Помоги проекту - поделись книгой:
Почта с восточного побережья
Роман
1
Арсений Егорыч несколько раз просыпался еще до свету. Снилось ему, будто идет над Выселками гроза, обрушивается на крыши гром, молонья сверкает и при всем при том — ни единой дождинки.
Замирая от страшного сна, Арсений Егорыч медленно закатывал глаза, пока не начинал видеть на потолке отсветы от лампадки у занавешенной иконы святых Петра и Павла.
Затем он начинал вслушиваться, но слышал лишь спокойное сладкое дыхание спящей рядом Полины, тишину, будто в доме никого больше не было, и снова засыпал, не в силах распознать, была ли гроза наяву или пригрезилась. По правде говоря, Арсению Егорычу не хотелось до конца просыпаться, убаюкало его под стеганым одеялом тепло.
Но гроза не унималась и, когда небеса раскололись чересчур близко, Арсений Егорыч вскинулся. Гром гремел на самом деле.
Поначалу Арсений Егорыч не поверил этому, а поверив — ужаснулся. Неужто и сюда добрались?
Он полежал несколько мгновений, раздумывая, помолиться ли про себя или поднять Фильку да проверить, как там снаружи, но тут и гроза пошла на убыль: раза два развалилась над облаками поленница, ухнуло, пощелкало в небе — и тихо стало, как в омуте.
«Неблизко, — успокоился Арсений Егорыч, — оно по морозу выходит под боком, а пешком далеко, не иначе как за Цыганским болотом».
Он повернулся на бок, лицом к Полининому затылку, и мягкие волосы ее защекотали нос Арсения Егорыча.
«Ишь ты, — как всегда, восхитился Арсений Егорыч, — до чего чисто пахнет. Пряник, а не баба!»
Он поправил поудобнее на себе одеяло и протянул к Полине негнущуюся руку.
Полина вздохнула, шевельнулась, на миг напряглась и, просыпаясь, перевалилась ближе к стенке. Арсений Егорыч двинулся следом.
— Орся, ну хватит же, — заныла Полина, — ну оставь на завтра…
Арсению Егорычу было не до ее недовольства, но тут снова выстрелила гроза за Цыганским болотом, со странным взвизгом прокатился одинокий гром, и волей-неволей Арсений Егорыч остановился, помянул нечистую силу, глянул искоса на Петра и Павла и тут обнаружил, что занавеска иконы непонятной силой сдвинута в сторону, тесемка спустилась и конец ее только что не в пламени. Упредила гроза беду!
Арсений Егорыч восстановил занавеску, оправил на себе исподнее и, потянувшись, сдернул с лежанки валенки. Полина заснула как ни в чем не бывало, и Арсений Егорыч озлился: «Ишь, телка!»
Он сунул ноги в валенки и подошел к оконцу. Слабый свет морозного снега угадывался вдали, и стекла были затянуты по краям изморозью.
Арсений Егорыч отставил в сторону Марьины герани, забрался с коленями на лавку и приник, насколько мог, к стеклу.
Ночь стояла светлая от луны, от звезд и от снега. Черемуха вытянула из-за угла к забору синюю ломаную тень, ствол ее и толстые ветви подтекали к забору, как ледяные ручейки, а мелкие отростки растворились в снегу.
Арсению Егорычу знобко стало от вида ночи, но шипастый бревенчатый забор успокоил его. Забор стоял бревно к бревну, заостренными хлыстами в небо, укрепленный каменьями, землей да еще теперь снегом, белые хлопья былой метели шапками отмечали низкие толстые столбы и поперечные сшивы; да, кроме того, помнил Арсений Егорыч, что ворота с калиткой заперты тесаным дубовым затвором на трех кованых скобах, — это тебе не наволоцкая изгорода.
Сзади, с обрыва, если захочешь, попадешь под стены двора, а они сами в обхват, и, с тех пор как Арсений Егорыч перед финской войной раскатил взвоз, двор с домом стали как крепость, с единым входом через ворота, через мосток над Ольхушей.
Арсений Егорыч поерзал коленками по лавке, будто искал место помягче, и снова прильнул к окну.
Голые ольхи у поворота дороги чернели так близко, словно их нацарапали между рамами, а березняк за ольхами на косогоре не был виден. Минуту-другую Арсений Егорыч даже пробыл в смятении, не смело ли березняк прошедшей грозою, но потом разобрал поверху спутанные, словно куделя, серые кроны. А там и хвойный лес повис над белыми неясными застругами в конце поймы.
«Эко даль-то, кажись, — подумал Арсений Егорыч. — А тут сотня сажень хорошо коли наберется».
Ниоткуда не было ни звука, ни ветер не шелестел в застрехе, черемуха в заувее не скрипела, лес молчал.
Арсению Егорычу надоело стоять на коленях, молиться на снеготу; он легко снялся с лавки, вернул на место герани, из спальни крадучись прошел на светлую половину. Ни Филька, ни Енька, спавшие на печи, не проснулись. Арсений Егорыч озлобился: «Ишь, я не обеспокоюсь — никому дела нет. А утром жрать давай!»
Он, ухом к дверной щели, прослушал свою крепость, откинул крючок и через морозные сени проскользнул на двор. И тут все было тихо. Тянуло снизу, из хлева, скотным духом, да чуть слышно похрустывала сеном Марта.
Арсений Егорыч окончательно пришел в угомон и, чтобы уж не пропало даром время, свернул налево, пританцовывая, приткнулся к холодной, отшлифованной за многие годы жердочке. Закохтали куры на насесте, взблеяла шальная овечка. Но Арсений Егорыч управился быстро, привычные куры затихли, и ярка улеглась под бока товарок, только Марта продолжала мерно жевать жвачку.
«До сретенья потерпеть, а дале тут ночевать придется, к отелу катит, — прикинул Арсений Егорыч, — запускать пора, утром же накажу Еньке…»
В сенях проверил щеколду на наружной двери, горько посожалел об убиенном осенью Фоксе, который мог бы медведя осадить, а не то что человека, и, подрагивая от мороза, вернулся на зимнюю половину.
Филька на печи захлебывался храпом, а Еньки-то всю жизнь ночьми не слышно было.
Арсений Егорыч обогнул печь, ориентируясь на тлеющие в жаратке угольки, и тихо вошел к себе.
…Если входить с темноты, в спальне-боковухе было светло от лампадки. Давно поместил, на диво обычаю и людям, Арсений Егорыч у себя в изголовье Петра и Павла и не подумал ни менять им место с появлением Полины, ни хотя бы гасить по божьим дням к ночи лампадку, — довольно с них и занавески…
Полина слала с беззвучным глубоким дыханием, с руками, разбросанными по клеткам одеяла.
«Ишь ты, укачал ведь как, — горделиво помыслил Арсений Егорыч, — сдоба…»
Он уложил валенки на лежанку подошвами к печи, пощупал, греются ли носки в выемке — печурке, поправил Полинино платье на железной спинке высокой городской кровати и забрался под одеяло.
— Ой, Орсенька, милый, — вспрянулась, залепетала со сна Полина, — давай поспим.
— Ладно уж, — буркнул Арсений Егорыч, — заледенел, дай хоть согреюсь.
2
Утром встал он рано, но не раньше Еньки. Пока он надевал посконные порты с рубахой, подпоясывался ремешком, приглаживал бородку и смоляные волосы, он успел разобрать, что печь уже в работе и заслонки при этом открыты на малую тягу, чтоб зря дрова не переводить. Енька, легонько покряхтывая, стучала ушатом: видать, переливала подогретое пойло.
Арсений Егорыч, как обычно, наскоро помолился, вроде как бы кивнул господу богу: «Господи наш на небесах, да святится имя твое…», еще короче поприветствовал Петра и Павла: «…и апостолы твои…» — и, поскольку услышал, что сквозь тихие причитания Еньки пред шестком полилась на пол вода, коротко махнул у лица перстами и побежал на шум.
Против печного устья, в отблесках березового пламени, Енька, стоя на карачках, одной рукой подбирала картофельную густоту, а другой одерживала жижу, стекающую к печи. Юбки у нее были подоткнуты, и старческие ноги с буграми вен дрожали от натуги.
Услыхав Арсения Егорыча, она ойкнула, будто девушка, присела пониже и вскинула на хозяина выцветшие глаза:
— Орсюшка, батюшка, подыми ты этого окаянного, нету сил такие бадьи ворочать.
Еще ни разу в жизни Арсений Егорыч не успел сказать что-нибудь раньше Еньки.
Ему осталось только вернуться на зимнюю половину, к печке. Легко скакнул он на привалок и сорвал ситцевую занавеску. С печки шибануло чесночной вонью и будто бы, показалось, брагой. Филька давился храпом.
— Ты чего чеснок жрешь, спрашиваю? — тоненько крикнул Арсений Егорыч, наугад, сверху вниз, ударяя сына левой рукой и радуясь тому, что рука попала по мягкому, по живому. — Ты чего чеснок жрешь? А? А?
Филька опрометью, едва не сбив Арсения Егорыча, скатился с печи, но Арсений Егорыч успел вцепиться в него.
— Ты это что, а? Ты сядь сюда! А ну сядь!
Филька рвался, мычал, тряс головой и плечами, но Арсений Егорыч держался на нем, как клещ.
— Ты чего чеснок жрешь? А? Ты чего скалишься? Бу-бу-бу! Гляди у меня.
Арсений Егорыч торчком ударил ладонью под Филькин круглый подбородок, в шею. Филька сел так, что хрустнуло дерево лавки, заперхал и замолк.
— А? Ну? Станешь скалиться? То-то: матка пуды неподъемные ворочает, а ты? Спишь? Чеснок жрешь? Подбери, подбери слюни-то! Подбери, говорю, Филюшка. Ты уж прости меня, прости. Иди помоги матери, матери иди помоги, говорю. За дровами иди, говорю, что ли.
Филька засмеялся, поднялся с лавки, отодвинул отца в сторону и направился к Еньке. Слышно стало, как он за углом печи шумно, будто кабан, хлещет воду прямо из кадки.
«Чтой-то, замечаю, чеснок он стал потреблять, — размышлял Арсений Егорыч, — чтой-то ране такого не водилось. Неужели к бражке подобрался, нетопырь?»
Бражку себе заваривать Арсений Егорыч начал с той поры, как появилась у него Полина. Вернее, даже чуток раньше. На бражке этой Полина и попалась. Боялся оплошать Арсений Егорыч, а с банькой да бражкой бросался он в атаку, как с трехгранным штыком — ни на какую сторону не согнешь. По военному времени хлеб полагалось бы беречь, но выше сил было для Арсения Егорыча отказаться от последней блажи, подсказывал он себе, что святые апостолы ждут не за горами.
Но больше двух-трех недель готовая бражка не выдерживала даже в летнем погребе, распадался солод, и после выстаивания на холоду Арсений Егорыч спаивал ее с помоями хряку.
Неужто Филька холоженую пьет? Или отчерпнул давеча той, с печи? То-то проба показалась как бы вполсилы. Неужели сообразил?
Поскольку ключи от всех чуланов, ларей, мельницы и подызбья Арсений Егорыч берег при себе, иных предположений и быть не могло.
Посидев в раздумье на лавке, Арсений Егорыч решил подкараулить Фильку, а буде настанет уличительный миг — дать Фильке такого луподеру, чтоб тот и забыл, чем пахнет повязанная поверх пробки бутыль. Иначе, коли пристрастится Филька к зелью, удержу ему не будет. Что ему стоит мизинцем кому хошь шею свернуть? К Полине, того гляди…
«Ишь ты, — засопел Арсений Егорыч, — а я-то что? Какую кандейку у красноармейца подобрал: и те ручки, и те пробка! Выпарить ее толком, заливай да хоть замок вешай. Где, запамятовал, она у меня есть?»
Арсений Егорыч стал недоволен собой: доселе такого не бывало, чтобы он что-нибудь не помнил у себя в дому, даже прадедов рожок для лучины имел свое место и в чулане и в голове, а не то что походная армейская канистра.
Слушая, как Филька шумно, на ощупь, потопал за дровами, Арсений Егорыч снял с крючка семилинейку, потеснил у шестка Еньку, щепочкой перенес из печи пламя, прикрутил фитилек поэкономнее, надвинул стекло на место и пошел по кладовым.
Канистры не обнаружилось ни на дворе, ни в сенях, ни в одном из четырех чуланов.
В стройных, как в хорошем магазине, рядах разнообразных предметов, некоторым из коих Арсений Егорыч не знал уже применения в обиходе, находилось всё, чтобы он и крепость его бысть могли своеручно. Вещи эти и инструменты, уложенные, увешанные и уставленные по порядку, вызвали в Арсении Егорыче тугую гордость и силу, — и хомут с покатыми, как у хорошего работника, плечами, и набор мерительных пурок для зерна, начиная с двадцатишестилитрового четверика и кончая исаевской пурочкой, которыми некогда Арсений Егорыч артистично и с выгодой для себя переводил крестьянские набитые зерном мешки в пуды, фунты и золотники. В пудах сомневались, фунтам не верили, но золотники покоряли всех: мыслимое ли дело — обмануть на золотнике!
Много лет уже молчала позади двора, двадцатью саженями вверх по Ольхуше, однопоставная мельница Арсения Егорыча, а все винтики, все принадлежности к ней приводили его сердце в благостную дрожь.
«Ишь ты, чего схотели, — думал иногда Арсений Егорыч. — Разве может быть на земле такая власть, которой хозяева, домовитые мужики, лишние?»
И он, как сыра земля, сохранял все, что ему досталось, и все, что он смог к тому присовокупить.
— …На меде божья благодать и на зерне, потому как, гляди сам, золотом они светят, — в смертном забытьи проговорился ему отец, Егор Василич Ергунев. А уж отец-то понимал и в меде и в золоте.
— Эхма, — повздыхал в последнем чулане Арсений Егорыч, — может, война эта народ остепенит, образумит? Куды закатились! Еще пожил ба, Полина в самом соку, а мельню я весной пущу.
Он вышел из чулана, навесил замок, с удовольствием послушал, как упруго, мягко, сладостно провернулся в замке ключ, еще раз отомкнул-замкнул его для души, поднял с полу лампу и только тут понял, что на воле мороз, да и в сенях с чуланом куда как прохватывает. Почувствовав это, он вспомнил и странную ночную грозу, и ему стало не по себе. Гроза ли то была, ой ли, не гроза, а что ни то — война?
В избе он задул лампу и спросил Еньку:
— Скоро стол сверстаешь?
— Счас, батюшко, счас. Все здесь. Что подать-то?
— Овсяного киселя. Да кипятку свеклой завари.
— Заварено, батюшко.
— Какой я тебе, к лешему, батюшко? — воззрился Арсений Егорыч.
Енька потупилась, потом подняла на него глаза в добрых морщинках:
— Не муж ведь… Как прикажешь, ты здесь хозяин.
— А! — сказал Арсений Егорыч, покачал рукомойник, плеснул себе пару раз на лицо, вытерся своим, в синих крестиках, рушником. — Ты, Енька, вспомни-ка лучше, куда я зеленую ту кандейку задевал, что чернявый оставил, когда вы с Полиной заявились.
— Канистру, что ли, батюшко?
— Канистру, — передразнил Арсений Егорыч, — все-то ты знаешь!
— Дак уж, — согласилась Енька. — На мельнице она, в притворе стоит. Масло машинное в ней. Забыл, батюшко?
— Ладно, стол справляй! Где Филька?
— Спит, болезный.
— Болезный! Бражку лопать он не болезный.
— Бог с тобой, батюшко, — сказала Енька и уронила нож.
— Ты чего это, безрукая? Ты чего мне мужиков кличешь? Мало их у тебя было? Знаешь какие ныне мужики? Подворье по бревнышку разнесут!
Арсений Егорыч стащил с печи Фильку и пошел к себе.
Полина все также спала на спине, улыбалась, и губы ее шевелились, будто она с кем милуется в эту минуту.
«С лейтенантом своим лелькается», — обливаясь черным холодом, представил Арсений Егорыч и сдернул с нее одеяло.
— А ну вставай, Пелагея, вставай!
Та было дернулась, но потом опомнилась, лениво потянула на себя одеяло и отвернулась к стенке.
— Ой же, рано еще, старый… Света нет… Да и устала я. Полежи рядышком, Орся…
Арсений Егорыч даже задрожал:
— Устала? С чего это ты устала?
Он, как змею, сорвал с себя поясной ремешок и ожег ее по выпуклому спокойному бедру.
Поделиться книгой: