Помоги проекту - поделись книгой:
— Я… не могу… страшно…
— Возьми себя в руки! Перебори! Не бойся, тебя поймут, поверят!
Он переборол себя. Рассказал все и ушел домой, не отпросившись у надзирателей, учителей.
В классе говорили только о нем. Говорили разное. Было сказано и так:
— Вот еще! Пусть теперь мучается!
— Ненужная жестокость! — упрямо отвечал Володя Ульянов. — Незачем ему мстить! Поймите, он же теперь другой человек! Нет, хватит, надо бойкот снимать! И позабудем «дона». У него есть имя!
Упорствующих было не так уж много, но Володя Ульянов добивался, чтобы все до единого согласились с отменой бойкота.
И он этого добился. У «дона» вновь появилось имя. Теперь, наверное, оно звучало для него музыкой.
После самовольного ухода с уроков он получил единицу за поведение и отсидку в карцере на хлебе и воде. Это случилось с ним впервые.
На другой день он пришел с завязанным глазом и разбитой губой, и все поняли, что произошло у него дома. И еще несколько раз появлялся он с подобными украшениями.
Улыбаться в таких случаях было трудно, получалась какая-то гримаса вместо улыбки, но он улыбался, когда товарищи сочувственно хлопали его по плечу.
Если учителя спрашивали, что это с ним такое, он отвечал:
— Упал! Расшибся!
ХЛЕБНОЕ ДЕЛО
Среди именитых жителей города Самары купцу Красикову отводилось весьма почетное место. Он был в числе тех, кого еще по-гоголевски называли «миллионщиками». Возможно, что имелось тут некоторое преувеличение, но, бесспорно, Красиков ходил в самых крупных городских тузах.
Известен он был также и делами богоугодными, как щедрый жертвователь на построение храма. Сам же он, несмотря на столь большое свое состояние и видное положение, сохранял самый обыкновенный вид: борода лопатою, суконный картуз, сапоги со скрипом, долгополый сюртук, золотая цепь с брелоками, пущенная по дородному животу.
Уже наступили времена, когда таких купцов стали представлять в театрах на потеху публике, но они с кремневым упрямством, точно напоказ, выдерживали истовую купецкую манеру и стародавний уклад жизни. Красиков носил свое одеяние как положенную ему форму и так появлялся всюду — и на бирже, и в клубе, и на приеме у губернатора, которому говорил «ты».
Дела свои он вел смело и хватко, выторговывал земли у башкир, скупал на корню крестьянский хлеб, гнал баржи с товаром по Волге. Но и у него вышла однажды закавыка, когда он мог понести и убыток и урон своему имени, и оказалось, что собственным разумением тут не обойтись. Пришлось крепко подумать, к кому обратиться. И вот, обдумав это и разузнав, что ему было нужно, Красиков велел кучеру запрягать.
Выезд у него был отменный, почище губернаторского: богатырский рысак-орловец, заморские дрожки, кучер — добрый молодец, перепоясанный ярким кушаком. Но дрожками купец на сей раз не воспользовался, а шел задумчиво по деревянным мосткам, кучер же ехал шажком по дороге, не отставая от хозяина и не опережая его.
Купец то и дело здоровался со встречными. От одних ждал, чтобы поздравствовались первыми, другим кланялся сам, случалось, даже снимал картуз.
Так добрался он до деревянного двухэтажного дома на углу Почтовой и Сокольничьей. Дом был купца Рытикова, занимавшего нижний этаж, а наверху жил тот, кто был нужен, и вел к нему отдельный ход с Сокольничьей улицы. Это было кстати, потому что с Рытиковым сейчас встречаться не хотелось.
— Здесь стой! — приказал купец своему кучеру и подергал дверной звоночек.
Открыла девочка в гимназическом платье с белым воротничком.
— Аблакат дома?
У девочки чуть сощурились узкие, живые глаза:
— Вы к брату? Идемте, я вас проведу.
Поднялись по лесенке, прошли через просторную комнату, где стоял рояль и большой обеденный стол, накрытый белейшей скатертью. Сапоги у купца немилосердно скрипели при каждом шаге — с расчетом на скрип и заказывались.
— Вот сюда, пожалуйста, — сказала девочка и постучала согнутым пальчиком в дверь: — Володя, к тебе пришли!
— Да, да, Маняша, — донеслось из-за двери.
По голосу слышно было, что человек оторвался от какого-то занятия. Купец не стал больше ждать, толкнул дверь, вошел, посмотрел в передний угол, где полагается висеть иконе. Угол был пуст, да и не могло быть по-иному в такой квартире. Красиков это превосходно знал: просто уж так, по привычке, потянулся сотворить крестное знамение.
Небольшая комната казалась почти пустой. Самым главным был здесь стол с аккуратно разложенными книгами и бумагами. Наколотые газеты пачками висели по стенам. Была еще этажерка, вся заставленная книгами.
Из-за стола поднялся невысокий молодой человек в сатиновой косоворотке — плотный, большеголовый, с рыжеватой бородкой.
— Чем могу служить?
Сказал сухо, точно лучину переломил.
Купец густо прокашлялся. Не поймешь, с чего начинать при таком приеме — то ли поздороваться, то ли сразу приступать к делу?
— Господин аблакат Ульянов?
Слово «аблакат» говорилось с особой отчетливостью, — дескать, знаю, как его надо произнести, да не желаю.
Молодой человек молча кивнул головой.
Красиков опять прокашлялся, полез в сюртучный карман, достал ровный прямоугольник белоснежно-атласного картона, положил на стол перед «аблакатом». Глаза у молодого человека сощурились, оживились, и он стал похож на ту гимназисточку, которая открывала двери. Взгляд его как бы говорил: визитная карточка?! У купчины?! Интересно!
Да, у купчины! Взял да и заказал себе эти самые карточки. Понравилось. И уж таких, наверно, ни у кого не имеется в Самаре: по краям волнистая золотая каемка, сверху голубь с золотым письмом в клюве — типографщик объяснил, что так оно будет еще красивее, — а посреди тиснуто крупными буквами: «Купец первой гильдии Федор Федорович Красиков».
— Знаешь меня? — спросил купец.
— Слышал!
— И про тебя мы наслышаны, господин аблакат. Очень лестно объясняли… Я к тебе второй раз. На прошедшей неделе посылал за тобою лошадку — хотел, чтобы ко мне пожаловал для беседы, да тебя дома не оказалось, — должно быть, находился в суде… Тебе твои-то не передавали? Ну, ладно… А нынче вот сам являюсь, — купец осмотрелся, чуть нахмурился. — Может, у тебя и сесть дозволяется?
— Прошу! — Адвокат кивком указал на стул. — Чем могу быть полезен?
Красиков придвинул к столу гнутый стул. Сел и адвокат.
— Чем, говоришь, полезен? — Купец испытующе поглядел на своего собеседника. — Да ты ко мне без строгости этой, ты смотри в корень! Дело к тебе есть, скажу напрямик — хлебное дело… Не пожалеешь, если возьмешься. А чего бы и не взяться? Вот так будешь доволен…
Адвокат выжидательно молчал. Красиков вытащил огромный цветной платок, крепко отер скуластое лицо. Видно было, что сейчас, когда подошло к самому делу, он заволновался.
— И на старуху бывает проруха, — начал он, все чаще откашливаясь. — Коротко говоря, нужно меня вызволять, господин Ульянов. Пережал я, переборщил кой в чем… Купил у мужиков урожай… немалый оборот был задуманный. Ну, ежели на откровенность — объехал я их на кривой. Так ведь это коммерция, как же иначе! Полагал, сойдет. А они в суд на меня! Раньше такое дело можно бы и под сукно, а теперь… сам знаешь! Шаткость! Суд одним глазом на нас, а другим на них. Опасаюсь, как бы чего не вышло. Тут требуется голова, которая закон понимает до самой внутренности…
— И вы решили, что именно у меня такая голова? — Голос прозвучал вроде даже с веселостью.
— А что? Или не такая? Вон ты какой лобастый, — купец перешел на шутливый тон, — да и волос у тебя редеет со лба, а не с макушки. Считается — бог ума прибавил… Ты не обижайся. Поговорка такая.
— Чего же обижаться на поговорку? — усмехнулся адвокат. — Кстати, поговорка занятная. Я такой не слыхал.
Похоже было, что строгость его смягчилась и сейчас пойдет настоящий разговор, но вдруг все сразу оборвалось.
— За ваше дело я не возьмусь, — как-то неожиданно резко закончил адвокат.
Купец побагровел:
— Вот тебе и на! Это почему же, господин Ульянов?!
— Не могу! Не мастер!
— Ты не мастер?! — Красиков заскрипел стулом. — Ты-то? А кто, как не ты, вытащил да обелил того сукинова сына — портнягу? Сам знаешь, о ком речь! Он же, прохвост, божью матерь и святую троицу поносил в трактире! Царское фамилие обзывал матерными словами… Государя, наследника! Оскорбление величества! За это каторга, каждый понимает. А ты год тюрьмы выхлопотал этакому змею… А взять Копякова-купца, когда мужик у него хлеб покусился своровать: у купца-де много… Ты и сего ворюгу вытянул… Это что, не мастер?
— Однако вы в курсе судебных происшествий, — сощурился адвокат. — Надо полагать, что и знакомства имеются в этих кругах. Вот и обратитесь к кому-нибудь другому.
— Ты постой, постой, не спеши, — хрипло сказал Красиков и побагровел еще больше. — Разговор с тобой не конченный! Я от тебя не таюсь — с попом да аблакатом как на духу. Я почему к тебе пришел, к тебе, господину Ульянову? Первое — имеешь умственность, обучен по своей части не по годам. Второе — берешь на себя мужицкие дела. Заступник, стало быть, за мужиков. Таково их защищаешь, что они сами, как прихватит, сей же минут просятся: нам бы присяжного помощника Ульянова на защиту! Какой тебе профит с этого — убей меня бог, не пойму… Ну, это не моя печаль, я про другое. Выходит так, что ежели ты, ихний заступник, возьмешься за мое дело, значит, не столько уж я виноват против мужиков… Берись, господин Ульянов! Денег не пожалею!
Адвокат нахмурился:
— Вынужден повторить, что за ваше дело не возьмусь и денег мне не надо!
— Да ты что говоришь-то? — всплеснул руками Красиков. — Как это денег не надо? Царь и то землю сдает в аренду, потому деньги ему требуются. Царю!
— Возможно, возможно. Это к делу не относится. Прошу вас понять, что мы понапрасну тратим время. — Адвокат нетерпеливо постучал ладонью по столу.
Но купец не уходил.
— Та-а-ак! Значит, ты свою выгоду не соблюдаешь! — Он точно раздумывал вслух. — Стало быть, самолично не хочешь наживать добра… не имеешь такового желания… Да-а-а, нынче завелись такие молодые, которые особенные… которые поперек… — Он придвинулся со стулом ближе, понизил голос, даже огляделся. — Слушай, господин Ульянов, я к тебе в душу не лезу… Деньги, говоришь, тебе не нужны… Ладно… Ну, а на разные твои дела ух как они пригодятся! Ты, господин Ульянов, прикинь!
Ульянов встал:
— Это вы, собственно, о чем?
Поднялся и купец.
— Дык ведь я что? — заговорил он, часто моргая. — Сам знаешь… Слухом земля полнится…
— Да? — Ульянов вышел из-за стола. — Может быть, доносить собираетесь? Так я не из пугливых!.. А засим — прощайте, — и, повернувшись круто на каблуках, вышел из комнаты.
Купец долгое время стоял в неподвижности, потом направился к двери, открыл ее и затоптался на месте — забыл ход к лесенке.
— Вот сюда надо… идемте, покажу, — появилась откуда-то гимназисточка.
Дрожки стояли, где было приказано, а кучер дремал, повеся голову. Получив крепкий толчок, он вздернулся, вытаращил испуганные глаза, схватил вожжи.
— Домой!
В темноватом, с грязно-серыми казенными стенами, коридоре самарского губернского суда присяжный поверенный Яценко остановил своего молодого коллегу Ульянова. Яценко считался одним из самых преуспевающих адвокатов в Самаре, докой по купеческим делам, душой общества, первейшим оратором на банкетах. В адвокатском сословии ему завидовали.
— Хочу перемолвиться с вами словечком, — сказал Яценко, улыбаясь великолепными вставными зубами. — Отойдемте к окошечку… Вот так, постоим здесь… Позвольте, милостивый государь, выразить вам мое глубочайшее неодобрение. Вы оттолкнули, вы обидели весьма ценного для вас же клиента, почетного гражданина нашего города, уважаемого коммерсанта.
— Вы о Красикове?
— Вот именно, дорогой коллега! Так нельзя, так нельзя! При ваших безусловно незаурядных способностях вам открывается дорога к успеху на избранном вами поприще, но вы как бы сами эту дорогу закрываете. Ведь за Федор Федорычем к вам потянулись бы и другие, дела у них почти все под одну стать. И как естественное следствие сего — наполнение ваших карманов тем металлом, который называют презренным, но стремятся, однако, иметь его в возможно большем количестве.
Произнося эти округлые, безукоризненно построенные фразы, Яценко, как всегда, с удовольствием слушал свой собственный, богатый модуляциями голос.
Подошли еще несколько знакомых адвокатов, образовалась, можно сказать, аудитория, и он стал еще более красноречив.
— Почему я вам излагаю сие, уважаемый коллега? — продолжал Яценко. — Потому что люблю молодежь и не могу равнодушно взирать на ее заблуждения. Хочется предостеречь ее от шагов неосмотрительных и подчас неразумных. Делаю же я это по душевному влечению и с полным бескорыстием. Ведь я наставляю на путь истины моего в некотором роде конкурента, возможно себе в ущерб. Вот оперитесь, окрепнете и нас, стариканов, оттесните в сторону… Между прочим, коллега, дело Красикова я взял. Считаю его отнюдь не безнадежным.
— Ну что ж, — усмехнулся Ульянов. — Вам, как говорится, и книги в руки.
— А позвольте все-таки узнать, почему же вам они оказались не в руки? Признаться, интересуюсь этим до чрезвычайности.
— Извольте! — пожал плечами Ульянов. — Не хочу защищать заведомого вора и грабителя.
Яценко досадливо поморщился:
— Вора! Грабителя! Вы, коллега, переходите, так сказать, на категории морального свойства, что в нашей профессии неуместно. Мы с вами адвокаты и действуем в соответствии с установленными законами правосудия, каковые гласят, что каждый — будь он убийца, казнокрад, аферист, вор, грабитель — имеет право взять себе защитника.
— Право грабителя и вора на защиту я не отвергаю!
— Так разрешите узнать, что же вы отвергаете, мой молодой коллега?
Молодой коллега пристально посмотрел на толстое, холеное лицо самарского златоуста:
— Я отвергаю право защитника брать воровские, награбленные деньги!
— Кхм! — поперхнулся Яценко. Он был явно растерян. Очень неприятно получилось, в высшей степени неприятно! Вот эти господа, которые сейчас прячут улыбочки, разнесут по всему городу, как он оконфузился.
А господа адвокаты, стоявшие рядом, действительно смотрели на него со скрытым злорадством. Конечно, этот не очень понятный Ульянов слишком уж круто гнет, из таких убеждений шубы не сошьешь, но, с другой стороны, не худо, что раздувшийся адвокатский премьер получил хороший щелчок по носу…
— Прошу извинить, мне надо идти, — сказал Ульянов и быстро зашагал по коридору. Яценко, силясь изобразить на лице полное безразличие, церемонно поклонился и пошел в другую сторону.
ПАССАЖИР С ПРОХОДНЫМ СВИДЕТЕЛЬСТВОМ
Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели;
Молчали желтые и синие,
В зеленых плакали и пели.
Обычно доктор ездил по железной дороге вторым классом. Первый он считал для себя дороговатым, а третьего избегал по причине многолюдья, тесноты и прочих неудобств.
Но однажды — это было ранней весной тысяча восемьсот девяносто седьмого года — ему все-таки пришлось познакомиться с этими неудобствами. По случаю масленичных дней выехать из Москвы оказалось чрезвычайно трудно, и если б не оборотистый носильщик, захвативший для доктора верхнюю полку в третьем классе, сидеть бы ему на Курском вокзале неведомо сколько времени.
Вагон дальнего следования, которым ехал доктор, был переполнен до удушья. Здесь, наверное, не удалось бы обнаружить даже вершок незанятого пространства. И вот так, стиснутые в узких вагонных стенах, зажатые среди мешков, узлов, котомок, корзин, люди едут сутками, неделями, забываясь только во сне, тяжелом, как грохотанье чугунных колес.
Глядя на тусклый, моргающий огонек в керосиновом фонаре, доктор размышлял: «Говорят: яблоку негде упасть! А почему, собственно, яблоку? Что за единица измерения? Тут не яблоку, а горошине негде упасть… А еще говорят: в тесноте, да не в обиде. Нет, сюда это не подходит! Здесь люди в страшной обиде, в нечеловеческой обиде…»
Поделиться книгой: