалме [870]; ибо, когда Господь выражает Свою волю и изволение в отчетливых словах Своего Пророка, или же когда Он выражает их в прямом исполнении этого Своего изволения, тогда Он и делает их нашими, тогда Он и открывает их нам вполне. И поскольку Таинства нашей Веры не являются предметами наших рассуждений, но верою мы полагаемся на Божию волю и промысел (это так, Господи, поскольку такова воля Твоя, и потому это должно быть так), постольку веления Божии всегда следует рассматривать в их откровении. Открываются же они либо в слове Божием, либо в прямом исполнении этого веления; И там, где обе эти возможности сходятся и встречаются, там происходит самое сильное из возможных откровений. Когда, таким образом, я нахожу на себе самом те знаки приятия и духовного усыновления, которые сообщаются в слове Божием, когда на себе самом я нахожу истинное исполнение Его благого промысла обо мне, при том что я действительно живу в послушании и в том состоянии, которое свидетельствует о моем усыновлении и духовном сыновстве; Тогда, пока я вижу эти знаки и живу подобающим образом, я могу твердо утешаться в святой уверенности и смиренной непогрешимости касательно моего усыновления. Христос был тверд в этом, Ему промысел Божий был открыт: Апостол Петр и Апостол Павел были тверды в двух этих путях познания промысла Божия, сперва в Слове Божием и затем в исполнении этой воли в полноте времен. Прежде об этом было пророчески предречено, говорят они, и ныне сбылось: Христос воскрес, не увидев тления. И отныне то, что было Его, и единственно Его исключительным даром (плоть Его не увидит тления), в день Второго Его Пришествия, в День Его Суда, распространится на всех, кто будет жив тогда; их плоть также не увидит тления, как говорит Апостол, и говорит как тайну, как таинство: Говорю вам тайну, не все мы уснем (то есть будем продолжать умирание в могиле), но все изменимся вдруг, в мгновение ока [871]: мы будем разрушены и в тот же миг воссозданы в воссоединении души и тела, и это будет воистину смерть и воистину Воскресение, но минуя сон истления: Что же до нас, умирающих в эти дни и засыпающих сном смерти, мы все не можем миновать этой посмертной смерти, этой смерти после смерти, и более того: смерти после погребения, этого разрушения вслед за разрушением, этой смерти тления и разложения, поедания червями и рассыпания в прах, и рассеяния праха, в могиле и из нее, когда и тем телам, которые были некогда детьми королевских родителей и родителями королевских детей, придется повторить с Иовом: Гробу скажу: ты отец мой и Червю, ты мать моя и сестра моя [872]. Прискорбная загадка, когда один и тот же червь должен быть мне и матерью, и сестрой, и мной самим. Прискорбное кровосмешение, когда я должен взять в жены мою мать и мою сестру, и стать и отцом и матерью для собственной матери и сестры, породить и выносить все того же червя, в котором и сходится все это прискорбное убожество; когда мой рот будет набит прахом, а червь будет угощаться мной и полакомится всласть, когда и спесивейший человек не получит удовлетворения, если последний нищий будет топтать его, и последнему нищему не будет унижения в том, что он уравнен с князями, ибо равными они станут только в прахе. Один умирает в самой полноте сил своих, совершенно спокойный и мирный; А другой умирает с душею огорченною, не вкусив добра; и оба они будут лежать во прахе, и червь покроет их [873], у Иова и у Исайи он покрывает их и подстилается под ними, Под тобой подстилается червь и черви — покров твой [874]: Вот перины и ковры, постеленные для величайших из сынов человеческих, и вот пологи и балдахины, подвешенные над ними. Даже тела, которые были храмами Духа Святого [875], приходят к этому распаду, обращаясь в руины, в хлам, в прах; даже для Израиля Господня и для самого Иакова не нашлось другого особого определения, другого обозначения, как это: vermis Jacob, ты, червь Иаков [876]. Таково неложное размышление об этой посмертной смерти, смерти после погребения, которой — после того, как Господь (Кому принадлежат исходы смертные) избавил меня от смерти в утробе, выведя в мир, и затем, освободив из многообразных смертей мира, уложил в могиле — я должен буду вновь умирать в Тлении этой плоти и в рассеянии этого праха. Так что Монарху, который при жизни распространялся над многими народами, придется, сделавшись прахом, улечься в углу своего свинцового чехла, и лежать там не дольше, чем продержится свинец; а частный и ушедший от дел человек, который полагал, будто навеки затворился наедине с собой и никогда не покажется на люди, будет, сделавшись могильным прахом, предан огласке, и (таковы могильные перевороты) смешан с пылью любой проезжей дороги и навозной кучи, и растворен в любой луже и запруде: Вот самое бесславное и оскорбительное разжалование, самое смертельное и бесповоротное упразднение человека, какое мы только можем помыслить. Господь, как представляется, показал всю силу Своего могущества, когда Он поставил Пророка Иезекииля в долине сухих костей и сказал: Сын человеческий, оживут ли кости сии [877]? — говоря как будто о вещах невозможных: и однако это произошло: Господь обложил их жилами, и вырастил на них плоть, и ввел в них дух, и они ожили [878]. Но в этом случае в наличии были хотя бы кости, то есть нечто видимое, о чем можно было спросить: оживет ли оно? А в случае смерти истления и распыления праха мы уже не видим ничего такого, что можно было бы назвать человеческим, принадлежащим этому человеку, как мы скажем, оживет ли эта пыль? быть может, и нет это, быть может, обыкновенная земляная пыль, которая никогда не жила, никогда и не будет. Быть может, это прах червя того человека, который жил, но больше не будет. Быть может, это прах другого человека, заключающий в себе вовсе не того, о ком спрашивают. Такая смерть, истления и распыления, представляется для нашего естественного разума, самой необратимой из всех смертей, и все же Domini Domini sunt exitus mortis, Господу Богу принадлежат исходы смертные, и Он, собрав этот прах в прежнее тело и вдохнув в прежнее тело прежнюю душу, в благословенном и славном Воскресении дарует мне такой исход из этой смерти, который уже не введет ни в какую другую смерть, но утвердит меня в жизни, которая будет длиться столь же долго, как и Сам Он, Господь Жизни.

Итак, вы услышали то, что относится к первому прочтению этих слов (Господу Богу принадлежат исходы смертные): Что, хотя от утробы до могилы и в самой могиле мы только переходим из смерти в смерть, но, как говорит Даниил, Бог наш силен спасти нас, и Он избавит [879].

Теперь мы переходим ко второму применению этих слов (Господу Богу принадлежат исходы смертные). Это значит: Богу, а не человеку, принадлежит произнести суд над нами в час нашей смерти, и нам не подобает выносить заключений о Божием решении из обстоятельств чьей-либо кончины.