Помоги проекту - поделись книгой:
ЖЕНЩИНА В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
Эпизоды борьбы на Северном Кавказе в 1917–1920 гг.
М. Шейко
В ЗАСТЕНКЕ У БЕЛЫХ
Арестовывать меня, слабую женщину, пришли шесть вооруженных человек. Я как раз приехала с огорода. Было нас на одной подводе шесть женщин: мать моя, три снохи, сестра и я — шестая. Мы подъехали к дому, въехали во двор. Белые меня и в комнату не пустили, а приказали следовать за ними. Меньшая дочь бежала следом за мной и плакала, просила ее взять, но белые наставили винтовки на семью и стали кричать: «Разойдись, будем стрелять!» Дочь отвечала: «Хоть убейте, но я пойду за мамой».
Когда меня привели в штаб, там сидели четыре офицера, в погонах, все на них блестит. Конвоиры доложили офицерам о моем приводе. Спросили, как моя фамилия. Меня отвели и посадили в тюрьму. Ко мне привели Соколову Татьяну и Гулаеву. Мы сидели месяц.
Белые в боях потерпели поражение. И вот утром нас начали пороть. Меня разложили вниз лицом, один сидел на голове, а другой сидел на ногах. Чеченцы бить отказались, заявив, что они не могут пить крестьянскую кровь. Их избили и выгнали. Три белых казака взяли плети и начали меня сечь в три плети. По левую сторону сидели офицеры и полковник — всего человек восемь. Когда били, я стонала. Они смеялись. Я начала просить: «Убейте меня, но не мучайте». Но они опять громко издевательски смеялись и говорили: «Мы тебя проучим, как быть комиссаршей. Закажи всем комиссаршам, что будет всем то, что тебе, миленькая». Когда кончили сечь, я встать не могла. Казак ударил через голову по лицу два раза плетью. Все пропиталось кровью. Висели клочья кожи и мяса. Меня бросили в тюрьму, прямо на земляной пол, расстелив шубу. Из ран сочилась кровь, и я без перевязки лежала, без движения четыре дня. Вся на мне одежда пропиталась кровью, ссохлась на мне кровь, кусками застыла. Когда меня бросили в помещение, у меня был сильный жар. Речь отнялась, губы запеклись кровью и ссохлись, я рукой подзывала патрульного. Он украдкой давал мне пить воду, я выпила полведра холодной воды. Мой племянник был мобилизован белыми и стоил на часах. Моя мама пробралась к нему и известила, что тетя, сеченая, лежит и умирает. Племянник попросил полковника, чтобы избитую, умирающую тетку разрешили взять домой и дома ее похоронить. Маме дали пропуск на мое освобождение для похорон меня. Мама выпросила дроги, и меня кинули на подводу, почти мертвую, как полено, ноги болтались. Мать меня привезла к себе домой. За подводой шли два патрульных с винтовками. Дома сбежались все родные, знакомые и соседи. Народу пришло меня хоронить много — полон двор, и в хате полно. Но я не умерла.
Восемь дней я была без сознания. Платье, окровавленное, сняли с кожей и мясом, — тогда почувствовала сильную слабость и боль и попросила чаю. На десятый день ужасные боли, лежать было нельзя, и меня под руками, под грудью и за ноги подвесили полотенцами холщовыми, и я висела на полотенцах. Из аптеки лекарств не давали.
Меня лечили своими средствами. Достали чистого льняного масла, украдкой приносили картофельной муки и серной присыпки. Этим лекарством меня лечили, пока раны стали заживать.
На полотенцах я была подвешена вниз лицом целый месяц. Я понемногу стала выздоравливать и потихоньку ходить по комнате. Пришел ко мне патрульный и сообщил, что нас будут высылать в Красноводск за Каспийское море. Я решила бежать. Часов в семь утра я скрылась через зады, захватив кусочек хлеба. Не знали даже и родные и дети, где я находилась. Я была босая, раздетая, в ситцевом платке. Когда я уходила, мать со двора погнала телят на выгон, а патрульный остался стоять у ворот на посту. Ко двору прискакали верхами на лошадях казаки… Стали у часового спрашивать, а где же жена Шейко. Патрульный им ответил, оправдываясь перед офицером, что когда он пришел, то ее не было дома — она ушла на базар, и он ее дожидается.
Долго ожидали казаки вместе с патрульным и, не дождавшись, оставили второго патрульного, а сами галопом поскакали меня разыскивать на базар. На базаре налетели на одну женщину, сходную со мной, и чуть-чуть не задушили ее лошадьми. Она аж упала от испуга. Казаки ей закричали: «Стой, руки вверх!»
Спрашивали и искали меня по базару три часа. Но соседи отвечали: «Мы не бачили, що ходэ по базарю, а дэ вона сичас не знаемо». Кто-то сказал, что она ушла до Кумы. Они галопом полетели и до Кумы, перепугали всех детей и соседей до смерти. У нашего дома поставили двух патрульных: одного у ворот, второго — в задах. На второй день маму забрали рано утром в штаб на допрос. Мать заявила — ушла на базар, а куда вы ее дели, я не знаю. Мать оставили в залог за меня. Она просится отпустить ее домой, но ее не отпускают.
Одного патрульного послали с подводой за детьми. Детей трое. Все три девочки: одной десять лет, другой шесть лет и младшей три года. Надя, дочь десяти лет, закрыв дверь на замок, взяла маленьких сестренок за ручки и повела их канавой, по которой протекала вода. Детям навстречу вышли три соседки и дали им по яичку вареному и стали ругать патрульного: «Ты — свой человек, как тебе не стыдно, у этих детей нет ни отца, ни матери, они и так голодают, а вы совсем хотите погубить малюток, невинных ни в чем». Патрульный девочку все подманивал: «Поедем с нами, там хорошо, много конфет». Но девочка ответила: «Я никуда не поеду, пока не придет бабушка». Дети ушли на край села в сады. Залезли в курник и там уснули и спали целую ночь. Бабушку ночью выпустили. Она пришла домой, видит — дверь заперта и детей нигде нет. Все соседи и бабушка бросились искать детей, но их не нашли. Мужнина сестра, приехав в сад утром, услышала в курнике детский кашель. Испугалась, позвала соседку и вдвоем подошли к курнику. Старшая девочка у входа в курник сидела на корточках, обняв за шею своих сестренок. Все застыли, посинев от холода. Ночь была холодная, дул сильный ветер. Когда детей стали звать в комнату, то они так были перепуганы, что своих родных даже боялись и со слезами говорили, что мы не вылезем, а то нас заберут. Сообщили бабушке, та пришла и забрала их домой.
Бабушка, моя мама, найдя моих детей, стала разыскивать и меня, пропавшую без вести. Недели через две я пришла ночью. Около двора с двух сторон стояли и охраняли часовые. Но я зашла третьим ходом — через открытую дверь коридорчика. После этого я скрывалась уже больше года, и родные знали мое местонахождение, снабжали меня провизией. Приходилось ночевать по канавам, в бурьяне и под валом. Когда бежала первый раз, то, через вал перескакивая и перелезая через сарай, я разорвала юбку, перескочила через яму в человека ростом, где была картошка; через яму-то я перескочила и попала в засыпанную старую копань, т. е. колодезь. В колодце я подлезла под стенку обваленной земли, легла и колючками прикрылась, чтобы меня было незаметно. Сижу я в копани, как заяц, попавшийся в капкан. На второй день моя мама в сеннике сгребала солому и заливалась слезами. Услышав плач родной матери, я кашлянула. Мама с помощью дяди меня вытащила. Я в ссылку и не попала, скрывалась, пока пришла из Астрахани Красная армия. Не удалось белым меня угробить.
И по настоящий момент я жива. Воспитала этих троих дочерей и выдала всех замуж. Дочери уже имеют по нескольку детей. Старшая дочь, что в курнике спасалась, в настоящий момент тоже коммунистка.
Т. Соколова
ПО ЭТАПУ
Я, Татьяна Романовна Соколова (девичья фамилия — Таранова), родилась в тысяча восемьсот девяносто шестом году в селе Урожайное Левокумского района. Отец — крестьянин, бедняк. В тысяча девятьсот тринадцатом году я вышла замуж за Соколова Иосифа Леонтьевича. Муж — бедняцкой крестьянской семьи. В восемнадцатом году моего мужа в Урожайном общее собрание избрало делегатом на уездный съезд советов в город Святой крест. Там мужа избрали военным комиссаром. У меня на руках осталось трое детей, из которых самому старшему было пять лет.
Когда наступали белые, был сильный бой. Беспрерывно трещали пулеметы. Красные отступали на Величаевку. С мужьями отступали жены и дети — кто на подводах, а кто пешком. Едва успели захватить кусок хлеба. Бежали рядом с подводами, детей несли на себе. Это было на пасху, на первый день. Мы шли садами, а в селе уже был бой.
Первый натиск белых был отбит, и все беженцы вернулись по своим домам.
Однажды зимней ночью вся наша семья была дома в сборе. Мы уже все спали. Вдруг пришел сосед и сообщил о том, что нас сейчас придут грабить. Эти грабители — человек десять — были у него на квартире, его уже ограбили и изнасиловали сестру, девушку семнадцати лет, и братову жену. Минут через пятнадцать пришли к нам три человека, пьяные. Двое стали стучать в окна и двери, а третьего послали принести бомбы. В это время муж в одном нижнем белье из постели выскочил в окно и убежал по селу в сады, отстреливаясь из браунинга. Они его догоняли и тоже стреляли по нем, преследуя его. Когда муж скрылся, то они все трое вернулись ко мне, взломали дверь и ворвались в комнату. Они допытывались, где муж, кто такой: муж, наставляя мне в рот наган, и поставили прямо в комнате к стенке, а дети — трое маленьких — кричали на печке. Надо мной издевались, насиловали и ушли, ограбив домашние вещи.
Наутро я перебралась к родителям, оставив свою хату на произвол судьбы. Эти бандиты утром рыскали по всем дворам, расспрашивали, где я, но меня соседи и родители скрыли.
Муж скрывался в соседних селениях. После приходил к родным и жил в камышах. Он ночью пробирался из камышей домой за провизией. За нашей квартирой была усиленная слежка. Но мужу всегда удачно удавалось набирать провизию и уходить благополучно в камыши. Только муж уйдет, являются белые, и каждый раз были издевательства, и всегда допытывались, где мой муж. За провизией они ходили вдвоем с товарищем Шейко. Муж, оглядываясь по сторонам, осторожно прокрадывается в дом, а товарищ Шейко остается на часах в канаве для того, чтобы дать сигнал о грозящей опасности.
Весной как-то меня встретил брат и сказал мне, чтобы я спряталась у него. Но я брата не послушала и пошла домой. Здесь меня белые арестовали и повели в тюрьму. Тюрьма была с решетками железными на окнах, на дверях большой замок, помещение холодное с деревянными холодными нарами. Ходил и охранял часовой. Я была не одна, была здесь жена Шейко — Матрена — и еще погибшего комиссара Гулаева жена.
Товарищ Гулаева была беременна на восьмом месяце. Нас заперли в одном помещении. На второй день привезли душ двадцать мужчин и рядом, в другой комнате, их посадили.
Первых секли плетьми мужчин. Давали по сто, семьдесят пять и пятьдесят плетей. На третий день в воскресенье люди идут из церкви, а меня и Шейчиху секут плетьми и допрашивают, где наши мужья. На один день секли три раза, по пятьдесят плетей каждый раз. Гулаева от испуга и от издевательства преждевременно родила двоих детей — и оба мертвые. В тюрьме мы лежали, посеченные, на голых нарах. От порки сильно болело тело, и ноги, до колен изорванные от плетей в куски, сочились кровью.
К нам никого не допускали, даже и воды промочить засохшие губы не давали. Потом наши матери стали хлопотать и взяли нас на поруки и за это офицерам возили масло сливочное, молоко, кур, гусей и т. д. Через несколько дней нас отпустили. Нас забрали родные. Дома я лежала без движения целый месяц. Раны загноились, врачей не было, лечили своими средствами. Полные ведра навезут желтой глины и деревянной калмыцкой чашечкой набирают из ведра и заливают мои раны. От сильного жара глина запекалась, ее мама выковыривала и заливала свежей, холодной, сырой водой, разведенной с глиной. После этого лечения мне становилось легче. Немного оправившись, я стала подыматься и ходила на костылях. Вскоре меня вновь арестовали и с тремя детьми отправили в Святой крест. Везли нас под конвоем вооруженных казаков. По дороге завозили в каждое село, в тюрьму, где менялась стража. Стража была верховая, на лошадях, и вооружена до зубов бомбами.
На третий день мы с трудом добрались до Святого креста. Здесь под стражей мы находились две недели.
Из Святого креста меня с детьми решили отправить в ссылку — в Красноводск через Порт-Петровск. Мне надо было ожидать остальных семь семей из Урожайного. Родные путешествовали на подводах за нами следом, но не подавали вида, что они сопровождают нас. В Святом кресте родные на окраине города остановились у знакомых и через них нам передавали передачу. Девочка лет двенадцати-тринадцати, Вера, неотступно всегда была дозорным посыльным. Приносила передачу, привезенную родными. Из Святого креста три семьи были отправлены обратно, а нас, четыре семьи, повезли дальше. Под конвоем нас пригнали на вокзал, погрузили в товарные вагоны и под стражей отправили в ссылку. На каждой станции наш вагон отцепляли и толкали все взад и вперед, толчки были такие ужасные, что на ногах в вагоне нельзя было стоять — все валились от толчков. Вагон трещал, люди стонали, дети плакали. На восьмой день нас, наконец-то, привезли в Порт-Петровск. Но нам эти восемь дней показались целым столетием. Сеченые раны ноют, слезы обиды подступают к горлу и душат. В Порт-Петровске сгрузили и под стражей отправили в город. Нужно было подыматься в гору. Нас пригнали в двухэтажный дом и поместили четыре семьи в одну комнату. Святокрестовские конвоиры нас сдали в Порт-Петровске белогвардейским раненым солдатам, которые находились в том же доме. Нас собирались отправить в Красноводск. На второй день к нам пришел один в офицерской форме и потребовал от нас все наши документы, посмотрел их и сжег, а нам сказал: «Вы, пока не поздно, собирайтесь и удирайте отсюда». Мы его спросили, как же нам уйти, если мы под стражей. Он ответил: «Я вас научу, как отсюда выйти. — И начал инструктировать: — Собирайте вещи и уходите не на вокзал, а на берег моря». В это время вокруг Дербента шли бои. «Офицер» нас предупредил, что если спросят, кто мы такие, то скажите, что вы — беженцы из Дербента. Из Красноводска белые привозили очень много раненых. Когда на пристани с пароходов сгружали раненых, то мы уже с детьми и с вещами были тоже на берегу Каспийского моря, под открытым небом. Море бушевало, свистел ветер. Тот же офицер подошел опять к нам и говорит: «Ну, как вы ушли? Счастье ваше, что в Красноводске сейчас идет бой, а то были бы вы туда отправлены. А сейчас вы сдавайте свои вещи в багаж только не до той станции, где вам надо сходить, а на полпути».
Мы послушали этого человека в офицерской форме. Сказав это, он скрылся. Наутро мы уже как беженцы погрузились в вагон и вместе с настоящими беженцами из Дербента отправились в Моздок. Не доезжая до Моздока, мы узнали, что нас ищут по всем вагонам. Нас разыскивали, указывая приметы, но не нашли. Подъезжая к Моздоку, когда поезд пассажирский шел тихо, из вагона выскочили женщины, принимая на ходу и налету наших детей, выбрасываемых из вагона. Матери детей передавали из рук в руки и оставляли их под полотном железной дороги. Потом мы пошли на вокзал пешком. Этим приемам нас научил офицер. Мы в здание не пошли, а расположились на платформе, в конце вокзала. С вагонов начали всех выбрасывать, проверять документы — все искали нас. Ночь была темная. Нас разыскивали, освещая фонарем каждого пассажира и рассматривая у всех документы. Подходили и к нам, но мы прикинулись спящими. Один из них настаивал разбудить нас и проверить документы, но кто-то сказал, что эти люди спали еще здесь до прихода этого поезда. Когда ушли от нас, мы начали перебираться за вокзал. Мы остановились за вокзальным сараем. Две женщины пошли разыскивать знакомых. До рассвета мы уже были в городе на квартире у знакомых. Здесь мы находились два дня.
На третий день во время базара мы наняли две подводы. Уложились и тронулись в путь. Дорога была — сколько ни окинь глазом — везде степь широкая и раздольная. Мы выехали утром рано и в село Степное приехали часов в двенадцать ночи. Наши подводчики нас привезли к себе на квартиру. Утром отправили одну женщину в Урожайное сообщить о том, что мы из ссылки бежали, пусть нам на помощь высылают подводы. В Степном мы поселились в большой землянке без крыши, без окон и без дверей, внутри росли высокая лебеда и бурьян. Мы этот бурьян вырвали, настелили его вместо постели и уложили детей. Мне пришлось голодать дня четыре. Я посылала своего сына Ивана (в настоящее время комсомолец) ходить и просить пропитание. Приходилось и самой ходить и собирать. Сын и я приносили хлеб и арбузы, и этим сбором питались четыре человека: трое детей и я — мать.
В Урожайном узнали о нашем побеге. За нами приехали на двух подводах. Лошадей гнали быстро, чтобы скорее спасти бежавших и замести следы.
Из Степного мы пробирались глухой степью через татарские аулы. Ехали не по дороге, а напрямик, по высокому бурьяну. Нас приняли урожайненские камыши, где мы и поселились после бегства из ссылки. В камышах были раскинуты шатры, калмыцкие кибитки, и мы с детьми поместились в кибитках на жительство. Кругом нас стояли часовые красных партизан-камышанцев. Мы были на острове — кругом камыш, вода прилегающих озер Прикаспийской низменности, река Кума. Так и жили мы, бежавшие из ссылки, и еще семей шестьдесят, тоже скрывавшихся в камышах от белых палачей.
Мы стирали партизанам белье, пекли хлеб, ухаживали за ранеными. Наш остров белые со всех сторон осаждали. По нас стреляли из пулеметов, гремели и рвались снаряды, ухая и со стоном взрывая и разбрасывая землю по сторонам. Камышанцы во время боя забрали белогвардейский обоз с медицинскими принадлежностями и двух фельдшеров. Много было провизии, винтовок, патронов и пулеметов. Бои были ужасные. Погибло очень много красных и белых. Фельдшеры сами остались оказывать помощь раненым, а возчиков отпустили по домам, провизию и медикаменты забрали. Последний бой был в Величаевке. Были взяты в плен десять человек казаков и величаевский урядник. Урядник согласился остаться с нами, а казаков темной ночью вывезли с острова на лодках на берег озера и пустили их вольно, кто куда хочет. Оставшийся урядник сперва был помощником повара, а потом его поставили на пост в ночное время. Он ночью, взяв лодку и человека с собой, убежал к белым в Величаевку. И расположение красных на острове выдал белым. После его побега на второй день с утра начали белые посылать нам снаряд за снарядом, пулемет косил перекрестным огнем. Белогвардейский офицер, урожайненский, хотел красных камышанцев разбить и забрать в плен за несколько минут. Но не он красных забрал, а попал сам к красным в плен, его красные повесили на его же вышке, с которой он вел наблюдение.
Бои шли три дня. На третий день партизаны были разбиты. Партизанская кавалерия камышанцев была в разъезде. В этот момент нас и разбили. Партизанская пехота была в окопах. Из окопов хотел выглянуть командир — посмотреть, с какой стороны рвутся снаряды. Его ударило снарядом прямо в грудь. Начался рукопашный бой. Падали люди убитыми и ранеными прямо в озеро, в воду. Была зима, трупы убитых падали и шли под лед. Матери с детьми и раненые, какие могли двигаться, пошли по льду, но лед не выдержал, провалился — люди лезли вброд по воде, женщины несли на себе малюток-детей. Партизанский разбитый отряд разделился на несколько групп, и отступали в разные стороны: кто на Величаевку, а кто на Урожайное. На этом же острове во время боя в камышах осталась младшая сестра с детьми комиссара Мосиенко. А один ребенок — мальчик десяти лет — пошел со иной. Она оставила детей в камышах и пришла в партизанский штаб за хлебом, а дети во время боя голодали. Когда она пришла в штаб, то там уже были белые и ее забрали в плен, а две девочки — восьми и шести лет — остались на острове на произвол судьбы.
За детьми наблюдал раненый партизан. Он один видел мучительную гибель умирающих детей от холода и голода.
Дети звали на помощь. Старшая девочка рвала пикульки молодого камыша, сама ела и давала младшей сестренке. Эти дети так и погибли в этих камышах, на острове, от голодной и холодной смерти. А раненый, по прозвищу Бурука, скрылся вброд по воде. А мы с детьми тоже пробирались вброд, по горло в воде. По нас строчил пулемет, пели и визжали пули, дул ветер с гололедкой нам навстречу.
Мм с детьми подходили к белогвардейской цепи. Кое-кого задержали, но я с детьми другой стороной по тропинке прошла незамеченной. В Урожайном встретила меня мать и забрала моего ребенка. А я пошла через зады, через плетни и через заборы, прячась по сараям и конюшням, дошла до сестры и там скрывалась две ночи.
Отца дома не было, он с подводой был мобилизован в Левокумку и в эту же ночь приехал домой. Быкам не дали и отдохнуть, насыпали зерна и мякины в мешки, пропуск на мельницу был уже мамой приготовлен. Меня положили на дно фургона, а сверху обложили мешками и отправились якобы на мельницу. Меня отвезли к родным в село Правокумск (Солонцы). А дети мои остались у родителей. В Правокумске я скрывалась с неделю, а потом попалась в руки урядника этого села. Уряднику было донесено, и меня пришли и забрали со словами: «Ага, это самая камышанка!» У урядника я попросилась на двор, он дал конвоира, и я пошла. Я попросила конвоира остановиться и подождать, уверив его в том, что я сейчас вернусь. Сияв с себя пальто, я отдала его конвоиру подержать. Но я не в уборную шла, а перелезла через плетень и уползла ползком по канаве, по бурьяну, и выползла на могилки. На могилках была для мертвеца выкопана яма. В эту яму я влезла и сидела до ночи. Когда стемнело, я вылезла и, разыскав других знакомых, у них скрывалась. Скрывалась до последних дней. В это время вся генеральская белогвардейская свора наступала на Урожайное. Из Астрахани стали наступать красные. От натиска Красной армия белые отступали, бросаясь в бегство. Красные заняли Правокумское, мои родные приехали и забрали меня домой. За эти скитания очень много пришлось перенести всяких невзгод. Когда первый раз арестовали меня, но еще не секли, несколько раз ставили к стенке расстреливать, выводили к виселице, все допрашивали, где мой муж. А секли нас плетьми — кожей с проволокой. Сестра, которая была с детьми комиссара и которая попала в плен к белым на острове, умерла ужасной смертью. Ее привели под конвоем в Урожайное, вывели на большую площадь, поставили и стреляли, брали на испуг, а потом завели в школу и стали казнить. Отрезали ей обе груди, отрезали пальцы, нос отрезали, уши, выкололи глаза, а после уже срубили голову.
Во время мытарства дети мои были спасены. Это стоило больших трудностей. В то время как меня с мешками отправили на мельницу к родным, налетели белые. Дети мои оставались у родных. Белые искали меня, «комиссарову жену», а бабушка, т. е. мамаша моя, выхватила моего сына из люльки и, сидя на кровати, спрятала в холщовую длинную сорочку, закутав его и спрятав между ног. А больших позакидали подушками. Прятали и под кадушки, и в кадушки, и в подвал, а белым отвечали — не знаем, где жена и комиссар, мы за ними не ходили. Облавы производились днем и ночью. Все охотились поймать и истребить нас, но им не удалось.
После всего этого один сынишка умер. А сын Иван в настоящее время комсомолец, дочь вышла замуж за летчика, а муж мой — заместитель председателя исполкома города Буденновска.
С. Калабекова
ПЕРЕЖИТОЕ
Я по национальности — армянка. Родилась я в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в городе Святой крест, беднячка. Муж был в чрезвычайной комиссии. Во время контрреволюционного восстания муж отступил в два часа ночи. Я осталась с детьми, двумя девочками — шести и восьми лет.
Мы ночью с квартиры скрылись к родителям мужа и жили там в амбарчике, в закроме. Было это летом, стояла хорошая погода. На другой день я и мать мужа с детьми пошли посмотреть нашу квартиру. Не дойдя до квартиры, увидали, что по главной улице едут верховые с саблями наголо. Подскочив к нам, спросили, где здесь живут Калабеков и Прима. Мы ответили, что не знаем, и вернулись обратно.
В городе начались расстрелы. Расстреляли товарища Григорца. К нам на квартиру пришли двадцать пять человек, взломали штыками дверь и сделали обыск. Ничего не нашли.
В два часа дня после обыска потребовали семью, обещали поднять всех на штыки. Но соседи стали заступаться. Я в то время, как и сейчас, работала в аптеке кассиршей. За мной пошли в аптеку и, не найдя меня, пришли туда, где я скрывалась. Я была в закроме с детьми. Я, обняв детей, прижалась в темном углу. Мать стала меня звать. Когда я вышла, то трое вооруженных людей, с глазами, налитыми кровью, стали грубо меня спрашивать, где муж. Я ответила, что не знаю. Они стали придираться ко мне.
Скоро белых выгнали, но не надолго. В девятнадцатом году они вновь пришли. Муж зимой отступил с красными. Он был комендантом города. В городе уже была белая разведка. Муж постучал в калитку. Я вышла. Муж сидел на оседланной лошади, вооружен. Он, попрощавшись со иной, сказал: «Смотри, скрывайся и береги детей». Я тринадцать дней скрывалась. Старшая дочка скрывалась у сестры, а я с маленькой девочкой — у знакомых. Туда пришли четыре человека белых: начальник контрразведки, помощник и двое вооруженных. Мне сказали: «Вы арестованы и через час будете расстреляны». Я ответила грубо: «Ну, расстреливайте хоть сию минуту». Начали меня спрашивать, где муж, в какую сторону отступил.
На этой квартире произвели обыск, все перевернули, но, не найдя ничего, они приказали мне проститься с ребенком. Меня повели в дом смертников. Мои родители начали у генерала просить, чтобы меня не расстреливали.
Меня привели и заперли в конурку, а сами пошли в толпу, которая шумела на улице. Через час привели красноармейца и втолкнули его ко мне, заперли и поставили часового
Стали допрашивать красноармейца. Он им ответил:
Красноармейца била лихорадка, его спросили: «Чего дрожишь, тебе холодно?» Он ответил: «Да». — «Ну, мы тебя сейчас нагреем».
Помощник начальника послал казака — иди, принеси шашки. Я в это время попросилась выйти в другую комнату. Красноармейца раздели, под руки подвесили и стали его саблей сечь. Красноармеец стиснул зубы и стонал. Его порубили на мелкие части. Приказали раздеться и мне. Начальник увидел, что я вышла в другую комнату, стал кричать, почему я не раздеваюсь. Помощник ответил, что это он разрешил. Меня хотели казнить тоже здесь, но я попросила: «Дайте мне сразу пулю». Меня перед смертью заставили признаваться, где все лежит. Я раздеваюсь и рассказываю: ребенка старшего оставила у сестры, а младшая, вы сами видели, где осталась, распростившись со мной. Шинель висит за дверями. Белье в сундуке, все остальное в комнате. Я с одной ноги не успела расшнуровать сапожок — прибежали шесть человек офицеров. Стучат в дверь: «Здесь Калабекова?» Им отвечают: «Она уже казнена смертной казнью».
Офицеры приказали палачам удалиться, меня голую заперли, а сами ушли, поставив часового. Совещались полтора часа. Я в холодном помещений в одной сорочке без рукавов, с сапожком на одной ноге, ждала. Холода не чувствовала — меня обдавало жаром. Пришел помощник и говорит: «Мы спасли вашу жизнь». Похлопав меня по плечу рукой, приказал одеваться. Я накинула на себя платье, одну галошу обула, а сапожок с левой ноги держала в руках. Он меня вывел на улицу, без сознания. Я забыла, куда и в какую сторону мне идти, не помню, где я нахожусь. Ко мне прибежал сосед с нашей улицы и удивленно спросил: «Сарра Макаровна, ты живая? За тебя вся улица поднялась». Я шла, а сосед — следом, пришла на ту квартиру, откуда взяли. Все расплакались; увидела меня дочь стала меня со слезами обнимать и целовать. Я легла в постель, часа два лежала без сознания.
Часов в семь-восемь вечера пришел один без оружия и стал меня звать к начальнику. Когда я пришла, то они были у отца мужа, и все были пьяные, непьяным был один помощник. Меня ввели к начальнику в комнату. Начальник наставил на меня наган и стал требовать сто рублей. Он был пьян. Я, взяв у родственников деньги, принесла и отдала ему. Деньги он стал швырять и приказал мне раздеваться. Он был в черкеске, среднего роста, усатый, рыжий. Я разделась. Он меня заставил снять свои сапоги. Мне невестка по-армянски сказала, что помощник велел уложить начальника в постель, укрыть одеялом. Я была раздетая. Накинув что-то на себя, босая, по снегу выскочила из дома. Добежала до соседей, а у них замок на двери, другие не пустили, сказали, что у них казаки — нельзя. Я бежала вдоль высокой стены забора, а в меня стали стрелять из нагана. С трудом перелезла через забор и по чужому двору перебежала на другую улицу. Во дворе в хате тоже казаки пьянствовали. Я, согнувшись, почти без памяти, пришла к беднякам. У них полная землянка больных тифом. У меня руки и ноги одеревенели. Меня оттирали снегом и уложили рядом с больными. Окна позакрывали. Когда я убежала, начальник поднял стрельбу, стал к родным придираться. На стрельбу пришли офицеры. Офицеры ночью меня искали, не нашли, а днем меня нашли. Начали допрашивать. На квартире у нас все забрали, а в комнате все время жили казаки. Целый год в комнате стоял пулемет. Генерал в штабе с меня взял подписку, и взяли меня под надзор. У нас каждую ночь в два часа ночи делали обыск.
В двадцатом году офицер Бологаев все грозил, что он при отступлении уничтожит всю мою семью. Когда услышали, что Калабеков наступает с красными на Святой крест, мне с детьми пришлось в подвале жить две недели. Подвал был холодный, громадный, и мать мне носила туда пищу. Уже все было занято красными. Красные вступили в город утром, а вечером ушли на Покойную и там на горе окопались, заняв позицию. Дня три в городе власти не было, а белые с вокзала стреляли с бронепоезда.
Бои шли с переменным успехом. Надо было временно отступить. Все собрались в клубе. Подъехали подводы. Я оставила детей: одну у матери, а другую у сестры. Простившись с ними, мы отступили в Громки. В отступлении жили две недели. После наши заняли Святой крест, и мы вернулись домой.
Ф. Макушенкова
В КАМЫШАХ
Родилась я в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Отец был бедняк. Муж был в Красной гвардии. Пришли кадеты. Муж скрывался в камышах. Я с детьми, двумя мальчиками — один тринадцати лет, другому всего полгода — осталась дома. Тоже скрывалась, в скирде кизяков. Разобрала ее внутри и в этой дыре скрывалась. Кругом вся была заложена кизяками. Моя сестра всегда расставляла часовыми своих детей. Если тихо, то разберет отверстие в кизяках. Я вылезу, покормлю грудью ребенка и опять в свое логово.
Я сидела всегда, как заяц, начеку. Бывало так: только вылезу кормить ребенка, а по улице скачут белые с гиком, как звери. Бросаешь ребенка, и, в чем стоишь, приходилось убегать и прятаться в первое попавшееся прикрытие — под камыши, в снопы, в подвал. Целый месяц я так скрывалась. Меня искали белые днем и ночью. Дальше скрываться в селе не было возможности. Я бросила детей сестре и ушла в камыши. Вышла поздно вечером. Дошла до места — стоит кадетская застава. Я голову закутала большой шалью, согнулась, притворилась старухой. А была я высокой, полной, красивой женщиной. Меня кадеты-часовые спрашивают: «Куда, бабка, идешь?» Я отвечаю: «Мальчик повел поить лошадь, и вот все нет, я иду его искать». — «А пропуск есть?» У меня была на руке уздечка. Я показываю им: «Якый вам пропуск? Я иду хлопця с конем шукать». По садам добежала до реки Кумы, слышу лошадиный топот. Я спряталась в канаву. Едут белые, четыре человека, и держат винтовки наизготове. Белые проехали мимо меня. Я вылезла из чащи и по тропинке пошла к острову, одна. Подошла до озера. И кричу: «Епинда!» (Кличка мужа.) Отзыва нет. Я кричу снова. Слышу, муж кричит: «Ты кто?» — «Я Исмых. А ты?» — «Епинда». — «Если так, то давай лодку сюда». Подошла лодка с мужем. Он спрашивает меня, увидя на моей руке уздечку: «Почему же ты сама, без детей?» Я рассказала, как убежала, и села в лодку. Поехали на остров. По ту сторону ерика стоит партизанская застава — три человека с винтовками; спрашивают мужа: «Кого ты везешь?» — «Свою жинку». Часовые меня спрашивают: «Чего вы приехали?» Отвечаю: «Кадеты выкурили». Некоторых жен уже послали на ссылку. На заставе мы лодку оставили и пошли в камышанский штаб. Женщины-камышанки меня окружили, все спрашивали: «Как там дома?»
Я заболела тифом, болела три недели. Стала выздоравливать. Кадеты стали на камыши наступать. У нас, на острове, стали рваться снаряды. Там, в земле, были выкопаны землянки с маленьким окошечком. Наши все кричат: «Ура! Ура!» Озеро покрыто тоненьким льдом. Женщины к нам пришли вброд по озеру, добираясь к нашему штабу. По самую шею мокрые, дрожат. Мы начали раскладывать в землянках огонь и их обсушивать и обогревать. Только обсушили четырех женщин — идут еще семь человек, трое с грудными детьми. Нам сообщили: партизанский штаб уже разбит. После этого мы еще жили на острове один день. Затем мы, тридцать женщин, имея сорок пять детей, решили идти в село ночью. Нас наши мужчины и часовые не пускают. Бабы поскладали всю одежду на пять подвод и пошли бродом. Вода до грудей доходила. Наши мужчины ужасаются: «Куда вы идете, все равно умирать одни раз». Мы не слушаем их. Пошли вброд гуськом, один другому в затылок — плач детей, крик, шум от ледяной воды. Мы своих детей запугивали: «Молчите, а то кадюки постреляют». Так шли по воде четыре версты, вышли опять на сухой остров. Я шла больная по воде и отстала, выбившись из сил. Попросила меня бросить, но меня взяли под руки и привели в курень. Женщины уже разложили костры, среди куреня сушатся и греются. Меня начали обогревать. Я очень крепко уснула. Проснулась, когда уже почти все ушли, остались только семь женщин, шесть детей и один мужчина. Пошли мы по тропинке. Камыш, лес, кустарник, осока. Подошли к прорве, перелезли верхом по дрючкам, идем домой, опять подходим ко второй прорве. Там стоит кадетская застава. Часовые крикнули: «Стой, камышане, стрелять на месте будем!» Мы: «Стреляйте, нам все равно смерть». — «Ну, переходите на эту сторону, на сухое место». Мы перелезли через дрючки. Часовые женщин грубо обыскали и повели в село. Вели по дороге, по садам. Довели нас, мокрых, до села и приказали идти в крайние хаты и скрываться до ночи, в село не ходить. Мы пошли — кто куда. Я спряталась в канаву, сидела, дрожала, мокрая, до ночи. Ночью пошла домой, к матери родной. Свалилась в постель. Соседи белым заявили — пришла Жмыкова, камышанка. На второй день утром рано приехали к нам два всадника-белогвардейца. Послал их к нам мой родной дядя. Вошли в хату кадеты, нас было две сестры и мать-старушка семидесяти лет. «А где ваша камышанка?» Мать указала: «Вот, лежит больная». Он наставил винтовку на меня, спрашивая: «Говори, где твой муж, а то буду стрелять». Я: «Стреляй, мне все равно. Придет время — в вас будут стрелять». Кадет злится, молчит. Губастый, носатый, черный, морда большая. «Мы тебя заберем с детьми и отвезем за слободу, расстреляем». А потом: «Давай деньги». Мать-старушка стоит, плачет, вытирает слезы. Сынишка мой стоит и кричит: «Ой, мамо, мамо, що ж мы будем робыть, як нас повезуть расстреливать!» Я уговариваю сына: «Молчи, сынок, пусть стреляют. Им тоже не миновать этой кары». Кадет ко мне придирается с сердцем, аж подпрыгивает: «Тоби кажу, давай гроши». — «Грошей у мэнэ нэма». — «Ну, давай твое барахло». — «Мое барахло уже забрано». Кадет сердится: «Брешешь ты. Нам сказала женщина, твое барахло лежит у сестры». Сестра жила рядом. Кадеты пошли к ней. Забрали вещи в мешки и пришли опять ко мне. Опять стали придираться: «А ты казала, що забрано барахло, а мы нашли». Мне приказали одеваться: «Мы повезем тебя расстреливать». — «Если хотите, то стреляйте меня здесь». Во дворе лежала скирда кизяков. Этот, толстомордый, раскидал все кизяки, не нашел ничего, мать подошла к нему и говорит: «Что они тебе, кизяки, мешают?» Он рычит: «Уйди, все равно и тебя, старая ведьма, расстреляем». Вошел в хату и говорит: «Давай деньги, мы тебе отдадим твое барахло». — «Денег нет. Скорей стреляйте, не мучьте». В хату вошел мой сынишка. Толстомордый наставил на него наган и кричит: «Скажи, где деньги?» Сын: «Денег нет». — «Брешешь, а то бить буду плетью». Стал придираться к старухе. Залез к ней за пазуху, вытащил сто пятьдесят рублей денег. Забрал деньги и барахло. Я прошу: «Дайте мне хоть одно платье и платок, а то умру, и хоронить не в чем». Ничего они мне не дали. Стали они тут же делить награбленное. Таскают друг друга по комнате, вцепившись один за одну штанину, другой за другую. Но толстомордый все забрал и надел на себя.
Думала, не доживу до лучших времен. А теперь это проклятое прошлое только сном кажется.
М. Мелешко
КАКОЕ СЧАСТЬЕ, ЧТО ЭТО НЕ ПОВТОРИТСЯ
В конце восемнадцатого года, когда красные отступали, муж мой тоже с красными отступил на Астрахань через пески и буруны.
Я в это время осталась с четырьмя детьми, самому старшему было двенадцать лет. Я с детьми сидела в комнате. Двери и окна часов с десяти ночи были заперты.
Белые стали ломиться в дверь, разбили ее и ворвались. Стали меня спрашивать, где мой муж. Я отвечала, что уехал на мельницу. Белые грозили оружием, заставляли найти им женщин-большевичек. Но я отказалась, заявив им, что не знаю таких. Меня белые отвели в холодный сарай и там издевались.
Потом били плетьми. Натешившись, меня бросили полумертвую, но я пришла в себя и добралась ползком к детям. Дети все плакали, сидя на печке, звали маму. Все двери были раскрыты настежь.
Я уехала в село Урожайное. В Урожайном все время были бои. Белогвардейцы артиллерийским огнем бомбардировали красных камышанцев.
В камышах был брат мужа. Мой старший сынишка все ему носил харчи и белье. Белье надевали на него под спод и подвязывали, чтобы не было заметно. Если ловили того, кто камышанцам носил провизию, то его вешали около церкви.
Когда камышанцев разбили, в это время и мой сын был в камышах. Камышанцы отступили, и он тоже отступил. Были сильные морозы. Он не выдержал в пути, упал и замерз. Его нашли крестьяне, привезли и оттерли снегом. В настоящее время он коммунист, меньший — тоже коммунист, дочь — комсомолка.
Жить все время приходилось нелегально. Как-то в хату в Урожайном пришел вооруженный казак, а у ворот уже стояла подвода и десять человек верховых. Он мне сказал: «Собирайся с детьми и давай ключи». Я ключи им отдала, они все начали забирать и укладывать в подводу, привязали и корову к подводе, а меня с детьми под конвоем погнали в тюрьму. Восьмилетний мальчик убежал к соседу, маленькая девочка на руках прижалась к груди. У шестилетней девочки с ножки соскочил ботиночек и застрял в грязи, она мне говорит: «Мама, я потеряла ботиночек». Но конвоиры кричали: «Не разговаривай!» Ударив меня в спину прикладом и подталкивая девочку, подгоняли идти поскорее. Девочка, плача, шагала по грязи, одна ножка босая, спотыкалась, падала. Ночь была темная и холодная.
Пригнали в холодную хату к полковнику Иванову. Я сидела три дня. Потом все же отпустили. Когда на Урожайное наступали белые, то мы отступали за красными, на Величаевку. Соседи меня, больную тифом, взяли с собой. По нас строчили из пулеметов.
Беженцев была полна Величаевка. Меня завезли к каким-то людям. Я умирала, прижав девочку к груди. Кто-то стал мне ставить банки, и мне стало лучше. Мы в Величаевке были два дня. После вернулись обратно.
Второй раз мы отступили в Ребровку — двенадцать верст от Урожайного. В отступлении были три дня. Люди сидят около подвод. У лошадей постромки сняты, но хомуты и дышла наготове. Потом разведка донесла, что белых выгнали. Мы поехали обратно по домам. Когда Красная армия с Астрахани пришла в Урожайное, я с соседом вынесла булку хлеба с солью, и женщины с детьми бросились с радостью навстречу подъезжавшей кавалерии в красных башлыках. Это была красная разведка.
Муж тоже после приехал на неделю в гости. Я потом его провожала в город Святой крест, когда он отправился в свою часть в Баку. Проезжая мимо Мазайской экономии, он мне говорил: «Вот останусь живой, то, вернувшись, будем строить в экономии коммуну». В конце двадцатого года я добровольно записалась в коммуну. Муж еще не вернулся с фронта. Он пришел домой в двадцать третьем году. Я с детьми уже была коммунаркой в Мазайской экономии.
Это была очень большая экономия коммунаров. Было двадцать семейств, душ пятьдесят. В этой коммуне были исключительно семьи фронтовиков. Наши отцы-старики, мы, женщины и дети, инвалиды строили коммунальное хозяйство. Теперь наша коммуна перешла на колхозный строй. Все, что было, вспоминается как далекий кошмар. Какое счастье, что он не может повториться!
В. Матюшина
«ВОРОЖКА»
Я сама — Калужской губернии, Перемышленского уезда, крестьянка деревни Аграфеновка Курыницкой волости. До восемнадцатого года я жила в Тифлисе.
В восемнадцатом году седьмого февраля я приехала в город Святой крест Ставропольской губернии. Была у нас тогда Красная гвардия. Богачи селения Воронцово-Александрово стали организовывать свои белые отряды. Это происходило на моих глазах, около нашего двора. Стали они наступать на красных. Село большое, как город. Барыльников Алексей собрал народ, выгнал всех босиком. Они сразу на Гашунь наступили и выгнали красных. Стало как-то — ни красные, ни белые. Потом наши красные вновь пришли, и опять красные всех этих контрреволюционеров выгнали, богачи скрылись.
Держались мы до начала девятнадцатого года. Белые пришли к нам, аккурат было по-старому под самое крещенье. Тогда кубанские ко мне забежали, восемь человек, четвертого января по старому стилю. Я спрашиваю: «Как, ребятки?» Они говорят: «Плохо». Я их проводила пятого числа утром, нажарила котлет, дала сухарей. Только запомнила одного — Сережей звали.
Потом пришли к нам белые, утром рано шестого, на крещенье. Начали, конечно, перед церковью молиться богу. Богачи говорят: «Наши пришли, босяков выгнали». Посулили белые им ситцу дешевого дать сахару. Они молятся: «Вот наши пришли, сахар дают, чай». Я иду сзади с базара, говорю: «Хорошо, бабочки, мягко стелют, не пришлось бы жестко спать». Меня они звали московской, говорят: «Все вы такие».
Пробыли они немножко, до пасхи, обходились с миром. Тут под самую пасху начали они грабежами заниматься. Стали требовать хороших коней: не дадите — расстреляем.
За Прикумском были камыши. Человек двести партизан наших ушло туда, а восемнадцать остались в лесу. Мы, несколько человек, остались в деревне. Я в боях не участвовала — не могу оружием владеть. Решила помочь, чем сумею. Вперед всего взялась я ворожкой быть. Как человека нужда подтянет, он придет к ворожке гадать. Меня знали, и бабы шли ко мне. Не боялись.
Вижу, ко мне Бричка приходит со слезами. Я говорю: «Ты что?» — «Погадай мне». Я говорю ей: «Ворожка я замечательная. Знаю, что война, стало быть, знаю, как гадать». Говорю: «Бубновому королю предстояла смерть, но она от него отойдет». — «Миленькая, отойдет?» Я говорю: «Отойдет». Спрашиваю, в чем дело. «Да, знаешь, наших восемнадцать человек попало к белым, и ночью в расход будут пускать». Я говорю: «Ну как же, надо помочь, чтобы нам их выручить». Она: «Милочка, а как? Сейчас в лесу у нас есть восемнадцать человек партизан, но как я пойду? Тут меня все знают, спросят: куда идешь? И меня заберут». Я говорю: «Ну, ты мне расскажи, и я уж пойду».
Я оделась. На мне зеленое такое плюшевое плохонькое пальто. Взяла сумку, палку, как будто побираться пошла. Она мне рассказала, где завернуть, где повернуть.
Поделиться книгой: