Напиши себе некролог

– Да! – избавился наконец от оцепенения Лупенцов.

– Что да? Проживает или нет?

– Да! То есть уже нет! С час назад отбыл-с, слава тебе Господи.

– Куда?

– На Английскую набережную, а оттуда в Кронштадт трехчасовым пароходиком.

– Неужто за границу собрался[50]?

– Не знаю-с. Не слишком он разговорчив, ваш убийца.

Крутилин повернулся к подчиненным:

– Голомысов, дуй на телеграф, дай телеграмму кронштадтской полиции, пусть проверят паспорта у всех приплывающих из Питера, найдут и задержат Федора Рыкачева. Запомнил?

Голомысов кивнул и тут же выскочил из номеров.

– Следующий пароходик в Кронштадт в шесть вечера, – сообщил Крутилину Яблочков.

Он недавно плавал туда по служебным делам и хорошо помнил расписание.

– Нет, ждать его не будем. Одолжим катер у речной полиции.

– Повезло нам, что ты сегодня пошел фрак покупать, – произнес Крутилин, когда, миновав застроенные судостроительными верфями берега Большой Невы, катер вышел в залив. – Пойди завтра, Обожженыша мы бы упустили.

Яблочков тяжко вздохнул. Его почему-то мучили дурные предчувствия.

– Что вздыхаешь? – спросил Крутилин.

– А вдруг у Обожженыша другой паспорт есть?

– Откуда? Он же не криминалист[51]. Сам посуди, если бы второй паспорт у него был, стал бы он Лупенцову переплачивать?

– Сами говорите, ловок.

– Ловок-то ловок, только с пароходика ему бежать некуда.

Рыкачев достал золотые часы, подаренные ему Пятибрюховым, кинул взгляд на стрелки. Пароходик швартовался к кронштадскому причалу точно по расписанию. И, значит, у него еще два часа на пограничные и таможенные формальности. И – «Прощай, немытая Россия»!

А это еще что такое? Кронштадтский причал был оцеплен городовыми. Интересно зачем? Матросы скинули трап. Самый нетерпеливый из пассажиров, немолодой одутловатый господин в берете, тут же на него вступил.

– Предъявите документы, – остановил его на сходе полицейский чин.

– Какие документы? У меня пароход через двадцать минут.

– Документы.

Одутловатый господин открыл чемодан прямо на сходнях, стал в нем рыться.

– Господа! Приготовьте паспорта! – громким криком известил пассажиров о проверке офицер.

– Зачем? – крикнули в ответ.

– Распоряжение сыскной полиции.

Натренированный торговыми комбинациями мозг Рыкачева тут же стал просчитывать причины проверки. Его ищут или нет? Хотелось бы надеяться, что нет, но вероятность розыска именно его, Рыкачева, была весьма велика. Его могли запомнить пассажиры поездов по дороге в Лигово и обратно. И в самом Лигове могли приметить дачники, по угодьям которых он уходил после пожара. Да, конечно, внешность с одеждой он с тех пор переменил, испугавшись, что, когда владелец дачи Юрлов опишет Крутилину длинные волосы, бороду, армяк, у того сразу всплывет в памяти Обожженыш, которого он видел накануне.

Как же они его вычислили? Неужели предал Архип, что стоит у Пятибрюхова на воротах? Зря он его попросил пересылать в нумера почту. А все потому, что ждал писем от Маруси, дочери купца второй гильдии Тверского. Черт дернул его в нее влюбиться, а самой Марусе неделю назад отправиться с матушкой на богомолье. Пишут теперь друг другу по два письма в день. Вернее, писали… Если полиция ищет именно его, Марусю придется забыть.

Как бы выяснить точнее?

Рыкачев, напустив на себя беззаботность, прошел на противоположную палубу. Со стороны залива тоже дежурили полицейские. Сидели в двух шлюпках, качавшихся в нескольких саженях от причалившего пароходика.

Федор прошел в каюту, посмотрел с печалью на свои чемоданы. Скорей всего, с ними придется попрощаться. Он открыл саквояж, достал самое важное – векселя на предъявителя, револьвер и удостоверение чиновника сыскной полиции. Покрутил в руках икону, которую вынес девять лет назад из пылавшей лавки. Но брать ее с собой не стал, а, поставив на стол, три раза перекрестился. Авось не сгинет икона. Раз на пожаре не сгорела, то и теперь спасется. И вернется к нему, к Федору, непременно вернется.

Напустив на лицо деловую озабоченность, вернулся к трапу:

– Посторонись, сыскная полиция, – закричал он и, расталкивая стоявших в очереди пассажиров, протиснулся вниз. – Чиновник для поручений сыскной полиции Яблочков, – сунул он в нос полицейскому офицеру (эх, жаль, не разбирается в чинах, как же к нему обратиться?) украденное удостоверение.

– Полицмейстер портового города Кронштадт капитан-лейтенант Кирсантьев, – козырнул ему офицер.

– Арсений Иванович, – протянул руку Рыкачев.

– Доминик Казимирович, – пожал ее Кирсантьев. – Мы получили телеграмму от Крутилина…

– Имейте в виду. Преступник… Как его…

– Рыкачев! Федор Рыкачев, – выпалил капитан-лейтенант.

– Очень опасен. Уже убил двоих.

Кирсантьев перекрестился:

– Вы прибыли нам в помощь?

– Нет, по другому делу. Далеко ли отсюда до плац-парадной площади?

– Буквально два шага. Ступайте вон туда…

Катер Речной полиции встречал на пристани капитан-лейтенант Кирсантьев. Уже по его лицу Иван Дмитриевич понял, что Рыкачева он не задержал.

– Полицмейстер…

– Крутилин, – оборвал его начальник сыскной. – Докладывайте.

– Нашли только его вещи. В каюте первого класса. Вероятно, Рыкачев еще по дороге спрыгнул с судна…

– Раскольников в городе много проживает?

– Четверо мужского пола, одна – женского. Купец Золотавин и его семья…

– Яблочков, навести-ка их…

– Яблочков? – переспросил Кирсантьев. – Ваша фамилия Яблочков? У вас что, и брат служит в сыскной?

– Это катастрофа. Полная катастрофа, – подытожил Крутилин, выслушав Кирсантьева.

– Скажите адрес Золотавиных, – попросил его бледный от злости и переживаний Арсений Иванович.

– Бесполезно, – махнул рукой Крутилин. – Рыкачев снова нам доказал, что умен. К Золотавиным он за помощью не пойдет. Потому что знает: у них будем искать в первую очередь.

– И где его искать?

– Боюсь, что уже нигде. Федька давно покинул Кронштадт. Видел, сколько туда-сюда, в Петербург и обратно, лихтеров[52]снует с грузом? На одной из них он и уплыл.

5 июня 1871 года, суббота

Открыв за завтраком свежий номер «Ведомостей», Крутилин увидел аршинный заголовок «В Кронштадте задержан убийца Гневышевых». Далее уже мелким текстом сообщалось, что вчера доблестная сыскная полиция задержала некоего Федора Рыкачева. Иван Дмитриевич выругался и, не притронувшись к еде, помчался в сыскное.

Голомысов! Вот ведь гадина! Оказывается, это он сообщает «бутербродникам» сведения из сыскной. Однако с Рыкачевым он поторопился. Про то, что Обожженыш скрылся, Голомысов вчера так и не узнал, слишком поздно Крутилин с Яблочковым вернулись из Кронштадта, на Большой Морской никого из агентов уже не оказалось.

Однако расправиться с предателем по горячим следам не удалось – в приемной Крутилина ждал порученец от обер-полицмейстера, который густым басом произнес:

– Его высокопревосходительство ждут-с! Срочно-с!

– Поздравляю! Молодцы! – Треплов от радости оторвал зад от кресла и протянул Крутилину руку. – Жаль, конечно, что узнаю столь важные новости из газет. Однако на сей раз прощаю. Докладывайте быстрей. С минуты на минуту Государь прочтет газету и обязательно вызовет за подробностями!

– Даже не знаю, с чего начать…

– Начните с главного.

– Газеты врут.

– Что значит врут?

– Мы действительно вычислили преступника, но задержать не сумели. Обманув кронштадтскую полицию, Рыкачев скрылся.

– Но раз виноваты кронштадцы, им и отвечать[53].

– Боюсь, что нам. То есть мне, ваше высокопревосходительство. Рыкачев воспользовался украденным у моего чиновника документом, предъявил его вместо паспорта кронштадтскому полицмейстеру, тот поверил и отпустил его.

– Какой позор! Что еще за ротозей, который утратил документ?

– Чиновник для поручений Яблочков.

– Немедленно исключить из службы[54]!

– Ваше высокопревосходительство, во время кражи Яблочков находился в бессознательном состоянии, Рыкачев его оглушил.

– Это Яблочкова не оправдывает. Полк, потерявший знамя, подлежит расформированию. Полицейский, утративший жетон или документ, должен быть изгнан c позором.

– Голомысов, – окликнул агента Крутилин, войдя в сыскное.

– Добрый день, Иван Дмитриевич, – подошел он к нему.

Тот вместо приветствия ударил его в живот.

– Больше чтоб я тебя здесь не видел[55].

– За что? – прошептал Голомысов.

Крутилин громко, чтобы слышали все, объявил:

– Сведения «бутербродникам» сообщаю только я.

– Я никому… Только Фрелиху, – стал оправдываться Голомысов. – Он за старшего оставался.

Фрелих вжался в стул. Крутилин, посмотрев на него, скомандовал словно собаке:

– За мной!

Закрыв за собой дверь начальственного кабинета, Фрелих упал на колени, подполз к Ивану Дмитриевичу и принялся лобзать тому штиблеты:

– Умоляю, ваше высокоблагородие, я уверен был, что гада задержите. Куда ему с пароходика-то деваться? Прошу, не выгоняйте, бес попутал. Все из-за деток…

Попадись он Крутилину до доклада обер-полицмейстеру, ни за что бы не простил. Но потерять за одно утро два самых ценных кадра Иван Дмитриевич просто не мог:

– Если еще раз…

Фрелих тут же вскочил и прижал руку к сердцу:

– Никогда больше. За версту буду «бутербродников» обходить.

– Позови Яблочкова.

– Сию секунду.