Темные отражения. Темное наследие

– Они просто соблюдают предосторожности.

– Ты всегда на стороне Ли, – заметил Толстяк.

– Вовсе нет, – возразила я. – Иногда я на стороне Вайды.

Парень не рассмеялся, хотя я на это надеялась. Он даже не включил радио, но это как раз не показалось мне странным. Это Лиаму всегда было нужно слышать музыку или новости в качестве фона, он не выносил тишину.

Толстяк оперся локтем о дверцу и подпер голову ладонью.

– Всегда так странно видеть тебя за рулем. – Я покачала головой.

– Если бы мне удалось сохранить свои старые очки, я мог бы сменять Лиама в «Бетти», по крайней мере, иногда, – сказал Толстяк. – Но я сомневаюсь, что он бы мне разрешил. Ты же знаешь, что он помешан на вождении.

– Наверное, ты прав, – кивнула я. – Видишь? А теперь я на твоей стороне.

Наконец-то я увидела подобие улыбки.

– Жаль, что я не умею водить. – Так глупо, что мне приходится ждать.

– Куда ты торопишься? – И Толстяк легко погладил меня по голове – он не делал этого уже много лет. – Знаешь, сколько всего может пойти не так, если ты окажешься за рулем? Это даже не принимая во внимание действия других водителей. Так что давай лучше поговорим о чем-то, что не подразумевает аварий со смертельным исходом. – И его руки крепко сжались на руле.

Мы выехали из Вашингтона и добрались до кольцевой автострады. Из-за дождя и высокой влажности окна внутри запотевали, однако можно было рассмотреть и новые фонари, и камеры наблюдения, которые установили не так давно. Сейчас дорога была пустой, и только лучи наших фар пронзали темноту, а над городом застыло небольшое облако искусственного освещения.

– Я что, всегда на его стороне? Правда? – вслух размышляла я. – Клянусь, я ничего такого…

Толстяк быстро покосился в мою сторону, а потом снова сосредоточился на дороге.

– Дело не в выборе стороны. Прости, мне вообще не стоило этого говорить. Ты знаешь, как я себя веду, когда понижается сахар в крови. Это же Ли – он забавный, милый и одевается так, словно хочет всех обнять.

– Он очень часто носит фланелевые рубашки, – согласилась я. – Но и ты тоже такой. Не делай такое лицо, чтобы доказать, что я не права. Ты такой же.

– Мне так не кажется, – признался Толстяк. – Но мне всегда казалось, что вы от меня отличаетесь. И я это уважаю. Я никогда не был… Мне труднее открываться другим людям.

Капли дождя, стекающие по лобовому стеклу, вспыхивали в свете фар как падающие звезды.

По его словам получалось, будто одна дружба лучше или важнее другой. Это было не так. Они просто разные. Любовь всегда одна. Единственное различие в том, что Лиам потерял младшую сестру. А потом брата. И мне всегда казалось, будто он всегда хотел доказать себе, что сможет спасти хотя бы кого-то из нас.

– Я всегда понимала тебя, – сказала я Толстяку. – А ты всегда понимал меня.

Парень, сглотнув, повернулся ко мне. Всегда гиперответственный и самоотверженный, Толстяк взваливал на себя больше, чем другие. И сейчас, когда мы оказались только вдвоем, у меня заныло в груди. Я только сейчас заметила, как сильно он похудел – жесткая ткань костюма это скрывала, а лицо осунулось.

А еще я с отвращением отметила, что эгоистичная часть меня пребывает в таком восторге от предстоящей встречи с друзьями, что уже и забыла, благодаря кому это стало возможным. На какие ухищрения пришлось пойти Толстяку и Вайде, сколько всего предусмотреть, чтобы никто посторонний не подсмотрел их скрытые сообщения, не проследил за их приготовлениями.

Толстяк рисковал больше остальных. Если нас поймают или выследят, Вайда лишится статуса активного агента, а вот на Толстяка выльются ушаты грязи. Он окажется мошенником, который использовал свою должность в личных целях. Конгресс мог бы заявить, что Чарльз Меривезер сознательно ввел их в заблуждение, и Толстяк мог угодить в тюрьму за ложь под присягой. Совет Пси еще делал первые шаги и не пережил бы потерю своего идейного лидера.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Конечно, – согласился он слишком быстро.

– Мы уже не в Вашингтоне, – напомнила я, – Никто не подслушивает.

– Правда, всe…

– Раньше ты мне никогда не врал, – сказала я, подставляя руки потоку горячего воздуха от печки, – так что и сейчас, пожалуйста, не начинай.

Толстяк вздохнул и провел по волосам ладонью. Обычно парень стригся коротко, но сейчас ему явно было не до этого.

– Всe это… сложно. Всe сложно. Мне жаль, что мы редко видимся, а когда встречаемся, я постоянно чем-то недоволен. Просто этому нет конца. Мы работаем. Но одни этому рады, а другие от того же самого впадают в бешенство. Мы пытаемся изменить мнение людей о нас, а они еще больше убеждаются в собственной правоте, потому что не любят, когда их заставляют увидеть свои ошибки. Я пытаюсь убедить всех и каждого в том, что существует Совет, и мы учитываем абсолютно всe, но нам постоянно приходится подчинять наши первоначальные цели намерениям правительства. Это сводит с ума, и эти ужасные люди, которых постоянно показывают в новостях, со своими отвратительными плакатами, или те другие, которые убили мальчика-«пси» в Калифорнии и утверждали, что это была самозащита, всe это… никогда не прекращается. Если бы мы добились хотя бы какого-то прогресса насчет выплаты компенсаций…

Судебная система уже отвергла несколько гражданских исков, поданных против правительства семьями, в которых дети погибли из-за ОЮИН или выжили, но оказались в лагерях. Каждый раз судьи озвучивали одни и те же причины. Администрация и корпорация «Леда» провели тестирование в разумных объемах, чтобы убедиться в безопасности вещества «Амброзия». Правительство намеревалось добавить этот препарат в систему водоснабжения, чтобы предотвратить биологический терроризм. Принимая во внимание наши сверхспособности и опасение, что ОЮИН может оказаться заразным, на тот момент у правительства были причины видеть в нас неминуемую угрозу.

Президент Круз вела тайные переговоры, чтобы добиться компромиссного соглашения, но до момента, когда мы получим хоть какой-то результат, могли пройти годы. События затронули почти каждую семью в США, а страна никак не могла выбраться из долгов и погружалась в еще большую депрессию. Так что на выплаты попросту не было денег.

От имени администрации Грея были озвучены официальные извинения за невмешательство в ситуацию. По крайней мере, это было уже что-то. Но когда Толстяк представил смету на обустройство в здании парламента мемориального зала, спикер запретил эти расходы, объяснив, что народу «нужно время осмыслить трагедию, и после этого он сможет надлежащим образом оплакать ее».

– Толстяк, – начала я и потянулась к нему, чтобы пожать его руку. За все время, что мы путешествовали вместе, я никогда не видела его в таком состоянии. – Почему ты ничего не говорил?

– Потому что знал, на что я иду. – Парень покачал головой. – Эй, послушай-ка меня. Прости, Зу. На самом деле не всe так плохо. Я просто расстроен. Я пытаюсь напомнить себе, что делаю хорошее дело, даже если приходится тяжело. Через год вспомню весь этот кошмар и посмеюсь над собой.

Всe может стать лучше и станет лучше. Я верила в это всем сердцем. Но моему другу была нужна помощь. Мы нужны ему, чтобы снять часть груза с его плеч.

– Думаю, за такой оптимизм Руби выгонит тебя из Команды Реальность, – весело сказала я.

– Я устал от этой Команды, – подавленно ответил Толстяк, прибавив скорость и пролетая мимо рабочих, ремонтировавших асфальт на другой стороне. – Надоела она мне. Я лучше буду дураком, который на что-то надеется и работает, чтобы что-то изменить, чем циником, который ничего не делает и смеется, когда жизнь подтверждает его сомнения.

Я кивнула.

– В этом я с тобой тоже согласна.

Он улыбнулся.

– Спасибо, что выслушала. Иногда мне кажется, будто я просто разговариваю сам с собой.

– Мы все можем тебя выслушать, – пообещала я. – Ты же говоришь за всех нас.

Улыбка исчезла.

– Не все.

Теперь я могла, наконец, задать вопрос, который мучал меня несколько месяцев.

– Они причинили тебе боль?

– Они ничего не сделали – просто ушли, – сказал Толстяк, стараясь, чтобы его голос звучал не так горько. – Даже не сказали мне, что уходят.

– Я имею в виду тех, кто допрашивал тебя после их исчезновения, – тихо пояснила я.

Толстяка ФБР допрашивало не так, как меня – изводили неделя за неделей, следя за каждым его шагом. Я же не представляла для них интереса. Два агента ФБР заглянули в квартиру Кейт, чтобы задать мне несколько вопросов о том, когда я последний раз видела Руби и Лиама, но Кейт присутствовала при допросе. И через час она заставила их уйти. Вот и всe.

Сначала я пребывала в ярости: конечно, что может знать маленькая девочка, да? Но я видела, как тяжело следствие далось Толстяку.

Я видела, как он сидит перед Конгрессом и свидетельствует под присягой, что не знает, где находятся его «так называемые друзья», и на все вопросы дает один ответ: «Я не знаю. Я не общался с ними уже несколько месяцев». Я помню, когда агенты заявились во время семейного ужина, чтобы обыскать его квартиру в поисках улик, и забирали всe, что хотели, даже книги – просто чтобы напугать его. Я видела, как на его чудесных родителей нападали репортеры, следователи, обычные американцы, которые презирали «пси». В итоге им пришлось уехать из Вирджинии.

В кои-то веки мой возраст защитил меня от реальности.

– Нет, – сказал парень, немного помолчав. – Они просто задавали вопросы, на которые у меня до сих пор нет ответа.

Я вытащила из подстаканника сложенную карту. Толстяк проложил маршрут до Блэкстоуна, маленького городка на юге Вирджинии, о котором я никогда раньше не слышала.

– Нам ехать примерно три часа, – произнес он уже своим обычным тоном. – Скажи, когда проголодаешься. Я взял воду и протеиновые батончики. Температура нормальная?

– Всe великолепно, – откликнулась я. – Хочешь я включу радио?

– На самом деле, если ты не против, – ответил он, – я бы предпочел тишину.

Я улыбнулась и откинулась на спинку, глядя на дождь.

– Я тоже.

Глава пятнадцатая

Сейчас

Мне никто не сказал.

Быстрыми решительными шагами я шла по протоптанной тропинке к Убежищу, скрестив руки на груди. Недавно прошел сильный дождь, и утоптанная земля была усыпана листьями, испещрена вмятинами кроссовок. И когда я проходила мимо очередной цепочки следов, направленных в сторону озера, каждый раз начинала гадать, не принадлежат ли они Лиаму или Руби.

Но мысль об этом лишь наполняла меня яростью.

Я чувствовала, как она разгорается у меня под кожей, как заряд, запертый в электрической цепи, которую никак не замкнуть.

Мне никто не сказал.

Две недели. Две чертовых недели назад они ушли, и Толстяк не смог найти момент, чтобы сообщить мне об этом? Лиза рассказала, что ребята сразу же вышли с ним на контакт. И у Толстяка было немало шансов сообщить об этом и мне тоже – самому или через Вайду. Неужели непонятно, что для меня это тоже важно: люди, которых я люблю, просто… просто исчезли! Более того, они покинули Убежище – самое важное место в их жизни?

Меня колотило. Я прижимала к груди руки, чтобы этот раскаленный жар не вырвался наружу.

– …увидишь, что детей стало гораздо больше, чем ты помнишь, – почти двадцать. Самому младшему девять. Сузуми?

Наконец я подняла взгляд от тропы.

Когда-то Убежище, наверное, было чьим-то летним домиком. Уединенный дом на озере, настолько закрытый от внешнего мира, насколько это вообще возможно.

Лиам и его отчим основательно поработали, расширяя постройку, которая изначально была двухэтажным деревянным строением. Темные, естественные цвета – всевозможные неяркие оттенки зеленого и коричневого – помогали сооружению сливаться с местностью. Несмотря на то что над домом возвышалась современная остроконечная крыша, когда я в первый – и последний – раз увидела Убежище, мне подумалось, что этот дом будто вырос прямо из земли подобно окружавшим его деревьям.

Мы подошли ближе, я заметила знакомые веревки на деревьях, но… погодите-ка. До дома еще идти и идти, а в тот раз эти канаты не уходили так далеко в лес.

Я запрокинула голову, прослеживая веревку, которая шла прямо над головой и крепилась к дереву справа.

Это был массивный виргинский дуб. К его стволу была прислонена металлическая лестница, на которой висело ведро с молотками и гвоздями. Между самыми крепкими ветвями уже было установлено основание для деревянной платформы.

– Тут будет Домик на дереве – уже десятый, когда Лиам… м-м-м, когда один из нас соберется закончить его, – сказала Лиза. – Остальные уже готовы и вовсю используются. После того как Ли построил первый и дети сразу его заняли, они с Руби решили, что нужно больше, так у остальных тоже появится личное пространство. Потом домики начали вырастать как грибы, потому что Лиам не любит говорить «нет». И теперь домов на деревьях больше, чем настоящих.

– Они великолепны, – с трудом выдавила я.

– Обычно дети и спят там, если только не становится слишком жарко или слишком холодно – тогда приходится возвращаться в дом, – добавил Джейкоб.

Меня окатило внезапное чувство вины. Я тонула в нем, им захлебывалась. В первый раз я вдруг со всей ясностью ощутила, сколько лет было упущено. Каждый домик на дереве был для меня словно глубокая рана. Всe тело напряглось от желания развернуться и убежать, но я не могла отвести от них взгляд.

Вот по чему я скучала.

Почему я не вернулась?

Посмотри, что они сделали без тебя.

Почему я просто не нашла способ связаться с ними?

Ты не принадлежишь этому месту.

Я прижала руку к горлу, надеясь, что это поможет снять спазм.

– Я знаю, что идея Убежища тебе не нравится, – начал Джейкоб, неправильно истолковав мой жест.

Я подняла ладонь, призывая его замолчать.

– Дело не в этом. Я никогда так не считала.

– Тогда в чем? – спросила Лиза.

– Лиза… – перебил ее Джейкоб.

– Нет, я хочу узнать, – вскинулась она, поворачиваясь ко мне. – Ты так и не вернулась сюда, а они не переставали в это верить.

Ее слова прозвучали как обвинение, и осознание правды, которую я отрицала все эти годы, нахлынуло на меня.

Я заставила их страдать. Я сделала больно тем двоим, которых любили Лиза и Джейкоб, и все остальные, кто укрылся здесь. Даже старые шрамы могут открыться, если сильно на них надавить.

Мне хотелось закричать, врезать кулаком во что-то твердое, в одно из этих деревьев. Я хотела выпустить на волю годы молчания, вставшие между нами, чтобы они выплеснулись наружу, словно кровь.

Но вместо этого я глубоко вдохнула. Сцепила руки за спиной и заговорила тем осторожным, спокойным тоном, которому меня научила Мэл. И эта бесстрастная выдержанность стала моей броней.

– Я хотела сделать так, чтобы нам не были больше нужны такие Убежища, – проговорила я. – Руби и Лиам помогали таким способом. Я – по-другому.

По крайней мере, так было еще недавно.

Правительство не давало разрешения на создание Убежища и никогда бы не позволило подобным местам существовать официально. На таких детей не распространялись бы меры защиты и контроля, которые обеспечивали власти. Эти поселения возвращали «пси» к той небезопасной жизни, на которую мы были обречены раньше.

Я никогда не сомневалась, что те, кто оказался в Убежище, избежали чего-то действительно ужасного. Одни, вернувшись в свою семью, столкнулись с насилием, жестокостью и пренебрежением. Другие сразу отказались вернуться к родным. Кого-то пытались заставить использовать свои «пси»-способности.