Помоги проекту - поделись книгой:
– Почему – я?! – встрепенулся Лучников.
Численко посмотрел на Лучникова и сказал:
– Потому что – ты.
До самоходки было метров тридцать, не больше. Пробежать эти тридцать метром можно за несколько секунд. Еще пару секунд – на бросок гранаты. Но артиллеристы, наблюдавшие за отходом или гибелью боевого охранения, конечно же выставили охрану. Пулемётный расчёт или автоматчика. Возможно, первая пара увидит его, как только подбежит ближе. Разведка боем – самая бездарная разведка. Но когда нет времени и других вариантов, остаётся только она. Численко повернулся к Лучникову и сказал:
– Бери одну гранату. Вторую оставь здесь. Я беру две, одну противопехотную. Брошу её издали. Граната фрицевская, с долгим замедлением. Будь к этому готов.
Немцы заряжали пушку с земли. Рубка, смещённая к корме шасси, позволяла это делать без труда. Значит, там у них складированы снаряды, догадался Численко и вытащил из мешка противопехотную трофейную «толкушку». Её он забросит издали. Если попадёт точно в окоп, то осколки пролетят мимо, и им с Лучниковым можно будет без помех бросать противотанковые. Отвинчивая колпачок на деревянной ручке немецкой гранаты, Численко заметил, как дрожат руки его напарника. В какое-то мгновение подумал: а может, лучше взять с собой Колобаева? Колобаев надёжней. Но приказ свой отменять не стал: пусть бежит Лучников. Пусть преодолевает свои страхи он, чёртов трофейщик.
Месяц назад, когда они ходили через линию фронта в Чернавичскую пущу, Лучников уже показал изнанку своей шкуры. Численко догадывался, что Колобаев просто выгородил его, не сказал правды. А правда состояла в том, что Лучников бросил своего напарника. К счастью всё обошлось. Потом, заглаживая вину, Лучников несколько километров тащил раненого Колобаева. Но всей правды, что же там в действительности произошло между ними, когда Численко оставил их двоих в заслоне, никто так и не узнал. Слабохарактерный Колобаев, довольный уже тем, что выжил, молчал. Лучников тоже. Но Численко замечал и другое: Колобаев испытывал к Лучникову то ли благодарность за то, что тот тащил его на себе через линию фронта, то ли остатки страха, с которыми никак не мог расстаться. И странные свои чувства выражал тем, что всегда был готов удружить то щедрой щепотью табака из своего кисета, то глотком водки из своей пайки, то ещё какой-нибудь мелкой услугой. Лучников же это принимал как должное и порою наглел…
Численко отвёл взгляд от дрожащих рук своего напарника. Вот теперь-то он выпихнет его из-за спины товарища. Или Лучников переломит себя, или ужас возможной смерти окончательно подавит его, растворит в окопных нечистотах.
– Ничего, Лучник, – оскалился взводный, глядя тому прямо в переносицу, как смотрят перед дракой, – всё сейчас будет хорошо. Я тебе помогу. Ждём выстрела пушки и сразу – вперёд. Просто думай, что я – с тобой.
– Понял, – кивнул Лучников.
Удар выстрела немецкой пушки был таким мощным, что у Численко стукнули зубы. Он тут же вскочил и побежал к брустверу, за которым копошились раздетые до пояса немцы. Лучников, ёкая всеми своими внутренностями, гремел сапогами рядом. Но когда старшина бросил штоковую гранату и она, кувыркаясь, улетела вперёд и исчезла за бруствером, устланным маскировочной сеткой, он вдруг понял, что бежит один. Оглядываться назад было уже некогда. Пулемётчик, сидевший в одиночном окопчике позади самоходки, увидел его слишком поздно.
Немец перекинул пулемёт навстречу Численко, но выстрелить не успел. Секунды замедлителя истекли, и граната рванула в окопе с такой силой, что Численко сбило с ног и отбросило в сторону на несколько метров. Он подождал, пока опадут осколки, вскочил на ноги и начал искать противотанковую гранату. Он выронил её во время падения. Граната лежала в двух шагах от него, в обугленной траве. Он подобрал её и побрёл назад. Подошёл к Лучникову. Тот поднял голову.
– А ты, Лучник, оказывается, храбрый парень, – сказал он.
Лицо Лучникова исказилось наглой ухмылкой.
– Ты просто герой… И заслуживаешь высокой награды. – И старшина ударил его носком сапога в живот, потом ещё и ещё, и бил до тех пор, пока не подбежали Колобаев и Сороковетов и не оттащили его в сторону. Они повалили взводного на обгорелую землю и долго не могли разжать пальцы, чтобы забрать ставшую уже ненужной противотанковую гранату.
Глава шестая
Радовскому было приказано поднять свою боевую группу по тревоге и на грузовиках следовать в заданный квадрат. Дальнейшие распоряжения – на месте.
Канонада гуляла по всему фронту в каких-нибудь трёх – пяти километрах от казарм абвер-группы. Вскоре стало известно, что Советы прорвали фронт левее Малых Василей, по гатям переправили танки и тяжёлую технику и теперь развивают наступление вглубь и одновременно расширяют прорыв, стремительно свёртывая фланги немецкой обороны.
Время пришло – русская река вскрылась и неуправляемо пошла из берегов. Немцы так и не постигли закономерностей здешней природы…
Радовский горько усмехнулся своему невесёлому сравнению. «Лишь одно бы принял я не споря – тихий, тихий золотой покой…»[4]
«Чёрный туман», похоже, снова бросали против партизан. Накануне Радовский упаковал свои вещи. Он умел анализировать разведданные, которые добывала и его агентура, оставленная на той стороне фронта, и регулярно засылаемые на ту сторону разведывательно-диверсионные группы. Советы накопили огромные силы, сосредоточили их в ближнем тылу и вот-вот обрушатся на боевые порядки группы армий «Центр». Особенно мощные группировки стоят против 9-й и 4-й полевых армий вермахта.
Он хотел отправить свой небольшой багаж Вадиму Зимину, в тыл. Вадим смог бы сохранить его вещи или правильно распорядиться ими. Но машину, которую он вчера отправил на станцию, вернули с полпути: все дороги оказались перекрыты, посты пропускали только транспорт, двигавшийся по приказу штаба 9-й армии.
И вот большевики атаковали по всему фронту. Сразу же добились успеха – глубоко вклинились в немецкую оборону на довольно широком участке. И это вклинение произошло именно здесь. Если придётся отходить, то – несколько переходов, и они окажутся не где-нибудь, в Августовских лесах.
Какой сюрприз судьбы! «После стольких лет я пришёл назад…»
Жизнь слишком иронична, чтобы воспринимать её всерьёз. Такое внезапное открытие сделал для себя Радовский. Вместе с открытием он с неким злорадством по поводу обстоятельств и своей микроскопической роли в этих обстоятельствах почувствовал, что это утешает. Во всяком случае, пока он жив, не ранен и не брошен на произвол судьбы отступающими войсками. Пока командует своей Боевой группой и имеет возможность хоть как-то договориться со своей Le Sort[5].
Абвер-группу Радовского в полном составе доставили на аэродром. Была даже короткая нелепая радость – отправляют в тыл! С этой вестью к Радовскому прибежал поручик Гаев. Но радость погасла, как сигнальная ракета, и от неё остался только смутный след копоти.
– Чему вы радуетесь, поручик? – сказал Радовский. – За Августовским лесом родина кончается. Что вы там мечтаете найти? – И подумал, не решаясь поручику сказать вслух: «Искать увянувшие розы и слушать мёртвых соловьёв…» Да, тут же внутренне усмехнулся, о «мёртвых соловьях» – это как раз для поручика… Чтобы долго думал.
Как он и ожидал, приказ оказался менее романтичным: обеспечить охрану аэродрома со стороны лесного массива. Лесной массив – это Чернавичская пуща.
Он собрал командиров взводов и, развернув прямо на земле карту, поставил задачу.
– Охрану аэродрома осуществляет рота из бригады НБК[6], – пояснил он своим поручикам. – Несколько рот СС подчинены тоже ему. Господин Каминский контролирует также военный городок. Он расположен вот здесь. Отсюда он не виден. На территорию, охраняемую его людьми, предпочтительно не вступать. Наше дело обеспечить безопасность на дорогах. Первый взвод – вот эта дорога. Второй взвод – этот участок. Третий – большак в сторону Чернавичей. Дозоры выставить на опушках и тропах. Через час требую доложить. До полудня взводу связи обеспечить телефонные нитки со всеми НП, а пока – связь посыльными. Всё. Исполнять.
Отдав распоряжения, Радовский поехал на аэродром.
Рота каминцев занимала казарму рядом с КПП. Недавно отремонтированное, добротное помещение. Стены и пол ещё пахли краской. В отличие от полевых условий боевой группы «Чёрный туман» условия размещения каминцев выглядели просто великолепными. Дежурный, встретивший Радовского на КПП, повёл его к командиру роты. Когда они подходили к казарме, по плацу рубил шаг взвод эсэсовцев. Что-то здесь происходило. Заниматься строевой подготовкой в момент, когда советские войска прорвали фронт, выглядело занятием по меньшей мере странным. Радовский внимательно наблюдал за прохождением взвода. Он догадался, что это русские. Но когда шедший вдоль кромки плаца унтерштурмфюрер[7] подал команду: «Запе-евай!», и когда взвод грянул по-русски: «Не быть нам рабами!» Радовский замедлил шаг и остановился.
Унтерштурмфюрер на появление неизвестного майора вермахта, казалось, никак не отреагировал, и взвод прогромыхал мимо. Но минуту спустя он крикнул:
– Ермилов! Командуйте!
– Лейтенант Городня! – представился подошедший, щёлкнув начищенными каблуками. – Чему обязан господину майору?
Взвод возвращался, горланя:
Радовский слушал слова песни и вдруг ощутил в себе нечто, что мешало ему поверить в искренность и душевную глубину этих слов. Ну, полно, полно, пытался он успокоить себя, ведь это не молитва, а всего лишь походная песня солдат. Одновременно он подумал о том, что унтерштурмфюрер каким-то образом безошибочно угадал в нём русского. Каким образом? Они что, где-то уже встречались? Конечно, конечно. Где-нибудь наверняка встречались. Во время какой-нибудь очередной антипартизанской операции в лесу. Радовский скользнул взглядом по лицу офицера – нет, ничего, что могло бы выплыть из памяти. И спросил, указав перчатками на нашивки:
– А почему лейтененант?
– Ах да, чёрт возьми. К этому надо ещё привыкнуть.
Народная бригада Каминского в дивизию ваффен СС была реорганизована совсем недавно. Ей присвоили общевойсковой номер – 29-я гренадерская дивизия СС «РОНА» или 1-я Русская. Командовал ею бывший обер-бургомистр Локотского округа, а теперь бригадефюрер СС Каминский.
– Вы, как я понимаю, командир боевой группы, которая должна стоять по периметру аэродрома и закрывать нас со стороны пущи?
– Да.
– Я очень рад, что нам придётся служить вместе, господин майор. Как ваше плечо?
Значит, где-то всё же встречались.
– Вам известна обстановка на фронте? – спросил Радовский.
– Разумеется. Вы имеете в виду строевые занятия? Конечно, сейчас не время. Но пусть лучше маршируют, чем пьянствуют.
В боевой группе Радовского пока этой проблемы не существовало. Вернее, проблема была: пил сам Радовский…
Они увязали порядок совместных действий, пометили на картах необходимое и обсудили несколько вариантов действий на случай чрезвычайных обстоятельств.
– Самолёты улетели час назад, – пояснил унтерштурмфюрер Городня. – Никто пока не возвращался. Ни истребители, ни пикировщики. Остались два транспортника.
– Для того чтобы эвакуировать отсюда последних немцев? – Радовский внимательно посмотрел на Городню.
Городне было лет двадцать пять. Ростом немного выше среднего. Худощавый, жилистый. Узкое лицо городского жителя с наследственностью интеллигента во втором или третьем поколении. Должно быть, из учителей. Но руки рабочие, в трещинах сухих мозолей. На рукаве нашивка – тёмно-зелёный щиток с чёрным кантом опушки, в центре щитка на белом фоне чёрный крест, напоминающий силуэт Георгиевского креста. В петлицах руны СС и серебристый мальтийский крест со скрещенными мечами. Первая Русская дивизия СС. Форма на унтерштурмфюрере старенькая, застиранная и кое-где уже подштопанная, но сидит ладно, как на выходце из Баварии или Вюртемберга. В глазах ледок и ожидание. Ждут, они тут все ждут, подумал Радовский с каким-то необъяснимым злорадством. Всё летит к чёрту, так уж и поскорее бы. А эти чего ждут? Когда их вышвырнут из России? Под занавес Гитлер переодел их в форму СС. На бывшие в употреблении и трижды заштопанные мундиры разрешил нашить руны. Ещё одно подтверждение тому, что дела совсем плохи. Неужели и эти верят в новое оружие Гитлера?
Радовскому вдруг показалось, что он спрашивает больше себя, чем кого бы то ни было. Он поморщился, как перед похмельем, и пожалел только об одном: жаль, что теперь, видимо, никогда уже не удастся поохотиться на родине. О жене и сыне он даже не подумал. Он запрещал себе думать о них. Это расслабляло волю, разжижало внутренний стержень, который пока ещё держал.
– Как вы думаете, Советы прорвутся? – издалека спросил Радовский. Прежде чем напиться, хотелось поговорить с этим осторожным каминцем из новоиспечённой Русской дивизии ваффен СС. А вдруг подходящий компаньон?
– Они уже прорвались, – неожиданно ответил Городня.
– И что будет?
– Что будет… – тот усмехнулся. – Вы давно на фронте?
– Давно. – Радовский попытался ответить неопределённостью.
– Мы тут все давно. Но с какого времени конкретно? С сорок второго? С сорок третьего?
– С сорок первого.
– Ну, так и спрашивать незачем.
– Действительно. Но я вас хотел спросить о другом. Вы как собираетесь драпать, когда нас здесь прищучат большевики? У нас грузовики с полными баками. А вы? В лес? В пущу? А вдруг там партизаны?
Унтерштурмфюрер молчал. Взгляд его и без того настороженных глаз, как показалось Радовскому, изменился. Теперь он смотрел куда-то мимо. Словно на допросе.
Нет, подумал Радовский, с этим не выпьешь и не поговоришь по душам. Слишком напряжён. Слишком верит в то, что господин Каминский вкупе с господином Гиммлером и при покровительстве господина Гитлера ещё повернут судьбу войны в пользу добровольцев из 1-й Русской дивизии ваффен СС.
– Для вас места в транспортниках не хватит.
– От «тридцатьчетвёрок» и вам далеко не уйти. – И унтерштурмфюрер холодно улыбнулся. – По шоссе у них очень быстрый ход. Имейте это в виду, господин майор.
А лейтенант-то ничего себе. Палец в рот не клади. Такие и в деле за берёзку не прячутся. Видимо, всё-таки стоит предложить ему составить компанию за бутылочкой «Леро» 1930 года. Надоело пить одному.
Пуститься в неосмотрительную дискуссию на чужой территории с чужими Радовский мог только хорошенько выпив и хотя бы немного узнав своего собеседника. Унтерштурмфюрер Городня оставался загадкой. Э, подумал Радовский разочарованно, да плюнуть и уйти. Посмотреть, как устроились взводы, и накрыть в палатке стол, позвать Гаева. Вот это компания. Но унтерштурмфюрер чем-то незримо притягивал. Что-то от него Радовский хотел услышать. Возможно, что-то из того, что легко бы ему растолковал после третьей-четвёртой рюмки Вадим Зимин. Но где он, его старый боевой товарищ и единственный друг?
– Так о чём вы хотели меня спросить, господин майор?
– Как вы думаете, лейтенант, как нас будут вешать? За шею? Или за ноги?
– А как бы вы хотели, господин майор?
– Моих пожеланий они не учтут, – усмехнулся Радовский и, приложив два пальца к козырьку, повернулся и пошёл из казармы вон.
Канонада рычала, казалось, совсем близко, за лесом. Уже можно было различить отдельные удары разрывов снарядов крупного калибра и тяжелый металлический вой установок залпового огня. Завывание «катюш» – верный признак крупного наступления Советов. Они накопили много боеприпасов и сейчас их не жалеют.
На контрольно-пропускном пункте Радовский оглянулся на аэродром. Немцы перетаскивали к транспортным самолётам какие-то контейнеры и торопливо загружали их на борт. Трое солдат снимали антенну. Возле здания казармы, стоявшего в глубине построек, жгли какие-то бумаги. Солдаты передвигались бегом. И только взвод русских эсэсовцев рубил шаг в прежнем ритме, будто наслаждаясь своей бессмысленной безмятежностью.
Какая месть, думал Радовский. Он пытался всмотреться в весь этот абсурд и уже не надеялся отыскать в нём черты хоть какого-то организованного смысла.
Когда он захлопнул дверцу полуторки, на аэродроме заработали моторы последних самолётов.
Во второй половине дня до роты солдат в гимнастёрках цвета хаки при поддержке двух танков Т-34 и самоходного орудия среднего калибра атаковали посты аэродромной охраны.
Радовский, наблюдая в бинокль за маневром атакующих, послал на аэродром связного с запиской, в которой предлагал унтерштурмфюреру Городне отойти вместе с ними. Но связной не вернулся. Ответа не последовало. Ответ он увидел спустя несколько минут, когда его взводы уже заканчивали погрузку на машины: русские эсэсовцы приняли бой. Как это было смело и глупо! Впрочем, их командир был прав: «За всё теперь настало время мести…»
Глава седьмая
«Тридцатьчетвёрка», подожженная восьмидесятивосьмимиллиметровым снарядом самоходки, горела ярко, как стог сена, в который попала молния. Из всего экипажа спаслись только двое. Их перевязывала старшина Веретеницына, а они, отталкивая её руки и размазывая по лицу слёзы и копоть, вскакивали на четвереньки и выглядывали через бруствер наспех отрытого окопчика на склон, где пылала боевая машина вместе с их товарищами. Снаряд угодил в башню рядом с орудийной маской, проломил броню, и все, кто находился в башне, погибли мгновенно. Рвались боеприпасы, и танк, расседаясь и теряя форму, всё сильнее и основательнее врастал в землю. Горела трава вокруг траков, горела земля. Да и сами траки, казалось, горели, деформированные то ли от внутренних взрывов, то ли от раскалённого воздуха.
Когда рвануло левее высотки, откуда вела огонь самоходка, оставшиеся «тридцатьчетвёрки» выскочили из лощины и начали обходить дот с флангов. Они стреляли с коротких остановок, продолжая двигаться к траншее. Дот потонул в клубах разрывов фугасных снарядов. Пулемёты, выкашивавшие до этой минуты всё обозримое пространство перед собой, замолчали.
Воронцов поднял роту и сам пошёл в цепи. Он вёл второй взвод, оставшийся без старшины Численко. Что с Численко и бойцами, которые ушли вместе с ним, он ещё не знал.
Подойти к доту было невозможно. Танки продолжали долбить его с флангов, пока совсем не срыли с гребня высотки последние куски бетона. Затем перевалили на западный склон, разогнали там остатки немецкой пехоты и остановились. Люки «тридцатьчетвёрок» открылись. Перед ними горела самоходка, подбитая пехотинцами.
– Разворачивай, лейтенант, свои коробочки фронтом вон на тот лесок, – указал Воронцов лейтенанту Кравченко на куртинку берёз в километре от первой линии.
Там шёл стрелковый бой – штрафники добивали немецкую пехоту или немцы добивали штрафников. Пока было непонятно.
– Так нас пожгут, как два пальца… – ответил танкист. – Видел, что с моими ребятами? И хоронить нечего…
Лейтенант отхлебнул из фляжки, пошевелил бледными одеревеневшими губами и сказал:
– Вот что, ротный, я одним танком продефилирую вон до туда и назад. Другой поставлю в засаде. А артиллеристы пускай покараулят, не высовываются. Если у них там что-нибудь есть кроме пулемётов, они тут же откроются.
Воронцов приказал свернуть цепи и к следующей линии окопов двигаться повзводно, тремя колоннами, а за две сотни метров до первой траншеи снова развернуться в цепь. Танки приняли на броню часть бойцов и пошли вперёд. Две дивизионных пушки ЗИС-3 артиллеристы катили следом. Им помогал третий взвод.
Пока они прошли только первую линию траншей. Впереди вторая. Там идёт бой. За второй – третья. Что за третьей, неизвестно…
Майор Лавренов уже несколько раз запрашивал по рации, есть ли прорыв. Не терпится отрапортовать в штаб дивизии о том, что его гвардейский полк и так далее…
Прорыв… Сколько ещё своих бойцов он, командир Восьмой роты, положит перед этими траншеями? Сколько раз ещё придётся посылать вперёд взводных и тех, кто конечно же выполнит приказ? Сколько искалеченных людей отправит он в тыл?
Воронцов иногда останавливался и смотрел в бинокль. Штрафники неровными рваными волнами захлестнули первую траншею второй линии, местами перевалили через неё и полезли в глубину. На некоторых участках, видимо, перед пулемётами, которые не смогла подавить артиллерия, виднелись выгоревшие до песчаного цвета бугорки убитых. Словно они здесь лежали с начала лета, и дожди обмыли их не раз, солнце не раз сушило, а ветра выветривали и изнашивали и без того ветхие солдатские гимнастёрки. Штрафной батальон густо засевал своё поле. Глядя на эти белёсые холмики, Воронцов невольно думал о том, что, если бы не повезло со штрафным батальоном, лежать бы сейчас на тех горочках и спусках его взводам.
Прорыв…
Чем дальше продвигались они в глубину немецкой обороны, тем реже Воронцов видел раненых. Зато трупы убитых штрафников лежали там и тут. Иногда бойцы наклонялись и бережно переворачивали то одного, то другого. Но сержанты кричали:
– Не отставать! Держи дистанцию! Подтянись!
И бойцы оставляли их, может, ещё живых, судьбе. Воронцов вспомнил, как сам пил из той же чаши. Никто его тогда не жалел. И незачем ему теперь сокрушать сомнениями свою душу. Надо было думать о том, как правильно провести наступление в своём секторе. Как сохранить людей и танки. По количеству убитых штрафников и немцев, лежавших в полуразрушенных ходах сообщения и среди воронок второй линии, он понял, что ресурс штрафного батальона скоро иссякнет. И тогда поле перед немецкими пулемётами придётся устилать Третьему гвардейскому батальону, и Восьмой роте, возможно, в первую очередь. Штрафбат наступает без всякого усиления. По пустым гранатным ящикам, валявшимся поверх тел искромсанных штыками немцев можно было сделать вывод, что гранаты у них давно закончились и штрафники охотятся за трофейными. Всё это было знакомо.
Поделиться книгой: