Некого больше убивать

— А по радиосети у вас их не транслируют?

— В радиоузле нет их записей!

— Вы знаете, что там есть в фонотеке?! — поразился Кальварес.

— Я знаю, чего там нет, — почти враждебно ответил начальник тюрьмы, расправив плечи.

Разговор был окончен.

— У вас есть просьбы? — машинально обратился Кальварес к заключенному.

— Я прошу вас встретиться с моим адвокатом. В моем деле есть обстоятельства, не замеченные следствием 20 лет назад. Но они могут повлиять на мое освобождение.

— Не понимаю. Вы ведь убили Дэна Леклесса?

— Да.

— Тогда в чем вопрос?

— Я знаю, что стал орудием убийства. В одиночку убивают только маньяки. Вы же видите — я не маньяк…

— Можете не сомневаться, все обстоятельства в аппеляционном суде будут учтены, — сухо ответил Кальварес и кивнул Марлоу, чтобы заключенного увели.

Приехав в отель, Кальварес наскоро перекусил в буфете и решил отдохнуть пару часов, а потом пойти в МЕТ. Он давно не слушал Доминго на сцене. Кальварес принял душ, лег и поставил будильник на 7 рм — на всякий случай, потому как засыпать и вовремя пробуждаться для него никогда труда не составляло.

Но тут получилось, что не может заснуть. Сначала в голове прокрутилось забавное: «В радиоузле нет их записей!». Ай да Марлоу! Вот где поклонник «Спайдерс»! Даже не позволяет этому выродку их слушать. Незаконно? Конечно. Но есть отговорка. И вообще в этих обстоятельствах Марлоу выглядит благородно, трудно даже представить, что из этого Кэрригана сделал бы другой фанат «Спайдерс»… «Но ведь Кэрриган — тоже фанат! — поразило Кальвареса противоречие. — Только наоборот? Любовь — ревность, из ревности убивают… Из ревности к кому? Или все-таки впереди геростратова версия, хотел прославиться? Другой фанатизм. Непохоже. Ведь возражает против публикаций в прессе… Так чего убивал-то? Тогда, 20 лет назад, все было ясно: фанат. Но сейчас не просматривается… Говорит: «Я знаю, что стал орудием убийства. В одиночку убивают только маньяки. Вы же видите — я не маньяк…». А кто ты, черт тебя побери?!

Кальварес пропахал пальцами шевелюру от лба до затылка, надел очки и, дотянувшись до телефона, набрал номер Марлоу.

— Извините, Фрэнк, я уж думал, попрощались.

— Все нормально… Я ждал вашего звонка. Хотели спросить, как отношусь к «Спайдерс»? Хорошо отношусь. Это… вся моя юность, понимаете?

— Это я понимаю. Вопрос в другом… Он сказал, что убил, но был только орудием убийства. Что он имел в виду? У меня копия его кейса, но там нет ничего об этом. Кэрриган ничего подобного раньше не заявлял?

— Нет.

— Может, устно?

— Честно говоря, не припомню…

— Ну ладно, попробую связаться с его адвокатом.

Кальварес заглянул в файл Кэрригана и выудил телефон Каджи Ламанга. «Индус? Пакистанец?» В офисе сработал автоответчик, дома подняла трубку девочка.

— Могу я поговорить с мистером Ламангом?

— Да, конечно.

Пока Кальварес ждал, он слышал голоса еще, по крайней мере, троих детей. Сколько их у него?

— Каджи Ламанг у телефона, — было произнесено с сильным акцентом.

(«Надо же, — подумал Кальварес, — сколько лет он здесь живет, а говорит, как в нашей бакалее»).

— Мистер Ламанг, прошу прощения, что беспокою вас дома, но вы поймете, выбора у меня не было. Я — помощник Верховного судьи Джон Кальварес. Здесь, в Нью-Йорке, в связи с петицией вашего клиента Кевина Кэрригана. Чисто инспекционная поездка. Но есть у меня к вам несколько вопросов.

— Вы хотели бы встретиться?

— Думаю, что в этом нет необходимости. Тем более, что остаток дня у меня расписан, а утром я уезжаю.

— Ну, что ж, спрашивайте.

— Мистер Ламанг. Вы ведь с Кэрриганом с самого начала…

— Да.

— А почему вы согласились вести его дело?

— Согласился? Почел за счастье! Я только закончил школу Нью-Йоркского университета, и мне предложили этот кейс про-боно. Такое громкое дело: как его ни кончишь — известность гарантирована.

— Неужели никто больше не хотел его защищать?

— Насчет таких же новичков, как я, не знаю, но ни один опытный адвокат не брался, тем более бесплатно. Дело абсолютно прозрачное. Полный комплект улик, арест на месте преступления, признание вины… А крайнюю позицию — сумасшествие и даже временное помешательство — упредили медэкспертизой… Моя роль в суде была чисто номинальной: что-то говорил о спайдермании, хотя мало что в этом понимал, о влиянии масс-медиа, о том, что подсудимый никогда прежде закон не нарушал, просил о снисхождении… Что еще я мог? Тем более, что Кэрриган плел всякую чушь, будто у него миссия, что человечество должно было отомстить Леклессу за разрушение самого великого в истории ансамбля. Никаких иных мотивов не просматривалось.

— Но вот я беседовал с Кэрриганом, он утверждает, что сейчас у него есть какие-то обстоятельства…

— Не сейчас. Примерно через пять лет после суда он нашел меня и стал говорить, будто… будто им управляли. Что он вдруг увидел, как его целенаправленно готовили к убийству. Его друг, целая группа людей из фан-клуба «Спайдерс».

— Зачем?

— Он не знает, и я понять не могу.

— То есть в версию, что Кэрригана кто-то подталкивал, вы верите?

— Только не подумайте, что я идиот или ищу новые дивиденды в этом деле… Я верю… Я даже пытался найти его друзей, но они исчезли…

— Вы не обращались с этим в прокуратуру? — спросил после некоторого молчания Кальварес.

— Смысл? Кому нужны бредни осужденного убийцы без каких-либо фактов. Такие фантазии приходят в голову каждому второму после года отсидки. Я знаю только, что Кэрриган пробовал заинтересовать этим начальника тюрьмы. Никакого эффекта — понятно. Собственно, нужно было дождаться события, когда все это можно легально изложить и попросить проверить. Вот оно и есть, это событие — срок подачи на досрочное освобождение.

На сей раз молчание затянулось до неприличия. «Черт знает что! — размышлял, покусывая дужку очков, Кальварес. — Бред собачий! У этого ублюдка было два десятка лет на фантазии. За это время такое можно было напридумать! Кому все это теперь нужно? Убил и убил, ведь не отрицает… ведь за дело получил свою тридцатку… пусть спасибо скажет, что на стул не попал… ведь никаких смягчающих обстоятельств нет… Утверждает, что есть. Кто-то решил его руками убрать этого Леклесса… Кто? Этот мультимиллионер задолжал миллиард какому-нибудь «буки», отбил свою тщедушную японку у Капоне, он — незаконнорожденный сын английской королевы? Единственно, кому он надоел, так это ФБР и полиции из-за всяких пацифистских штучек, митингов всяких и прочего. Политикам он мешал? Да они ему памятник должны поставить за выпуск пара… Послушай, Джон, у тебя двадцать лет следственной практики в полиции и ФБР, чтобы не влезать в это жидкое говно… Правда, если этот ублюдок напридумал складно, у него теперь будет шанс обратиться в прессу, и, конечно, везде развесят сопли, что помощнику Верховного судьи Хуберта это блюдо было преподнесено, а он и пальцем не пошевелил, чтобы его попробовать… Нет, хитер, умен Хуберт, старик чувствовал, что какой-то риф в этом деле всплывет…

— Мистер Кальварес?…

— О, простите, Ламанг, простите… — снова нацепил очки Кальварес. — Вы мне не назовете имя приятеля Кэрригана, которого вы не смогли найти?… Ага, Руперт Вейн. Возраст?… Да, тогда было — 23–24. А родился-то где?… Не знаете… Он что, по делу не проходил как свидетель? Нет?… Ну а что-нибудь еще о нем?… Играл в ансамбле «Лунные мальчики». Что за ансамбль такой?… Распался в январе 81-го и никаких следов?… Откуда это известно?… Ага, выступали в «Барокамере» в Ист-Вилледже, Кэрриган там бывал… Мистер Ламанг, вы не будете возражать, если я позвоню вам через полчаса-час? Или позже…

— Нет проблем. В любое время.

Получив отбой, Кальварес немедленно связался с ФБР, с Джимом Маккензи: «Старина, я тебе сейчас пошлю E-mail по одному придурку, прошу тебя: найди его следы». Присоединил компьютер к гнезду интернета, набрал на дисплее: «Руперт Вейн, год рождения — от 1955 до 1960, играл в ансамбле «Лунные мальчики», который выступал в ресторане «Барокамера» до 1981 года». «Не густо, — подумал Кальварес, — интересно, Джим сможет сразу раскрутить?» — и нажал «Enter».

Буквально через 10 минут на дисплее засветилось: «Строишь из себя целку или в самом деле у вас в Верховном суде у всех потихоньку крыша едет? Если твой пацан нигде не засветился, ждать придется долго. Джим».

«Ищи! — усмехнулся Джон и стал одеваться в оперу. Хотя никакого желания не осталось: устал, да и знал, что Кэрригана от Доминго уже не отделит.

Вернувшись в номер, Кальварес первым делом полез в Mailbox. «Джон, — прочел он, — Таких Рупертов Вейнов 1,5 тысячи. Мы, конечно, просеяли, осталось 36. Те, что засвечены, подчеркнуты. Джим». И первое, что Кальварес увидел в списке «атачмента» гласило:

«Руперт Вейн, 1957, отец — Джошуа Вейн, 1930, мать — Марта Вейн, 1931. Адрес до 1981 года: 2714 Дитмас-авеню, Бруклин.

4 ареста по подозрению в распространении наркотиков.

Убит 15 февраля 1981 года в уличной драке в Ливерпуле (Великобритания)».

За месяц до суда над Кэрриганом…

Кальварес поднял трубку и набрал адвоката Ламанга. Тот, похоже, и не ложился.

— Мистер Ламанг, завтра-послезавтра к вам от меня приедет детектив.

4

— Что у нас на ужин, Анна? — спросил Гарри, отбросив «Ньюсуик» и подтянув кончиками пальцев щеки к затылку.

— Цыпленок-консомпри, мистер Пельц.

— Что за чертовщина, называть вываренного до косточек цыпленка столь мудрено! — пробурчал Гарри. — Накрой мне, как обычно, на веранде, не хочу прозевать закат.

Собственно, не закат боялся он прозевать, а сумерки. Когда взлетает луч из пирамиды «Диаманта» и поджигает первое подвернувшееся облако, зеленоватое, словно долларовая бумажка. А затем над всем Лас-Вегас бульваром начинает течь река горящих долларов.

Город горящих долларов. Сначала они жгут чьи-то карманы, потом горят в рекламах казино, потом в божьем небе. Дыма нет, есть сладость и горечь, есть слезы и восторг, любовь и ненависть, есть великое шоу страстей, перед которыми все Шекспиры вместе взятые могут склонить голову. Шоу, разыгрываемое каждый день в огромном городе сотнями тысяч добровольных актеров. Гениальных актеров. Нет фальши, потому что они даже не знают, что играют, они живут — здесь квинтэссенция, концентрат их бытия. Здесь — правда, без морализаторства, без болтовни о высоком предназначении.

Массовка?… Нет главных героев?… А в жизни они есть? Македонский? Бруно? Гитлер? Эйнштейн?… Здесь тоже иной раз кто-то выигрывает миллион, а кто-то проигрывает. Что за разница: победил ли кто в чреве матушки братьев-сперматозоидов или попал на удачное сочетание единиц и нулей в электронной слот-машине? В жизни каждый день тяжким трудом пытаемся доказать превосходство?… И здесь — каждым квотером, который, как известно, эквивалент труду. Туда все равно попадем с пустыми карманами, только здесь их обчищают быстрее, потому как — концентрат.

Гарри любил Вегас и был игроком. Но играл, как ему казалось, только на выигрыш. Жизнь его научила делать ставки, тщательно готовя себя, зеленое поле и крупье.

Его отец Янкель Пельцмахер всегда говорил: «В этой жизни ты — или гвоздь, или молоток. Хорошо, если ты такой гвоздь, что не гнешься под ударами, но всегда лучше, если ты — молоток». Отец это хорошо знал — он был сапожником. Не простым сапожником — он тачал туфли, как он называл их по-русски «модельные», custom-made. В их доме, на Исте Сансет-бульвара, в полуподвале была крошечная мастерская, где от зари до заката трудились Янкель и трое его помощников. А заказчиками были люди из этой самой «фабрики грез».

Янкель был плешив, а из-под остатков волос пробивались струпья, его левый глаз закрывало бельмо, зато правый обладал особым зрением. «Посмотри какие туфли заказала эта шикса, — говорил он забежавшему в мастерскую маленькому Гершеле. — Стрипки выше щиколотки. Она будет надевать их без чулок… Но ведь это не сандалии — каблук три инча. Неужели с таким вкусом можно получить роль лучше, чем кассирши в магазине? Уж тогда точно никто твоих туфель не увидит. Потому Мэри — «звезда», а эта — шикса.

Да-да, сама Мэри Пикфорд порой наведывалась в мастерскую. Правда, редко — только если нужно что-то срочное и что-то особенное, такое, что ее агент не мог изобразить. Она улыбалась, словно находилась не в темном полуподвале, а на президентском приеме, трепала жесткие рыжие волосы Гершля, дарила ему огромный «лоли-пап». И она пахла… Боже, как она пахла! Долго в «клиентском», покрытом белым крахмальным чехлом, кресле не рассиживалась, показывала эскиз своего дизайнера, внимательно выслушивала мнение Янкеля и упорхивала, оставляя за собой шлейф аромата. И потом часами горел синим пламенем единственный глаз старого отца восьмерых детей.

Гершль был самым маленьким, случайным поскребышем четы Пельцмахеров, иммигрантов из России, так толком и не выучивших английский язык. Он родился, когда старший брат уже успел отсидеть в тюрьме за ограбление квартиры, а второй брат только попался на краже аккордеона. Это была бедная, нищая семья, жившая в том самом полуподвале, где потом открыли мастерскую. Янкель работал на улице — шлепал набойки и чистил туфли продавцам и официантам.

Так продолжалось бы вечно, если бы толстая, косолапо ступавшая мама Этель не нашла однажды свежий каталог дома «Woolworth». Она показала его Янкелю и заявила: «Ты можешь сделать лучше!» — «Могу, — ответил Янкель, — но никому от этого не легче». — «Сделай! — потребовала Этель и за год до президента Джексона объявила в доме «сухой» закон.

А Янкель уже не мог не пить. А до того каждый вечер, приходя с улицы, он опрожнял четверть бутылки виски, которые сама же Этель и покупала. Он выпивал и забывался тяжелым сном. Так Этель контролировала рождаемость.

Но когда человека лишают виски и «сладкого», он вынужден делать то, что от него требуют. И Янкель сшил четыре пары туфель — две женские, две мужские, а Этель пошла с ними к Бэррилу Крайцу, который тоже из Белой Церкви и который стал портным самого мистера Голдвина: «Помоги нам Бэррил, иначе я прямо здесь, прямо сейчас наложу на себя руки!» Через неделю Крайц приехал, снял для семьи два верхних этажа и повел Янкеля в синагогу.

Когда Гершль родился, семья уже не нуждалась. Два старших брата сидели в тюрьме, следующий — стал карточным шулером и разъезжал по игорным домам Америки, сестра вышла замуж за продавца машин, еще три брата учились в школе. А Гершль был маленьким принцем, которому все давалось и все разрешалось. С трехлетнего возраста он не выходил из мастерской, где отец, расчерчивая и разрезая кожу, говорил ему все, что он думал о жизни, и куда приезжали нарядные господа и делали заказы для еще более нарядных, которые тоже изредка наведывались. Та же Мэри Пикфорд, или Глория Свенсон, или Джон Бэримор… Гершль уже тогда усвоил: чем значительней персона — тем она проще. Когда приезжали «звезды», у них всегда было для него что-нибудь вкусное, а в крайнем случае — дайм, они всегда говорили, как он подрос, какой на нем костюм, как он пострижен. Но их агенты — чем мельче, тем меньше его замечали.

Однажды в мастерскую приехал маленький, невзрачный человечек с усиками и большими черными глазами. Он целых два часа сидел в «клиентском» кресле, мешал не только отцу, но и всем работать, и все выяснял разницу между малороссийским и британским идишем. Особенно его заинтересовало слово «хнёк». «Ну как вам сказать? — объяснял отец, — Это когда личность мелкая, но с гонором». — «О, это обо мне!..», — рассмеялся маленький человечек. А когда он, ничего не заказав, уехал, Гершль спросил: «Кто этот хнёк?». Все расхохотались, а старый Янкель погладил его по голове и сказал: «Это, может быть, самый великий еврей на свете. Это — Чарли Чаплин».

«Странно, — думал теперь Гарри. — Отец никогда не бывал в кино, но всех артистов знал не только по именам, он каждому знал цену. Ему достаточно было пообщаться… И у него была возможность пообщаться! — неожиданно удивился Гарри. — У сапожника — со «звездой» Голливуда!.. Ну, а что тут странного: тогда это еще было возможно. Тогда еще самый бедный мог жить рядом с самым богатым и, встречаясь по утрам, они спрашивали друг друга, как здоровье жен и детей, знали их по именам; тогда еще банкир и сантехник могли оказаться за одним столом в ресторане, на одной скамье в церкви или синагоге. Они даже могли подраться… Правда, уже не везде, но все-таки… Как все изменилось! Как все разобщились по кварталам, домам, клубам, машинам. По деньгам. Наверное, только в Лас-Вегасе и можно сейчас увидеть сидящих рядышком и обсуждающих «лак» политиков и продавцов, адвокатов и босяков, уравненных слот-машинами, столами «Блэк Джека» или рулеткой. Сюрреализм, но теперь здесь и только здесь американцы — единое общество, как в былые времена. И те, кто приезжает сюда, это чувствуют. Неосознанная ностальгия заставляет их первым делом покупать ковбойские шляпы и широкие ремни с массивными пряжками, они радуются каждой возможности послушать старую музыку, увидеть «звездные» аксессуары начала века, 20-х, 30-х, 40-х, 50-х… И 60-х…

Когда же началось это великое разъединение? В депрессию? Да, конечно. Но ведь война все вернула на место. Она даже сблизила белых и черных, англо-саксов и евреев, большие и малые пропасти между ними стали заполнять совместные бизнесы и искусство. Казалось, еще немного, еще каких-то два-три, ну четыре десятилетия — и все сольются… Но кому-то не терпелось, кому-то захотелось это форсировать, и произошло словно столкновение льдин, и они покрылись бесчисленным количеством трещин. И уже люди стали думать не о том, чтобы благоустроить островок, на котором они оказались, они начали перебираться через трещины-пропасти к «своим» — по деньгам, по цвету волос и глаз, по имени Бога, ими выбранного. Некоторые островки оказались совсем беспризорными, и туда хлынули потоки людей вообще непонятного рода-племени, для которых Америка — всего лишь место, где они могут безбедно жить, а ко всему остальному здесь — культуре, традициям, даже языку — они хорошо если безразличны, чаще — враждебны. Говорят: Нью-Йорк — не Америка. И Лос-Анджелес — не Америка… Америка — Лас-Вегас, этот, как и вся она, искусственный, придуманный ганстерами и авантюристами город?»

И Гарри включил телевизор: может есть уже результаты пересчета голосов во Флориде. Хотя какие еще результаты нужны?…

5

Верховный судья Уинфри Хуберт внимательно и чуть иронично слушал Джона Кальвареса, потом ухмыльнулся и сказал: «А что, собственно, нового? Он никогда не говорил, что убил Леклесса самостоятельно. Им руководила высшая сила. Теперь он, кажется, нашел порядок этой силы… Конечно, убийство его друга за месяц до суда кое-что меняет. Не думаю, что кардинально, однако фактор газетных спекуляций учитывать приходится. Так что, прежде чем вынести решение по петиции, маленькое расследование провести придется».

— Я уже хотел подключить Джима Маккензи, но…

— Вот именно — но. Оставьте своих друзей в покое. Это что — дело государственной важности? Нет, обыкновенная уголовка. Муниципальная полиция — вот и все, на что оно тянет.

Кальварес поморщился.

— И не говорите, Кальварес, — рассмеялся Хуберт, — ну что можно ждать от полиции в деле двадцатилетней давности… Ну, так закроют они его. Или вы думаете, если найдется еще пара придурков, пожелавших тогда смерти этого Леклесса, что-то изменится? Уверяю вас: ни-че-го. Убил Кэрриган, и только Кэрриган, а они — давно степенные граждане, у них дети в колледж пошли. Вот что, я позвоню Джулиани, пусть выделят кого половчее — времени у нас мало.

6.

В тюрьму адвокат Каджи Ламанг и инспектор Стивен Киршон прибыли рано утром. Фрэнк Марлоу сухо поздоровался с адвокатом и приветливо похлопал Киршона по жилистой спине: «Продолжаешь матереть, Стив?» — «Да уж, когда окончательно заматерею, сменю тебя в этой богадельне», — показал широкие зубы Стивен.

Они познакомились 12 лет назад, когда юный, худой и лопоухий студент колледжа Стивен поступил на его участок. Все тогда очень удивились: студента рекомендовал… Любавичский Ребе.

Нет, Стивен не носил ермолку, никакой синагогой от него и не пахло. Его семья, иммигранты из России, потеряла отца, стало не на что жить, и Стивену посоветовали пойти к Любавичскому Ребе, может, тот поможет хоть с какой-то работой.

Старый раввин выслушал юношу и сказал: «Иди в полицию. Скоро понадобится много «русских» полицейских… Я помогу устроиться». Так Стивен, окончив Академию, попал в 14-й участок, который Марлоу уже возглавлял. Четыре года ему понадобилось, чтобы из патрульного стать детективом, шесть — чтобы стать инспектором, и все 12 — чтобы обрасти мышцами и «причесать» уши. И все равно в свои 34 Стивен не производил солидного впечатления — все такой же поджарый, чуть сутулый, со впалыми щеками, над которыми нависали «аэродинамические» сросшиеся брови, и с путаницей волос под кепкой «Nike».

Сегодня ему очень хотелось показать класс бывшему начальнику, отчего он позволил себе роскошь смотреть сверху вниз на коренастого Фрэнка, и в его черных глазах горели веселые огоньки.

— Так это тебе поручили Кэрригана. Надо же, как они серьезно! — повел плечом Марлоу.

— Ты же понимаешь, дело это когда-то проходило по нашему участку, вот меня и нашли. А мне это так же нужно, как зайцу стоп-сигнал, — заключил Стивен своим любимым выражением, которое, как Фрэнк знал, перевод с русского.