Помоги проекту - поделись книгой:
После окончания церемонии мистер Фрэнсис просит перевести, что сейчас будет зачитан меморандум, единодушно утвержденный и подписанный всеми членами дипломатического корпуса. В руках у него появляется длинный бумажный свиток с крупным, каллиграфически написанным текстом.
«Дипломат есть особа неприкосновенная, — гласит первая фраза меморандума. — Это незыблемый принцип в отношениях между государствами. Арест румынского посланника господина Диаманди вместе со всем составом его посольства является вопиющим, беспрецедентным нарушением этого принципа, вызовом, который брошен всему цивилизованному миру!.. — В голосе мистера Фрэнсиса начинает звучать металл, он делает шаг вперед. — Дипломатический корпус предъявляет категорическое требование о незамедлительном освобождении арестованных и указывает советским властям на тягчайшие последствия, которые могут произойти в случае отказа выполнить настоящее требование, выраженное уполномоченными на то представителями двадцати держав мира».
Закончив чтение, мистер Фрэнсис ищет глазами, кому передать документы. Для этого на приеме должны присутствовать определенные лица, но…
Он чуть заметно пожимает плечами — с кого тут спрашивать? — и протягивает бумагу переводчику.
Теперь господа дипломаты ждут, что ответит председатель «так называемого Советского правительства». Лицо его непроницаемо, голос звучит ровно, он спокойно пережидает, когда произнесенное им будет переведено, и не задумываясь говорит дальше.
Ошибка господ дипломатов, разъясняет он, состоит в том, что они рассматривают арест румынского посольства изолированно от событий, которые вызвали его. Между тем этот арест не является произвольным, ничем не обоснованным актом. Нет сомнения, что дипломатическому корпусу известно — первым шагом Советского правительства было обращение ко всем воюющим державам — как союзным России, так и враждебным ей — с призывом немедленно открыть мирные переговоры. Царская армия демобилизована, военные действия прекращены на всех фронтах — в том числе и на румынском.
Тем не менее румынское командование разоружило и держит в плену русских солдат, стремящихся вернуться на родину. Это равносильно возобновлению военных действий без объявления войны, то есть акции, противоречащей тем самым нормам, на которые указывают господа дипломаты. Таким образом, упомянутый выше арест является ответной мерой Советского правительства и разговоры о дипломатической неприкосновенности выглядят при данных обстоятельствах неуместно. Если румынское командование проявит должное благоразумие и добрую волю, то этим самым будет устранена необходимость содержания под стражей посольства Румынии.
Всё? Нет, оказывается, еще не всё! Председатель Совнаркома выходит из-за стола и произносит фразу, исключающую дальнейший разговор. Это, очевидно, и есть та большевистская «дипломатия без дипломатии», как выразился он в одной из своих речей.
— Для социалиста, — говорит он, — жизнь тысяч солдат дороже спокойствия дипломата.
Эти слова вызывают молчание, которое, как на сцене, кажется невыносимо длинным. Вот она, «загадка Советов»! Пожалуй, таких загадок история еще не загадывала. Откуда эта немыслимая дерзость у власти, существующей «без году неделю», по выражению, которое принято у русских? У власти, против которой оба гигантских лагеря — и германская коалиция, и Антанта!
У Советов разваливается транспорт, тысячи чиновников всех рангов не хотят с ними работать, устраивают «пробки» на железных дорогах, запутывают дела в учреждениях. Заговоры вздуваются всюду гнилыми нарывами. Тут действует целая «гамма» — монархисты, кадеты, эсеры, меньшевики, анархисты. Враги пролезли во все звенья скрипучего советского механизма — кому лучше знать об этом, как не мистеру Фрэнсису, или мосье Нулансу, или сэру Джорджу Бьюкенену? А Ленин заявил недавно, что социалистический младенец растет, крепнет, набирается сил!
Приходится невольно признать, что этот недавний эмигрант, ставший главой огромного государства, держится с поражающим спокойствием и твердостью в этой небывало запутанной и сложной политической обстановке. Непостижимо!
— Из слов представителя Смольного можно понять, что он не считает нужным вести какие-либо переговоры, — голос у мистера Фрэнсиса изменил тембр, заметно, что он утратил полагающееся ему дипломатическое спокойствие.
— Здесь нет предмета для переговоров! Речь идет о благоразумии!
Господа дипломаты подымаются с неудобных, твердых стульев. Вероятно, они испытывают сейчас немалое облегчение.
— В таком случае, — отчеканивает мистер Фрэнсис, — имею честь…
Милюковское правительство отказалось дать мне разрешение на въезд в Петроград. Товарищи, с которыми я должен был расстаться, добились своего. На прощанье Ленин сказал мне, что русская революция находится в самом начале и что мы обязательно увидимся в России.
Для того чтобы разговаривать с ним, многим приходилось задирать голову. Он возвышался над любою толпой. Друзья и знакомые называли его «самый высокий человек города Цюриха».
И сейчас, с высоты своего знаменитого роста, Фриц Платтен первым увидел людей, которые переходили широкое, занесенное снегом железнодорожное полотно, направляясь к вагону, стоявшему у пакгауза.
Сначала не поверилось — возможно ли? Но это было так — Ленин, сестра его Мария Ильинична пришли повидаться с большевиками-эмигрантами, вернувшимися на родину в новогодний день. И привез их все тот же неутомимый Фриц Платтен, «доверенное лицо» Владимира Ильича во всем, что связано было с его проездом через Германию в знаменитом «пломбированном вагоне».
— Вот мы и встретились, геноссе Платтен! — говорит Ленин, пожимая огромную лапу швейцарца. — Рад видеть вас, дружище! Кажется, теперь уже все наши вернулись!..
Час назад, прочитав телефонограмму, переданную с Николаевского вокзала, Владимир Ильич попросил соединить его с Наркомсобесом и позвать к телефону товарищ Коллонтай. Казалось бы, не очень сложное поручение?
Но не всегда удавалось его выполнить. Саботажники и здесь прикладывали руку. Вдруг обрывалась связь, вдруг менялись номера абонентов, и сквозь метельный посвист и завыванье в трубке кто-то орал: «Какого еще наркома? Нет таких! Это бывший ресторан Кюба!»
Сегодня на телефонной линии новогодние «сюрпризы» особенно часты. На лице у секретарши настоящее отчаяние.
— Не расстраивайтесь так, это же не ваша вина, — говорит ей терпеливо ожидающий Владимир Ильич.
Теперь он решил позвонить с вокзала. Вместе с ним пошли Фриц Платтен и старый его товарищ доктор Багоцкий.
Шагая с ним рядом, разговаривая, отвечая на вопросы, они все поглядывают на него: тот же Владимир Ильич! И живость, и голос, и смех. И даже пальто то же самое…
А снег все падает и падает мягкими мохнатыми хлопьями.
Белые пласты аршинной толщины лежат на крышах привокзальных строений, слипшиеся гроздья висят на телеграфных проводах.
— Вероятно, температура упадет до нуля, — озабоченно говорит Ленин. — Нет уж, пусть лучше мороз-воевода обходит владенья свои. Тяжело с ним ладить, но эти оттепели и снегопады могут обойтись нам дорого!
На платформе тесно, сотни людей с мешками, узлами, котомками ожидают поезда. Синий махорочный дым слоями висит над толпой. Всюду пахнет карболкой.
Ленин проходит быстрой, упругой походкой в здание вокзала, видимо довольный тем, что его никто не узнаёт.
Отыскали дверь, где рядом с облупившейся эмалированной дощечкой приколот лист бумаги «Исполком Никол. жел. дор.». Дежурный — в железнодорожной шинели, папахе с молоточками, с кобурой на поясе — сидел за столом перед грудой каких-то квитанций.
Ленин достал из кармана книжечку:
— Товарищ, нам нужно позвонить.
Дежурный поглядел на него, встал:
— Товарищ… Ленин?
— Да, да, — скороговоркой ответил Ленин. — Как тут у вас обращаются с этим аппаратом?
Платтен и Багоцкий жадно разглядывают обстановку комнаты. Это первое советское учреждение, которое они видят.
Растянутое через всю стену красное полотнище с неровными буквами: «Мы наш, мы новый мир построим».
Портрет Маркса, украшенный еловыми ветками. В углу — сложенные в козлы винтовки…
— Смотрите, уже ответили! Превосходно у вас работает связь! — говорит Владимир Ильич дежурному, не отрываясь от трубки. — И всегда так?.. Завтра пошлем матросов на Центральную станцию. Они там повлияют!
Через минуту он уже разговаривает с Коллонтай, улыбаясь, помахивая рукой, точно она находится рядом:
— Помните большого Фрица? Багоцкого? Они здесь, кланяются вам… Так надеюсь на вас, Александра Михайловна! Помогите товарищам побыстрее устроиться на первых порах… Как я здесь? Да мимоездом! Еду с Марией Ильиничной на митинг в Михайловский манеж!
Разговор по телефону окончен.
Платтен почти умоляюще обращается к Владимиру Ильичу:
— Если можно, я с вами!
— Как? Без отдыха? Прямо из вагона на митинг? Впрочем, я вас понимаю… Тогда идемте… А по дороге расскажете мне, как поживает нынче старушка Европа!
Кажется, что можно уследить взглядом, как опускается над городом пелена белесого тумана. Ныряя в снежных ухабах, урча мотором, бывалый «Тюрка-Мери» везет своих пассажиров по странно притихшим, призрачным улицам с заколоченными витринами, запертыми воротами, черными окнами. Почти не встречаются прохожие, но шофер беспокойно вертится на своем сиденье, оглядывается по сторонам, часто нажимает грушу клаксона.
— Не волнуйтесь, товарищ Гороховик, — говорит Ленин, наклоняясь к нему. — Поезжайте спокойно…
Невиданное, фантастическое зрелище открывается глазам Платтена, когда он входит с Лениным и Марией Ильиничной в необозримо огромное помещение манежа. Такого не увидишь нигде в мире. В центре, под потолком, единственная лампа, бросающая свет на двухбашенный броневик. Это трибуна. Десятки смолистых факелов горят багровым пламенем. Они — главное освещение манежа.
От стен, промерзших насквозь, тянет пронзительным холодом. И те, кто собрался здесь, согреваются как умеют: прыгают, борются, перетягивают «кто кого».
Точно морской гул катится над головами, достигая самых отдаленных уголков манежа:
— Ленин!
Люди расступаются, образуя узкий проход. Ленин подходит к броневику, и, наверно, двадцать пар рук тянутся к нему, чтобы помочь. Он опирается на чье-то плечо, легко всходит на бронированную площадку.
— Все-таки я уже имею некоторый опыт в обращении с броневиками, — шутит он.
Держа в руке шапку-ушанку, он пережидает, пока утихнет шквал, поднятый сотнями крепких ладоней. Никто не в силах остановить эту бурю, пока она сама себя не исчерпает. И вот, как-то сразу, становится тихо. Только потрескивают факелы в этой напряженной, натянутой тишине и необыкновенно отчетливо звучит хрипловатый от утомления голос…
Мы, живущие сегодня, с неизъяснимым волнением вглядываемся в мелькающие, полустертые, точно присыпанные искрами, старые кадры. Мимо нас проходят люди с винтовками — молодые и старые, безбородые и бородатые — в сапогах, обмотках, лаптях с онучами, в истрепанных шинелишках. Вот они бегут в атаку, ворочают бревна на субботниках, поют песни. У всех какое-то общее выражение, они чем-то похожи друг на друга. Это отсвет великого времени лежит на их лицах. Не все они умеют даже расписаться и ставят крестик вместо фамилии, не все могут произнести без запинки недавно пришедшие к ним слова «империализм», «милитаризм», но это они первыми нанесли удар опившемуся кровью хищнику…
И вот частица этой гневной силы, которая уже вскоре будет называться Красной Армией, один из первых ее отрядов, слушает напутствие Ленина перед отправкой на фронт…
Туман на улицах стал плотным, почти осязаемым — кажется, можно взять его рукою и скатать, точно снежок.
Тарас Гороховик садится за руль. До Смольного недалеко, дорога известная, но этот проклятый туман! В двух шагах не разобрать, где стена, где человек, где трамвайный столб.
Автомобиль продвигается неровными толчками, точно ощупывая забитую снегом мостовую, подъезжает к Симеоновскому мосту.
— До сих пор звучит во мне этот «Интернационал», — говорит Платтен сидящему рядом Ленину. — Как они пели! А лица какие!
— А вы обратили внимание, геноссе Платтен, что в Европе его поют иначе, — отзывается Ленин. — Там поют: «Это будет последний и решительный бой», а у нас народ внес свою поправку! У нас поют: «Это есть наш последний и решительный бой». Да, для нас решительный бой уже есть, уже наступил, но последний ли он?
Где-то близко, один за другим, раздаются сухие, короткие хлопки.
— Стреляют! — громко говорит Мария Ильинична.
— Нет, что-то другое! По-моему…
Владимир Ильич не успевает закончить фразу. Платтен пригибает ему голову, наваливается сверху. Автомобиль как будто становится на дыбы, подпрыгивает, мчится через мост, сворачивает в боковую улицу и опять мчится, не сбавляя скорости, пока не налетает на снежный бугор. Гороховик медленно оборачивается:
— Все живы?
— А что? Действительно стреляли? — спрашивает Ленин.
— У меня стекло брызнуло перед глазами! — Шофер не может отдышаться, точно бежал все это расстояние от манежа. — Боялся оглянуться. Думал, что и в живых никого нет! Попади они в шину — не уехали бы!
Даже в туманном полусвете видна меловая бледность на лице Марии Ильиничны. Рука, втиснутая в сумочку, сжимает маленький дамский браунинг.
— Они стреляли в тебя! — Голос у нее дрожит, как в ознобе.
— Маняша, Маняша, спокойствие! — Владимир Ильич кладет ладонь на ее руку. — Если даже и стреляли, то все, как видишь, обошлось благополучно. А как себя чувствует геноссе Платтен? Ну, знаете ли, и ручища у вас! Мне показалось, что вы хотите запихнуть меня под сиденье!
Но Платтен, так легко и охотно откликающийся на шутку, тоже бледен и еще не пришел в себя.
— Покушались на вашу жизнь… на вашу жизнь, — повторяет он. — Это ужасно, ужасно…
Знакомая площадь перед Смольным. Горят большие костры. Кажется, они так и не потухали с тех осенних дней.
Автомобиль круто останавливается у ступеней подъезда. Длинный Платтен с трудом вылезает из кабины вслед за Лениным, отходит в сторону.
— Что это у вас? — спрашивает его Мария Ильинична, и снова лицо ее становится белым. — Что с вашей рукой? Покажите, покажите!
Платтен разматывает платок. Содрана кожа с пальцев, запеклась кровь. Этими пальцами он наклонил голову Ленина.
Владимир Ильич быстро взглянул на сестру:
— Прошу тебя, Маняша, перестань волноваться. Мы все живы, здоровы. Наш друг, кажется, немного пострадал. Сейчас мы ему окажем первую помощь. Проводи его, пожалуйста, до медпункта, а потом сразу к Наде. Если она в Наркомпросе — дозвонись обязательно. Сейчас же потекут всяческие слухи, преувеличения, надо предупредить… Скажи, чтобы не тревожилась…
Он провожает взглядом Марию Ильиничну и Платтена, потом оборачивается к собравшимся у автомобиля:
— Так что все-таки произошло?
Комендант и шофер осматривают, ощупывают машину со всех сторон. Стекло в кабине шофера зияет отверстием, от него разбегаются трещины. Кузов пробит навылет.
Красногвардейцы, солдаты из комендатуры стоят в молчаливом оцепенении.
— Я думаю, товарищи, пока достаточно, — говорит Ленин. — Давайте заниматься своими делами… Тут все люди военные, — добавляет он, — нюхали пороху… Если солдат будет оглядываться на каждую пулю, которая просвистела рядом, ему некогда будет воевать…
Времени было два часа ночи. Только что возвратился из Смольного, где встречался с Лениным. Он не казался взволнованным после покушения, которому недавно подвергся.
Петросовет выражает горячую симпатию вождю социалистической революции тов. В. И. Ленину. Мы заявляем всем врагам: рабочие и крестьяне сумеют охранить неприкосновенность своих товарищей и лучших борцов за социализм!
…Вы предупреждены, господа вожди контрреволюции!
В приемной ожидает председателя Совнаркома финляндская делегация. Еще никто ничего не знает о том, что произошло. Когда Ленин входит в комнату, почтенные господа в расстегнутых шубах медленно, с достоинством приподымаются.
Декрет о предоставлении независимости Финляндской республике уже наготове. Остается только вручить его. Почтенные господа, явившиеся за ним, — финское издание русских меньшевиков. Они составили «гельсингфорсское правительство», уже собирают вокруг себя «истинных патриотов», вооружают особые отряды, которые пригодятся вскоре небезызвестному барону Маннергейму.
Но Советская республика выполняет свои обещания, и председатель Совнаркома, не растягивая церемонии, передает господину Свинхувуду декрет, под которым стоит дата «31 декабря 1917 года».
Несколько соответствующих случаю фраз, холодно-вежливое рукопожатие — и финляндские делегаты раскланиваются.
Теперь можно забежать домой, перекусить, выпить стакан чаю, поговорить с сестрой. Надежда Константиновна еще не вернулась из Наркомпроса, но удалось дозвониться — так что волноваться она не будет. Платтену сделали перевязку, его устроил у себя комендант.
Ровно в одиннадцать должно начаться вечернее, а правильнее говоря, ночное заседание Совнаркома. Немало причин для опоздания может возникнуть нынче, но Владимир Ильич с каждым днем все туже «подкручивает» тех, кто обязан участвовать в заседаниях. То, что сходило с рук еще недавно, сейчас не принимается во внимание.
За несколько дней до Нового года он проводит в Совнаркоме решение о штрафах, которые налагаются на опоздавших.
Поделиться книгой: