Власовцев в плен не брать

Взвод Турчина ушёл в лес накануне масштабной антипартизанской операции «Цыганский барон». Гурьян Микула принял их так же, как и других перебежчиков. Подкладок гимнастёрок и шинелей не вспарывал, оружия не отнимал. Зачислил отдельным взводом и поставил на общий кошт.

Когда из штаба партизанской бригады поступил приказ уничтожить казарму лётчиков на омельяновичском аэродроме, сжечь самолёты в ангарах и на стоянках, отряд перебазировался в Чернавичскую пущу, поближе к объекту воздействия и начал готовиться. Операцию назначили на конец апреля. С самого начала всё пошло не так. Не явился человек, который должен был незаметно провести подрывников и группу прикрытия на территорию аэродрома. Подрывники при переходе через болото утопили половину взрывчатки. Вдобавок ко всему конный разъезд каминцев обнаружил основную колонну во время выдвижения на Омельяновичи и поднял тревогу.

Через фронт Турчин со своим взводом пробивался с боем. Потерял треть личного состава. Двоих расстрелял сам. Взвод вынес раненного в ногу Гурьяна Микулу. И это спасло и Турчина, и остальных бывших бойцов вспомогательной полиции порядка. Когда начали разбираться, кто и что, их сразу отделили от партизан, перевели в отдельную землянку. Но заступился Гурьян Микула.

Через неделю их зачислили в отдельную штрафную роту. В середине мая роту бросили в атаку на немецкий опорный пункт. Штрафники атаковали без артподготовки, без предварительной разведки местности. Та жуткая атака и была разведкой боем. Из всей роты в живых осталось двенадцать человек. Среди них оказался и Турчин.

Штрафники поднялись, когда первая траншея ещё ревела огнём и раскалённые куски рваного железа носились над брустверами и позициями ПТО в поисках живых. Минные поля сдетонировали в первые же минуты артподготовки.

Турчин бежал со своим отделением мимо флажков, ночью выставленных сапёрами, мимо сброшенных в сторону рогаток с колючей проволокой. В глубине сознания колоколом билась одна мысль: добежать до первой траншеи, осмотреться, а там – броском до второй…

То, что он попал в штрафной батальон, нисколько не удручало Турчин, привыкшего в тому, что на войне как на войне, и что если ты, солдат, попал на передовую, то из всех вариантов судьбы тебя выберет наихудший. Подполковником он воевал неудачно. То, что было потом, лучше не вспоминать, и хорошо, если об этом не вспомнит ещё кто-нибудь, пока он жив. В партизанском отряде Гурьяна Микулы Турчин пробыл недолго. А возвращение в Красную армию, даже такое, он принимал как дар судьбы. В каком-то смысле война для него только начиналась. И если это действительно так, значит, судьба кинула ему надёжную соломинку.

И вот теперь соломинка, великодушно брошенная ему судьбой, похрустывала в руках, скользила, порой, казалось, исчезала. Но державшийся за неё был человеком бывалым и знал, как её удерживать и дальше, пока руки не почувствуют надёжный канат, который поможет выбраться на твердь.

Перед сухой протокой лейтенант развернул их в цепь и повёл в лоб на пулемётный окоп. Пулемёт Турчин засёк ещё ночью.

Ночь перед атакой он не спал. Несколько раз присаживался на гранатный ящик, укутывался шинелью. Но в голову лезла одна дрянь. От нечего делать вылез на бруствер и начал наблюдать за немецкой траншеей.

За нейтральной полосой, утыканной кольями с колючей проволокой, часто взлетали осветительные ракеты. Пластались по земле угловатые бледные тени. Изредка в полной темноте в перерыве между вспышками ракет постукивал пулемёт. Если утром нас поведут прямо по фронту, прикинул Турчин, то этот пулемёт – наш.

На рассвете часовой прогнал его с бруствера. Подошёл и толкнул штыком в каблук:

– Слезай-ка, дядя. Эта пуля тебе трибуналом не зачтётся. – И кивнул в чёрное поле за бруствером.

– Это верно, сынок, – сказал ему Турчин.

И часовой неожиданно улыбнулся и, порывшись за отворотом шинели, достал кисет и протянул ему:

– Угощайтесь.

Турчин от закрутки не отказался, понял, заглянув под глубоко надвинутую каску часового, что парню хочется поговорить. Через несколько часов атака. Боится. Обычное дело на передовой.

– Первая? – спросил Турчин, закуривая.

– Первая, – признался часовой.

– Ничего. Страшно только до окопов добежать. Стариков держись. Бывалые во взводе есть?

– Есть. Дядя Кузьма, Иван Гаврилыч, дядя Сидор Сороковетов…

– Ну вот их и держись. Что они делают, то и сам выполняй.

Часовой задумчиво кивнул.

– Вы второй волной пойдёте, а это уже не так страшно.

– А вас за что? – неожиданно спросил часовой. – Под трибунал – за что? Натворили чего-нибудь?

– Натворил… – усмехнулся Турчин.

– А хотите, я вам свою порцию водки отдам? Нам же, говорят, перед атакой, водку раздавать будут? А я не пью. Меня от водки мутит.

– Э, брат, да той водкой пьян не напьёшься.

– Всё равно, не хочу. Чтобы не говорили потом, что спьяну осмелел.

– Тогда вот что: поделись водкой с тем, с кем в бой пойдёшь.

– Вы правы, – согласился часовой.

– А скажи, ротный ваш, старший лейтенант…

– Воронцов, – будто невзначай оборонённое подхватил часовой.

И Турчин спросил часового, давно ли старший лейтенант Воронцов командует ротой? Часовой пожал плечами, сказал, что он из последнего пополнения, а старший лейтенант ротой командует давно, потому что все старики его уважают.

– Говорят, с сорок первого воюет. А вот сколько командует ротой, не знаю.

– Бывалый командир.

Часовой кивнул.

На рассвете Турчин увидел командира гвардейской роты. Это был Воронцов. Они нос к носу столкнулись в тесной траншее и некоторое мгновение смотрели в глаза друг другу. Турчин понял, что Воронцов узнал его.

Рядом с ним бежали Фоминых, Терентьев, Рыкун. За ними ещё несколько человек.

– Не отставать! – крикнул Турчин, оглянувшись на отделение.

Он увидел лица штрафников: бледные, искажённые гримасой решительности и готовности принять всё, что пошлёт судьба. Точно так же, понял он, выглядел и он.

Штрафбат – коммуна смертников. Все равны. Все – серенькие, как полевые мыши. И винтовки у всех одинаковые. И гимнастёрки б/у. И всем одинаково налили сто граммов «подъёмных».

Фоминых старался бежать рядом, плечом к плечу. Этому ничего не страшно. Этот пережил всё. Капитан, из кадровых. Воевал с сорок второго. Командовал стрелковым батальоном. Год назад, под Хотынцом, с двумя ротами своего батальона оказался в окружении. Ранило. Очнулся в плену. Когда зажила нога, бежал. Попал в партизанский отряд. Командовал взводом подрывников. Однажды, возвращаясь с задания на партизанскую базу, взвод наскочил на отряд каминцев. Каминцы начали их преследовать, небольшую группу отбили от взвода, загнали в болото. Снова – плен. И снова бежал. Его спасли полицейские, два брата из отряда местной самообороны. Ночью напоили часового, сбили замок с погреба, на коней и – через болота, мимо постов РОНА и немецких опорных пунктов. Самооборонщиков – в штрафную роту. Фоминых – сюда, рангом повыше. «Хочу войну закончить комбатом», – твердил он, глядя через нейтральную полосу, когда батальон вывели в первую траншею на уплотнение гвардейской роты. О семье своей Фоминых никогда не рассказывал. Но из случайных фраз и вопросов Турчин понял: жена и две дочери погибли в сорок третьем под Орлом во время бомбёжки. Был он лет на десять моложе Турчина. Высокого роста. Винтовкой владел так, словно с сорок второго не выпускал её из рук.

Следом, тяжело дыша, грохотал сапогами Иван Фёдорович Терентьев. Тучный, невысокого роста, он нелепо размахивал винтовкой с примкнутым штыком, так что казалось – вот-вот штык воткнётся или в землю, или в кого-нибудь из бегущих рядом. Бывший интендант, почти с самого начала войны заведовал складом ПФС. Человек слаб – завёл подругу, а она, почуяв волю и свою женскую силу, начала посматривать на женихов рангом повыше. Предъявил ей претензии. Она «претензию» под левым глазом, величиной с медаль, показала своему новому покровителю и кормильцу. Тот прислал внеплановую проверку. На таких складах всегда можно найти и вошку, и блошку… И вот теперь майор Терентьев бежал с винтовкой, нездоровым свистом в горле напоминая своему непосредственному командиру, что он рядом и готов искупить кровью то, что накопали в его хозяйстве ревизоры. В Москве у него были жена и сын. Майор Терентьев, потеряв должность, очень переживал за них. В тылу жилось несыто, а помогать им, как раньше, он уже не мог…

Рыкуну было лет двадцать пять. Старший лейтенант. Два ордена Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги». Награды, как и звания, лишён до искупления вины кровью. Бывший командир взвода пешей разведки. Вернувшись из очередного поиска без «языка» и с тремя убитыми товарищами, напился самогонки, принесённой разведчиками из ближайшей деревни, и из трофейного пулемёта изрешетил машину начальника штаба полка. К счастью, начштаба и водитель успели выпрыгнуть из «виллиса» и укрыться в придорожном кювете. Причину своего проступка объяснить не смог. У него был самый большой срок – три месяца. Больше не давали. Как и все, он надеялся вернуться в полк. А главное – вернуть ордена…

Когда подбежали к пересохшему ручью, немецкая траншея ожила вначале одиночными винтовочными выстрелами, а потом плеснул пламенем тот самый пулемёт, дежурный огонь которого Турчин наблюдал ночью. Пулемётчик был опытный. Он дал вначале короткую, для уточнения расстояния, а потом начал молотить в середину корпуса и выше. Сразу – кто убит, кто ранен, кто, парализованный страхом, залёг на дне сухого ручья и спрятался за муравьиной кочкой, к счастью, оказавшейся рядом.

Турчин успел положить своих и приказал через пятнадцать минут собраться в пересохшей протоке. По ней они отползли немного в сторону, где их не ждали, и там, всей гурьбой, вскочили и кинулись к траншее. Несколько винтовочных выстрелов не смогли остановить их. Автоматы заработали слишком поздно, автоматчиков они успели забросать гранатами. Когда спрыгнули в траншею, заметили убегающих в сторону пулемётного окопа уцелевших немцев. Тут же ринулись за ними. И напоролись на пулемётную очередь. Четверо, бежавших рядом с Турчиным, упали. Через них перепрыгивали бежавшие следом. Ещё несколько человек закувыркались по брустверу, ломая руки и ноги. Бегущему впереди Турчина штрафнику пуля попала в голову, и Турчин видел, как лопнула каска и вырвало затылок. И он вдруг понял, что им не преодолеть огня скорострельного МГ-42. Слишком плотную выстилал тот очередь. И Турчин кинулся на землю. Тут же попадали все остальные.

Раненых они стащили в ход сообщения. Наполовину заваленная землёй и различным окопным хламом, который обычно накапливается в обороне, траншея по-прежнему продолжала выполнять свою функцию.

– Фоминых! Терентьев! Рыкун! Приготовиться! – крикнул Турчин. – Вперёд!

Пулемёт вырвал из их толпы ещё нескольких и замолчал. И тотчас из воронки, к которой они бежали, наклонив штыки, выскочили несколько немцев и кинулись навстречу.

– А-а-а! – закричал Фоминых, обгоняя Турчина.

Турчин успел ухватить взглядом лихорадочно прыгающих глаз, как Фоминых ловко, одним коротким щелчком, отбил удар немца и вогнал ему в грудь штык. Над головой Турчина свистнула, ребром разрезая воздух, сапёрная лопата. Кто-то из немцев метнул её, прицеливаясь, видимо, именно в него. Он отшатнулся в сторону, пропустил мимо плоский штык и ударил с разворота затыльником приклада. Попал точно под обрез каски и почувствовал, как хрустнуло под прикладом живое, податливое. В следующее мгновение его сбили с ног. Он даже не понял, кто, свои или чужие. Началась свалка, в которой каждый рвал своего врага…

Глава пятая

Штрафной батальон уже ревел глотками и недружно палил из винтовок где-то в конце второй линии, а гвардейская рота старшего лейтенанта Воронцова всё ещё лежала перед дотом.

Воронцов молча слушал, как танкист материл свои экипажи за неточную и неуверенную стрельбу.

– Хватит, Кравченко, – сказал он танкисту. – Я посылаю своих. Поддержи тремя-четырьмя осколочными и переноси огонь на дот. Только не побей мне ребят.

– Ты что? Охренел! Думаешь, мои совсем стрелять не умеют? – обиделся танкист.

Год назад Воронцов взял бы с собой троих-четверых из самых надёжных, побольше гранат и полез бы к той злополучной самоходке сам. Но теперь были другие обстоятельства, и на смерть надо посылать кого-то другого. Все они ходили под пулями. Но ползти к самоходке, чтобы забросать её гранатами и, если не поджечь, то хотя бы заставить ворохнуться, вылезти из укрытия для смены позиции, – эту работу должен выполнить сверх той меры, которая отпущена на всех поровну. Во всяком случае, так казалось каждому из бойцов старшего лейтенанта Воронцова. Кого послать? Кто дойдёт? Потому что, если первая группа не дойдёт, то вторая зароется носом в землю в десяти шагах от исходных и ничем её уже не поднимешь. Солдат под пулями с землёй расстаётся тяжело. Идти туда, в пекло, когда вся рота окапывается, – это не для всякого.

Командир второго взвода старшина Численко знал, о чём сейчас думает ротный. Тем более что самоходка обнаружилась по фронту именно его взвода. Он отвернулся, уже чувствуя, что Воронцов сейчас повернётся и некоторое время будет молча смотреть ему в глаза.

– Иван! – окликнул его Воронцов по имени.

Нетрудно было догадаться, что это означало. Сердце старшины вздрогнуло и защемило мгновенной болью, как будто сердечные клапаны начали закачивать слишком горячую кровь.

– Понял… – ответил Численко, перехватил автомат за ремень и, низко припадая к земле, побежал к цепочке окопов второго взвода.

– Ну, мазута, лучших ребят на смерть посылаю, – сказал Воронцов танкисту. – Сейчас они выгонят её из кустов. Так что прикажи своим башнёрам смотреть в оба.

– Мы своё дело сделаем, – ответил лейтенант Кравченко.

– Вам деваться некуда. Если вы её прошлёпаете, и она уползёт…

Вместе с комьями глины Численко обвалился в просторную воронку, посмотрел на Лучникова, сидевшего на краю возле пулемёта, и сказал:

– Все трое – со мной. Взять по две противотанковых гранаты. Лишнее оставить. Задача следующая…

Все трое – это Лучников, Колобаев и Сороковетов.

– Штрафники, называется, – ворчал, с тоской оглядывая надёжную воронку Сороковетов. С минуты на минуту её предстояло покинуть и ползти по открытому пространству, которое хорошо просматривалось и простреливалось из дота с высотки. – Оставили… Подчищай за ними… Будь я маршалом…

– Замолкни, по ветру не каркай. Взрыватели не забудь, как в прошлый раз. – Лучников уже сидел на краю воронки и дозаряжал диск ППШ.

– А что я такого сказал? – стиснул зубы Сороковетов. – Мы когда в штрафной…

– Всё, хватит, пошли, – прервал спор бойцов взводный и, поправив за плечами сидор с боеприпасами, первым полез через бровку воронки.

В кустарнике, откуда несколько минут назад полыхала огнём самоходка, стояла бурая пыль, поднятая фугасными снарядами. Танкисты отстрелялись хорошо, кучно. Теперь предстояло проверить, насколько точно. Если их там встретит огнём пехота, то придётся или отходить назад, или окапываться прямо там, где застигнет стрельба. А уж оттуда под прикрытием пулемётов перебираться или правее, или левее, смотря по обстоятельствам. Или возвращаться назад. И не смотреть в глаза ротному. Тот посылать больше никого не станет, полезет сам. Уж его-то характер Численко знал хорошо…

Танковые снаряды теперь рвались вокруг дота. Вот мазилы, злился Сидор Сороковетов, наблюдая за работой танкистов. Если бы миномёт стрелял настильно, я бы давно им все амбразуры расквасил. Вслух об этом Сороковетов говорить не стал. Нервы у всех и так на пределе.

Они благополучно миновали взлобок давно не паханного поля и, обнаружив межу, поползли по ней. Межа неглубокая. Наверняка вещмешки и затылки видны. И если пулемётчик их сейчас засечёт, то достаточно будет одной очереди. Но они продолжали проталкиваться по той спасительной меже всё дальше и дальше, а пулемёт стрелял по другим целям.

Кустарник впереди горел. Огонь с треском охватывал можжевеловые кусты и мгновенно поглощал их. Неужели самоходка не ушла из такого пекла? Численко лёг на спину, чтобы отдышаться и осмотреться. И в это время среди огня и дыма сверкнул жгут горизонтального пламени… Не ушла. Караулит танки. Ждёт, подлая, когда экипажи потеряют терпение и начнут выводить машины из лощины. Позиция у неё словно для того и подобрана.

Межа была пропахана вдоль кустарника. Скорее всего, до войны это был не кустарник, а перелесок. Немцы, устраивая оборону, перелесок свели, но деревья убрать не успели. Вот они теперь и полыхают.

В самом начале боя самоходка, видимо, поспешила или её наводчик оказался не очень опытным стрелком – первыми снарядами промахнулся. И танки, обнаружив внезапную опасность, успели унырнуть в лощину. Если бы самоходка прихватила «тридцатьчетвёрки» на открытой местности, все три машины уже горели бы. Численко не раз наблюдал такие поединки. Теперь немцы не хотели уходить без трофея. А «тридцатьчетвёрки» из лощины не показывались. Только иногда над склоном балки мелькали их антенны и откинутые люки. Но прицельно расстрелять дот они тоже не могли. Для точной стрельбы необходимо подняться выше, чтобы выглянуть через гривку. А это означало высунуться под огонь противотанковой пушки калибра «восемь-восемь».

Снова полыхнуло из облака дыма и пыли горизонтальным и быстрым, как молния, пламенем. И там, куда ушла трасса, тут же вспыхнуло, настежь распахивая беззащитную броню. «Тридцатьчетвёрка» горела ярко, словно облитая соляркой.

– Лабешка танкистам… Из такого костра не выскакивают. – Голос Колобаева был мрачным, опавшим.

– Иван, – окликнул взводного Лучников, – может, теперь она уйдёт?

Численко втайне надеялся именно на это. Свой поединок самоходка уже выиграла, можно теперь и отойти, сменить позицию на более безопасную.

– Чёрт с ней, пусть уходит, – согласился Численко. – Три минуты отдыха.

Трудно, трудно было преодолевать свой характер.

Но молния снова сверкнула в облаках дыма и смрада. Нет, похоже, немецкие артиллеристы тоже получили приказ драться здесь, на этом рубеже, и до последнего.

Численко оглянулся. Три пары глаз с надеждой смотрели на него. Самоходка не уходила. Через несколько минут она подожжёт ещё один танк. А потом ещё. Дот не даст подняться взводам. И они застрянут перед этой высоткой, как маршевые.

– Что, герои?.. – И он оскалил рот, пугая бойцов своей решительной усмешкой.

Они поползли дальше. Вскоре облако дыма и пыли накрыло их. И Численко привстал и сказал:

– Теперь быстро!

Они сделали несколько перебежек, держа левее и заходя самоходке в тыл. Похоже, охранение разбежалось. Или перебито. Танкисты поработали основательно. Впереди показались окопы. Теперь надо было ползти. На всякий случай. Окопы оказались пустыми. Убитые были сложены в пулемётной ячейке и прикрыты плащ-палатками.

– Закопать не успели, – задёргивая угол треугольной плащ-палатки, сказал Колобаев. – А так всё культурно.

Самоходка стреляла где-то совсем близко. Они пошли по отсечному ходу сообщения, и вскоре услышали немецкую речь. Значит, это либо открытая самоходка, либо всё же зенитка.

Дальше по ходу сообщения идти было опасно. Они остановились. Прислушались. Нет, вести группу дальше по отсечной траншее, которая выходила прямо к позиции немецких артиллеристов, Численко остерегался. Они вылезли из траншеи и поползли мимо горящих кустов, по горячей золе, оставленной палом, проползали под обугленными стволами поваленных деревьев. Всё, дальше – броском. Сквозь разводы дыма и пыли они увидели длинный ствол с коническим набалдашником и горбатый скошенный щит. За щитом возились раздетые до пояса артиллеристы. Наблюдатель сидел на отвале и смотрел в бинокль. Время от времени он что-то выкрикивал расчёту. Самоходка была до верхних катков врыта в землю. Весь кустарник впереди был подчищен. Местность просматривалась превосходно. «Тридцатьчетвёрка» горела на выезде из овражка на пологом склоне. Зачем она туда выскочила? Хотела достать точным выстрелом дот?

Численко перевернулся на спину, освободился от лямок вещмешка, достал фляжку и долго пил. Затем сунул её обратно на дно мешка и начал вытаскивать части противотанковых гранат и снаряжать их. Все делали то же, что и он. Никто ни о чём не спрашивал. Ждали только дальнейшей команды.

– Броском – парами, – прошептал Численко. В горле першило, и он с трудом сдерживал кашель.

Численко перекинул через голову автоматный ремень. Лёг на живот и подобрал к животу ноги. Сказал:

– Первая пара – я и Лучников.