Помоги проекту - поделись книгой:
— Наличность — семьсот пятьдесят тысяч. Заявок — на сто тридцать миллионов!
— Да-а-а, — задумчиво сказал Ленин и добавил без всякого перехода: — Тут надо помочь рабочим. Что-то придумать. Особое обстоятельство… и помочь немедля, так сказать не сходя с места…
Делегаты от Нарвской заставы, сидевшие неподвижно на своих стульях, услышали, как пересказывается их дело. Коротко, только суть, как говорила секретарша.
Отец-эконом слушал с бесстрастным лицом.
— Я позволю себе заметить, что завод, о котором здесь говорится, в благоприятнейшем положении рядом со многими советскими министерствами (он говорил еще по-старому: министр, министерство), у коих самые туманные виды на финансовое будущее. Здесь же ассигновка на государственный банк. В конце концов, вопрос идет об одном-двух днях…
Вот оно, чуяло сердце! Становится поперек!
— А вы обратили внимание на характерную поправку, которую внес им банковский чинуша? — спросил его Ленин. — «Если будут деньги — получите». Если будут, — подчеркнул он. — А мы знаем, что означает их «если»!
— И все-таки ассигновка — деньги реальные.
Ленин снова зашагал по облюбованному им пространству — от стола к окну.
Александров несколько раз порывался встать и снова садился.
— Владимир Ильич, — произнес он наконец. — Есть одно соображение. Позвольте.
— Говорите, конечно!
— Если… так сделать, — с натугой заговорил Александров. — Ассигновку нашу оставить Совнаркому… А нам заместо нее — деньгами. Вроде бы одолжить у вас… Мы бы сегодня и выдали получку… А уж Совнаркому-то они не откажут, если Совнарком-то стребует с банка.
Ленин круто остановился:
— Предлагаете так?.. А пожалуй, это самый простой выход… Товарищ Подвойский? Товарищ Лацис?
Подвойский, молчавший все время, медленно произнес: «Пожалуй, что так, Владимир Ильич!» У него было сложное положение. Разве он мог иметь что-либо против? Но было и свое: только на днях имел он тяжелый разговор с Лениным: Владимир Ильич взял от Наркомвоена миллион, чтобы послать на Украину. И Лацис тоже молчал: бюджет только что организованной Чрезвычайной комиссии был равен одной тысяче рублей…
На сегодня была намечена чуть ли не самая короткая повестка за все время: по существу, один вопрос — Учредительное собрание, которое должно было собраться через неделю. Докладывал Урицкий, назначенный комиссаром учредилки. Финансовый вопрос не ставился. И все-таки он напомнил о себе, этот вопрос, фатально возникавший на каждом заседании, совещании.
Деньги были самым главным вопросом. Еще утекали из банков миллионы по невидимым путям, точно ток по проводу, и даже малую толику их приходилось брать нажимом, силой.
Но нельзя было увлекаться таким способом, и председатель Совнаркома сдерживал горячие головы. Он вел эту беспримерную войну с самыми умными и холодно-расчетливыми из саботажников день за днем. Их главари выплатили оклады своим чиновникам за три месяца вперед: «Держитесь. Мы их пересидим». Они выпускали собственные воззвания, высмеивая «большевистские угрозы» о том, что злостных саботажников не будут принимать обратно на службу. Они предлагали просто не обращать внимания на эти «ух, воинственные декреты».
Они не видели, не знали, не чувствовали, не понимали, не хотели понимать, что кольцо вокруг них неотвратимо сжимается, что в словах этих декретов, над которыми они сейчас глумились, определена их судьба. Они еще сидели на золотых мешках. Миллионам людей приходилось считать копейки, но лишь избранные умели считать миллионы рублей. «Товарищам» это не по зубам…
— Скажите, каков наш финансовый резерв? Мне говорил Менжинский, что у нас имеется резерв на черный день.
— Весьма тощий резерв, — ответил Отец-эконом. — Пятьдесят тысяч!
— Смотрите, до чего кругло получается. — Владимир Ильич загнул пальцы на руке. — Семьсот пятьдесят плюс пятьдесят — как раз восемьсот тысяч. — По голосу его уже чувствовалось, что решение было им принято бесповоротно.
Отец-эконом задвигался на стуле:
— Разрешите задать вопрос? Возможно ли, чтобы правительство какой-либо страны осталось без малейших средств? Не фигурально, а поистине. Так, что хоть шаром покати? Бывает такое правительство?
Ленин взглянул на него, в глазах промелькнула легкая усмешка:
— Должен признать, что такого правительства не было и не бывает. Но мы уже много сделали, чего не бывает, так что прибавим еще одно… И надо с этим поторапливаться, рабочие ждут.
— Таким образом, вы оставляете кабинет без единой копейки?
— Что же делать, как-нибудь перебьемся сутки, а второго января получим!
Отец-эконом искоса, из-под очков, посмотрел на поразительного человека, точно это было существо из какого-то иного мира, и во взгляде его были и изумление и восхищение. Вслух он произнес:
— Необходимо заметить, что подобную операцию правомочна произвести специально созданная комиссия из пяти лиц. Постановить и записать в протокол.
— А мы сейчас и создадим такую комиссию, — живо отозвался Владимир Ильич. — Предлагаю товарищей Подвойского, Урицкого, Лациса, Горбунова и предсовнаркома… Куда, куда вы, товарищи? — повернулся он к анчаровцам, которые поднялись со стульев. — Заседание комиссии не секретное… Товарищ Горбунов, беритесь за перо.
Через несколько минут он протянул Отцу-эконому еще не просохший протокол.
— Возьмите, пожалуйста, на себя все дальнейшее. Очень прошу организовать все побыстрее. — Он взглянул на часы. — Хорошо бы за полчаса, не более.
Погода смягчилась. Падал легкий, мохнатый снег. Поворачивая в сторону Невы, прошел какой-то отряд: бушлаты, шинели, куртки. Но шаг они печатали по-военному четко, и это было приятно, потому что еще не часто приходилось слышать такой дружный, согласный шаг.
Дверь в комендатуру была открыта настежь и подперта кирпичом. Разгружали грузовик, вносили в помещение тюки с солдатским бельем. Тут же хлопотал комендант, в расстегнутом бушлате, форменка наружу. Увидев их, он помахал рукой.
— Знаю, братки. Рад. Вы у нас последние посетители со старого года. С приветом, с наступающим, — он подставил плечо под тюк, который валился с грузовика. — Только что от Ильича звонили, чтобы вас доставить на место… Но скажу вам, братки, что с автомобилями у нас дело швах…
— Да это ничего, — сказал Александров. — Мы с товарищем Васильевым…
— Постой, обожди, — перебил комендант. — Есть у нас один драндулет. Скажу откровенно, держим его только на крайний случай. Но возит… Идите в гараж, там есть паренек Серега Лукин. Он уже знает, ему сказано… А орудия-то свои забыли?.. Карпенко! — крикнул он в раскрытую дверь усачу в кубанке. — Выдай товарищам оставленное вооружение!
Серега Лукин оказался парнем лет восемнадцати, измазанным копотью до черноты, — блестели только зубы и белки глаз. Тусклые угольные лампочки освещали машину странного вида, низкую, приземистую, с боковыми крылатыми плоскостями, похожую на большого черного жука.
— Значит, поехали за Нарвскую заставу, — сказал им Лукин Серега. — Кладите санки, чемодан, сами залазьте. Все поместимся. Я знаю, комендант строит насмешки. Мол, на этой машине еще сам изобретатель ездил. Степансон, что ли? А она крепкая старуха. Доедем, как по паркету!
БОЛЬШИЕ КОСТРЫ
Выборгский район устроил встречу нового, 1918-го года. Встреча была связана с проводами товарищей — выборгских красногвардейцев — на фронт. Ильич, радостно встреченный рабочими, взошел на трибуну, аудитория зажгла его.
Было три часа ночи, когда Ленин и Крупская собрались уходить. Об этом Владимир Ильич сказал кое-кому из выборжцев.
— Хорошо бы понезаметнее, — попросил он. — А то начнем прощаться и всех спугнем. Пусть веселятся.
Пробрались черным ходом по крутой железной лесенке, где тускло горели угольные лампочки. Вдогонку гремел из зала военный оркестр.
За ночь погода переломилась. Стало теплее, падал густой, липкий снег. У видавшего виды лимузина, на котором ездил председатель Совнаркома, возился шофер. От освещенных окон на снегу лежали квадраты света, но достаточно отойти на десяток шагов — и со всех сторон обступает лиловая мгла.
Только на другом берегу Невы, за Литейным мостом, видно шевелящееся огненно-рыжее пятно — это красногвардейский пост разжег костер.
Приглушенно постукивающий мотор громко затарахтел, шофер залез к себе в кабину.
— Хороший был у вас вечер, товарищи выборжцы, — сказал Владимир Ильич на прощанье. — Даже ухитрились билеты в типографии отпечатать. Чудеса! Жаль, что мы не смогли попасть к началу, пропустили много… Надеюсь, товарищи не будут в обиде за наше исчезновение?
— Не будут, Владимир Ильич! Они же понимают!..
С натужным завыванием машина двинулась по снежным завалам. Переехали мост. На повороте к Шпалерной ярко горел костер. Человек в тулупе, опоясанный солдатским ремнем, с винтовкой на плече, встал во весь рост, поднял руку. Шофер затормозил, приоткрыл стекло, протянул удостоверение.
Пожилой красногвардеец долго рассматривал книжечку в матерчатом переплете, потом обернулся к товарищам, сказал вполголоса:
— Ребята, Ильич!
Все, кто сидел у костра, поднялись. И, точно в ответ на их невысказанное желание, открылась дверца.
— С первым советским Новым годом, товарищи! — звучно произнес Ленин.
— И вас также, Владимир Ильич! — ответил за всех пожилой красногвардеец. — Дай бог и вам… — Он запнулся, крякнул с досады и сконфуженно пробормотал: — Оговорился… по старой привычке…
— Ну, беда не велика, — улыбнулся Ленин. — А вот костер у вас, товарищи, богатый. Кажется, вы отапливаете его железнодорожными шпалами?
— Шпалы эти бракованные, Владимир Ильич, — торопливо ответил пожилой красногвардеец. — Мы хорошее дерево не станем переводить. А эти негодные, они свое отслужили… Вот мы их и жгем понемногу… Сухие, смолистые… аккурат для зимы…
— Да, горят весело! — Ленин несколько секунд смотрел на красно-желтые языки огня — освещение такое, что хоть газету читай, — он расстегнул пальто, достал часы на ремешке: — Мы уже прожили с вами в Новом году три часа двадцать пять минут. Надо спешить… До свидания, товарищи.
— Надо надеяться, что в России вам не придется так много работать, как здесь, господин Ульянов?!
— Я думаю, господин Каммерер, мне придется работать в Петербурге еще больше…
Только близкие Ленина, товарищи по работе да еще солдаты и красногвардейцы, стоявшие на посту у его кабинета, знали, что непомерно длинный рабочий день председателя Совнаркома неизменно переходит в рабочую ночь.
Эту беспримерную нагрузку Ленин нес как будто легко. Шутя говорил, что в скором времени напишет брошюру «Что такое сон и как с ним бороться». Упорно вырабатывал навыки, которые помогали бы при наименьшем количестве сна сохранять бодрость и работоспособность.
— Если пришлось работать всю ночь, то лучше уж совсем не ложиться, — делился он своим «новым опытом». — Хорошо, если есть такая возможность, вымыться горячей водой, а потом сразу холодной. А на следующую ночь лишнего не пересыпать. Вставать нужно всегда в одно время!
Иногда он оставлял своим домашним такие записки:
— Режим! Без него нельзя! Придерживайтесь режима! — советовал он товарищам. — Иначе расклеимся! Но для этого нужна, конечно, постоянная тренировка, полная мобилизация воли.
Само слово «режим» уже не удовлетворяло Владимира Ильича. И он переделал его в «прижим». Подверглось изменению и слово «устал», как не выражающее истинного положения вещей. Взамен его было предложено «переустал» («Ты опять, наверно, очень переустала?» — спрашивает Владимир Ильич в записке Надежду Константиновну).
Эти новые словечки прочно вошли в обиход Смольного. Их можно было услышать даже на заседаниях, совещаниях. Уж они-то выражали именно то, что было в действительности.
«Прижим», который установил для себя председатель Совнаркома, действует без малейших отклонений. Вернувшись с Выборгской стороны, Ленин сразу прошел к себе в кабинет. Комендант Мальков вспоминал потом, что, придя ночью со сменой караула, он застал Ленина работающим. Владимир Ильич на цыпочках, точно боясь кого-то разбудить, вышел в секретариат и спросил коменданта: «Сколько на ваших часах? Давайте-ка сверим! Э-э-э, батенька, ваши отстают! Я моим доверяю больше. Старые, а еще ни разу не подводили!»
Первое января восемнадцатого года — день рабочий. В десять часов Ленин уже на месте. Секретари уже приготовили для него наркомпродовские сводки, ленты с прямого провода, телеграммы, донесения, письма, газеты за тридцать первое декабря, записи того, что выполнено за истекшие сутки по решениям Совнаркома.
Подвойский сообщает, что в час ночи, согласно предписанию, полученному от предсовнаркома, румынское посольство в полном составе отправлено в Петропавловскую крепость. Декрет о предоставлении независимости Финляндской республике заготовлен на русском и финском языках. Передано Антонову-Овсеенко в Харьков об утверждении его прав по принятию репрессивных мер против контрреволюционных элементов. Проект ответа Центральной раде, оказывающей поддержку атаману Каледину, разослан для ознакомления товарищам, которых поименовал Ленин.
В «свободной прессе» — новогодние отклики. Кадетская «Речь», эсеровское «Дело народа», меньшевистский «Новый луч» начинены мрачными размышлениями об «ушедшем черном годе», даны предсказания о «грядущих событиях», «волнах народного гнева», которые сметут тех, кто «на раскаленной плите Смольного приготовляет будущее России».
А в «Правде», рядом с декретами, рядом с хроникой, которая уже называется «С фронта труда», — через всю страницу:
«1917 год был самым значительным годом во всей человеческой истории. Быть может, с этого года будут вести потомки новое летосчисление!»
Повестка новогоднего дня, как это было и в ноябре, и в декабре, составится из того, что намечено, назначено, определено заранее. Но это всего лишь ее основа. Она неизбежно пополнится тем, что вторгнется неожиданно, непредвиденно, сегодня, сейчас.
Но есть в каждом дне председателя Совнаркома дела постоянные, неизменные. Это чтение писем и прием посетителей.
К исходу декабря почта, доставляемая ежедневно на имя Ленина, не умещается в трех больших мешках. Однако ни одно письмо не остается непрочитанным. Занимаются этим люди высоко ответственные, и возглавляют их Сергей Иванович Гусев и Мария Ильинична Ульянова.
Все, что есть в почте нужного, значительного, требующего ответа, вмешательства, докладывается Ленину устно и в сводках. Он и сам прочитывает сотни писем в промежутках между заседаниями, совещаниями, деловыми разговорами, забирает их пачками на свой обеденный перерыв. «Ведь это же подлинные человеческие документы, — говорит он. — Я не услышу этого ни в одном докладе!»
Новогодняя почта особенно обильна. Много поздравлений, пожеланий, даже стихов. Но есть послания и злобные, и просто дурацкие. Некоторые из них Владимир Ильич кладет в карман. Они будут оглашены как развлекательное чтение во время короткой «разминки» на заседании Совнаркома…
Ноябрь, декабрь — время все возрастающего паломничества к Ленину. Идут в любое время суток, все хотят его видеть, всем он нужен. И те, кто приходит в Смольный — солдатские делегаты с фронта, рабочие, крестьяне-ходоки, посланные «миром», — они тоже нужны Ленину. Они всегда «званые гости», хотя и являются без приглашения.
И в новогодний день много посетителей побывало на приеме у Владимира Ильича. Но были среди них и такие, которых «зваными» не назовешь…
Мы должны помочь России найти своего генерала Галиффе.
С обыкновенным дипломатом беседа скрывает мысль. С Лениным она выражает мысль. В этом лежит целый мир различия.
Сведения о том, что произошло с румынским посольством в ночь на первое января, еще не успели проникнуть в «свободную прессу». Сенсационные заголовки известят об этом завтра, послезавтра… Но в великолепных петроградских особняках, где обосновались иностранные представительства, беспрерывно идут совещания, потом все собираются на Фурштадтской у старейшины дипломатического корпуса мистера Фрэнсиса, посла Америки.
А в первый новогодний день жители Петрограда, оказавшиеся на улицах в эти часы, могут наблюдать удивительный, небывалый кортеж. Одна за другой катят щегольские, блестящие машины разнообразнейших марок и расцветок, с флажками наций Старого и Нового света: львы и орлы с коронами, матрацные полосы в звездах, солнце, похожее на крутой яичный желток, какие-то диковинные звери и птицы, морские якоря и пальмы.
Роскошный кортеж останавливается у подъезда Смольного. По ступенькам подымаются люди, как будто сошедшие с плакатов, изображающих «международный капитал». Значит, художники не выдумывают этих господ из головы, вот они! Здесь можно увидеть котелки, лоснящиеся цилиндры, даже монокли, лакированную обувь, прикрытую гетрами, подстриженные на заграничный манер усики, бачки, эспаньолки.
Рядом с этими гладкими, холеными существами как-то особенно резко видна бледность, худоба тех, кто проходит мимо по лестницам и коридорам. Да так оно и есть: слишком пригляделись тут все друг к другу, некогда разбираться, кто как выглядит…
Высокие гости впервые посещают Смольный, хотя слово это постоянно встречается в их шифрованных донесениях за рубеж рядом с фамилией «Ленин». Их правительства наотрез отказались признать большевиков, поддерживать с ними какие бы то ни было отношения, но господа дипломаты остались в своих особняках.
В этом дипломатическом подполье — может быть, самом глубоком, самом законспирированном, самом осведомленном из всех, какие гнездятся в огромном, холодном, темном Петрограде, — наблюдают, изучают, отмечают каждый шаг новой власти, берут на учет малейший промах, ищут связей с врагами потенциальными и уже определившимися. И не только отмечают и изучают, не только составляют прогнозы и рекомендации для своих правительств, но и стараются воздействовать на события всеми возможными средствами.
Так и существует этот особый, закрытый мир, как будто совсем в стороне, как будто не встречаясь ни на каких путях с новыми хозяевами бывшей Российской империи.
Но вот чрезвычайное обстоятельство — небывалое, недопустимое: арестован румынский посланник. Невозможно представить себе элегантного господина Диаманди в этом каменном мешке, в этой наводящей ужас Петропавловской крепости! Отстраниться, смолчать — нельзя! «Товарищи» сунулись в тот мир, куда им не должно быть доступа.
Придется напомнить, что под боком у них есть сила мирового значения, которая этого не позволит.
И вот они в кабинете, который невозможно себе вообразить. Конторская комната абсолютно среднего учреждения. Обстановка более чем неподходящая для дипломатического приема, но мистер Фрэнсис соблюдает полагающийся церемониал.
Начинается представление послов, посланников, чрезвычайных и полномочных министров, поверенных в делах. Старейшина знает назубок все звания, титулы — тут имеются графы, бароны, даже маркиз, — без запинки произносит длинные, заковыристые фамилии, особенно когда дело доходит до представителей Латинской Америки, Японии, Сиама. Он произносит их громко, отчетливо, со значительной паузой, как бы подчеркивая: вы видите, вы понимаете, что перед вами чуть ли не вся планета?
Мистеру Фрэнсису и другим доподлинно известно, что Ленин свободно разговаривает по-английски, но сейчас рядом с ним переводчик. Любому дипломату понятно, что означает этот, казалось бы, небольшой факт: я буду разговаривать с вами на языке моей страны, так же как вы разговариваете со мною на своем. Здесь нет неравных сторон.
Поделиться книгой: