Розыск: рассказы

Личный сыск

Удачно отработав практику в одном из РОВД города, я уже самостоятельно приступил к работе в своем подразделении розыска. Работа мне была интересна, и я взялся за дело с большим энтузиазмом и настроением. Желание было большое, но только опыта не хватало, и я понимал, что это все придет со временем. Особенно была интересна работа на таком большом объекте, как железнодорожный вокзал. Такое огромное предприятие вбирало в себя тысячи пассажиров, которые не только уезжали и приезжали, но по возможности отдыхали в комнатах отдыха, кушали в буфетах, ресторанах, смотрели кино в кинотеатрах вокзала, стояли в очередях за билетами, сдавали багаж в камеры хранения и т д. А носильщики, кладовщики, буфетчики, электрики, кассиры, официанты, повара и т д. — все эти люди и составляли слаженный коллектив вокзала, трудились на своих постах в четыре смены. И со многими этими людьми предстояло и познакомиться, и узнать их для совместной работы.

В основном, большая часть пассажиров направлялась в отпуска и по делам и, конечно, имела денежные средства, накопления для отдыха и развлечений. Но были и другие «пассажиры», которые подстраивались под них, приходили на вокзал чем-либо поживиться, где что плохо лежит. Вот таких людей мы и выявляли, то есть были наподобие фильтра этой большой пассажирской массы людей. Московское начальство так нас и называло «уральский заслон».

Будучи начинающим сотрудником, я в составе группы начал работать на железнодорожном вокзале. Нужно было находиться на территории станции, наблюдать и видеть людей и, если кто-то походил по приметам или становился «интересным» и привлекал внимание по моему разумению, то я должен этого человека проверить по тем каналам, которые мне даны как оперативнику-розыскнику.

Стояло лето. Люди одевались по погоде: легко и просто. На улице было жарко, и я решил пройтись по тоннелю, где было всегда прохладно. «На пятачке», где стояли носильщики, то и дело хлопали дверями пассажиры, сновали туда-сюда, я остановился понаблюдать за окружающими. Как только диктор объявляла посадку на электропоезд, сотни людей устремлялись по тоннелю на нужную платформу, ну тогда этой толпе на пути не попадайся, могу затоптать. Народ уехал, снова наступило затишье. Смотрю по сторонам, замечаю парня, примерно мой ровесник. Он подходит к носильщику, о чем-то его спрашивает, а тот в ответ кивает. Парень одет был, если приглядеться, то, как будто на нем все было с чужого плеча. Майка с коротким рукавом давно была несвежая, брюки спортивные синие, кроссовки черные и даже без авоськи. Такое впечатление, что человек куда-то пробирается и за своим внешним видом не следит и привести себя в порядок нет возможности.

Думаю, надо проверить паренька. Подхожу и не свожу с него глаз, потому что ослаблять внимание нельзя, он может попытаться уйти, то есть убежать. Достаю, открываю удостоверение и прошу предоставить свои документы. Он в ответ глупо так улыбается, объясняет, что пришел к другу, показывая глазами на носильщика, а документы, мол, с собой не беру, тут мой дом недалеко. Видя, что меня такой ответ не устраивает, он пытается встать за носильщика. Но я уже понял, что будет погоня. И вдруг он срывается с места и бежит вглубь тоннеля в сторону последних платформ. Я за ним, а навстречу нам толпа людей с электрички, пришлось пробиваться через живую преграду, хорошо, людей было не много. Но, если бы и ему не мешали, то он бы ушел от меня, но а так я его настигаю в районе последней платформы. Он валится на бетонный пол, перекатывается, лишь бы я его не касался, но пришлось изловчиться ухватить его за руку и сделать загиб. Это чтобы он почувствовал меня и подчинился моей воле. «Все, все начальник!» — и я все понял. Раз начальник, то уже дело с нами имел, вот мы и разберемся. Подходим к тому носильщику, что с ним разговаривал, и я задаю ему несколько вопросов, при этом крепко держа своего подопечного за руку, больше я ему не доверяю. Носильщик знать его не знает, впервые видит, и я его веду по улице к спецприемнику, в то время он располагался недалеко от вокзала.

Я веду его и лично к нему я не испытываю никакой неприязни, но как к человеку, который пытался от меня скрыться, но у него не получилось, у меня на него уже другой взгляд. Разве невинный человек побежит, находясь среди людей, если его попросили всего-то предъявить документы. Конечно, нет, значит не такой уж он и невинный. По приводу его в спецприемник, я объяснил ему, что не стоит отпираться, а лучше сразу сознаться, если есть какой-то грех на душе. Не тянуть время, рассчитывать все равно не на что, отсюда так просто не выпускают. Да и будь ты, в конце концов, мужиком, умей отвечать за свои поступки.

Вот и парень этот посидел, подумал и решился признаться, что неделю назад он совершил побег из СИЗО (следственного изолятора) крупного сибирского города и пробирается к своим родным на юг. Но, видимо, не судьба, влетел. И такое бывает, и могло быть хуже, но жизнь на этом не закончилась, еще все можно исправить, чего я и тебе желаю. Мной был написан рапорт о его задержании, после чего я отправился на вокзал, а там меня уже хватились: где я, что я. Старшему показал рапорт и объяснил. Все были удивлены, но, в общем-то, довольны, ведь мы работаем вместе в одной группе и делаем одно дело. Через некоторое время из СИЗО, откуда мой побегушник, мне пришла приятная награда: премия двадцать пять рублей, а моему старшему группы Шуру Валерию Семеновичу тоже двадцать пять рублей. Ну, а командиру нашего подразделения Гончарову Ивану Яковлевичу все пятьдесят рублей. Всё справедливо. Вот так я заработал свою первую премию, что же, и это приятно.

Мокрушники

На календаре стояло время, как говорят, начало лихих девяностых. Как и во всех структурах общества, в армии произошли не лучшие перемены. Произошел слом старой командной машины армии, а новая еще не была настроена и отлажена как нужно, и всякие перегибы и недочеты порождали массовое нежелание у молодежи служить в армии. Молодые солдаты сознательно не хотели и не могли служить в этом бардаке, когда был разгул «дедовщины» и всяких безобразий в частях.

При первых же трудностях, с которыми сталкивался молодой человек в части, когда папа и мама далеко и поддержать некому, и «старики» (деды) наседают, а ты, непокорный, не сдаешься, и командирам до вас никакого дела, вот тут и рождаются или воинское преступление, или побег из части, то есть дезертирство. А в итоге ты же и будешь виноват, так как не доложил старшему начальнику о неуставных взаимоотношениях со своими сослуживцами. Солдаты, где был беспорядок, покидали часть взводами, чуть ли не ротами и искали защиты у вышестоящего командования, но никак не в своей части, потому что не верили своим командирам, а круговая порука связала всех по рукам. А командование части и скрывало, и утаивало факты неуставных взаимоотношений солдат и командиров, часто повлекших инвалидность и даже гибель молодых солдат.

Самовольное оставление части и эти не боевые потери приняли такой оборот, что матери военнослужащих создали свой союз солдатских матерей, который существовал на протяжении нескольких лет. Матери буквально грудью встали на защиту своих сыновей и разбирались в каждом конкретном случае неуставного поведения военнослужащих. Я сам, будучи уже на пенсии, но работая на вещевом рынке, знавал пару солдат, которых командир «отпускал» заработать денег на рынке, и основной «заработок» этого солдата уходил его командиру на его нужды. И солдат работал на него вроде батрака, а не повышал свой уровень боевой готовности, как положено солдату, не обучался военному делу настоящим образом.

А пока я так же в служебное время — свободное от командировок — дежурил на железнодорожном вокзале. Не проходило и смены, как двух-трех самовольно оставивших часть бойцов я задерживал и сопровождал на воинский вокзал к коменданту, а уж они с патрулем в комендатуру, где и происходили разбирательства: где, что и когда.

Вот и сейчас в летний жаркий день я обхожу свои владения на вокзале и внимательно рассматриваю пассажиров в залах и на платформах. Вот и на первой платформе мое внимание привлекли двое молодых людей, одетых в гражданскую одежду. Но что-то мне подсказывает, что это переодетые военные, а не обычные гражданские парни. Правда, у одного из них, который повыше, в правой руке кассетный магнитофон, наподобие электроники, но это почти ничего не меняет. И короткие прически после армейского карантина не успели отрасти — и это тоже говорит не в их пользу. У другого в руке полный пакет чего-то, возможно, там и находятся доказательства того, что они куда-то пробираются, хотя навряд ли, они должны были это предусмотреть. А тут на их пути я им и повстречался, ну очень-очень любопытный до них, человек.

Подхожу к ним, представляюсь: «Сотрудник розыска», предъявляю удостоверение. В ответ на мою просьбу предъявить документы ребята не стушевались, но и документов не предъявили, так как их у них нет. Я доброжелательно попросил их пройти со мной до дежурной части ЛОВД, где хочу с ними побеседовать. Парни, наверное, уже выработали свою тактику поведения и ответов на вопросы милиции и тому подобное. Решили, что побеседовать со мной им не повредит и с показным безразличием пошли со мной в дежурную часть. Тут есть комната, обычно она пуста, где я часто беседовал с такими задержанными. При моей беседе я попросил присутствовать одного сотрудника ЛОВД в форме, мало ли что, ведь их двое, а я еще с ними не разобрался. Осмотрел пакет, там находилась всякая снедь и предметы, которые необходимы в дороге. Пару перочинных ножиков я отложил в стол, они тоже пока были не нужны, до выяснения. Ребята как могли лгали мне, что они не разлей вода, друзья с детства и тому подобное, а я терпеливо искал доказательства их армейской службы. Вот настала очередь их нижнего белья, и они сникли, как раз тут на трусиках стоит штамп их воинской части, что и требовалось доказать. Ножички я выбросил в мусорную кучу там же у дежурки, а ребят забрал патруль с моим рапортом в комендатуру.

Прошел, может быть, месяц, может быть, больше, я уже после них задерживал многих других, а именно об этих и думать перестал. Но вот приехал из одного крупного города сотрудник уголовного розыска, нашел меня, и мы вспомнили этих ребят. Оказывается, эти дезертиры еще и убийцы. При дальнейшем разборе эти ребята в том городе у двоих гражданских парней забрали одежду и магнитофон, зверски убили их, видимо, проездом, и решили, что их не найдут, они затеряются. Но попали мне: не ушли, не затерялись. А ножечки — эти вещественные доказательства убийства — были найдены среди мусора и взяты опером с собой.

Да, испортили себе жизнь молодые люди напрочь с самого начала. Ребята стали убийцами, а это тебе не комар чихнул, а жаль, ведь в нашей жизни есть столько прекрасного.

Дог

Как-то я работал по адресам бежавшего преступника, и командир попросил поехать по одному адресу и помочь коллегам-розыскникам одного нашего периферийного подразделения. Что-то у них застопорилось, стоят на одном месте, ни шагу вперед. Стал розыск, а бежавший Андрей Николаев должен быть уже где-то здесь по времени, но пока мы не нашли того человека, который бы мог нас вывести на беглеца, пока он не натворил «хороших» дел, а это уже как водится. Ведь честно трудиться он не будет, а кушать и все остальное ох как хочется. А обнаглевшего, здорового, запутавшегося «фрукта» нормальные родственники содержать и иметь проблемы с властью, наверное, тоже не очень-то хотят Ну, а этот «друг», находящийся между двух «огней», не просто прячется где-нибудь в погребе и дышать выходит по ночам, а хочет жить даже с шиком, в свое удовольствие. Зачем бы это тоже родным лишняя головная боль и ненужные расходы, а деньги не так просто достаются, а трудом, и кому-то очень тяжелым.

Так вот, я и поехал на этот адрес, разобраться, что к чему. Нашел улицу, дом, подхожу к подъезду и вижу, что наши командированные коллеги приуныли совсем, замаскированно сидят на скамейке или чего-то ждут, или, может быть, не знают как быть, как поступить.

Дело в том, что у Владимира Ивановича, проживающего здесь дяди бежавшего Андрея, в квартире проживает собака, большой королевский дог. И когда они позвонили и хотели побеседовать с хозяином, то дядя их впускал, но огромную собаку, прыгающую и злобно рычащую, не приструнил, а оставил как есть, и опера поэтому к нему не могли зайти и поговорить. Вот и оказались в тупиковой ситуации. А к ним он не выходит: мол, мне об Андрее ничего не известно. Но пока сами не убедимся, то говорят: бабушка надвое сказала. Я их понимаю: окажись я в столице края, тоже бы не знал, как с такими людьми общаться, ведь тут совсем другая публика и, наверное, чуть другое обхождение. Но и выручать своих коллег тоже нужно, ведь недаром говорится: «смелость города берет», и поэтому я решительно поднимаюсь к квартире, на ходу соображая, как поступить, чтобы не обмишуриться. Звоню, жду, как послышались шаги, достаю ПМ. Открывается дверь, но на цепочке, и мужчина выглядывает, позади прыгает этот огромный рычащий дог. Мужчина видит у меня оружие, направленное в пол, и я для острастки передергиваю затворную раму, завожу патрон в патронник, одновременно произношу: «Уголовный розыск. Владимир Иванович, нужно поговорить». Мужчина сразу меня понял и собачку отвел в дальнюю комнату и запрятал ее под тахту, чтобы и носа не высунула.

Для беседы дядя Андрея пригласил меня в зал. Слово за слово и как-то у нас сложился душевный разговор. Владимиру Ивановичу, работавшему преподавателем в одном из техникумов города, оказалось сорок пять лет. Ему уже тоже порядком надоело нянчиться с бесшабашным племянником, но в память о матери Андрея, родной его сестре, которая несколько лет назад погибла в автомобильной аварии, он поддерживал его материально, наставлял на путь правильный, но пока безрезультатно. Андрей дважды уже отбывал срок и похоже и на этот раз не очень думает о своей дальнейшей жизни, одни только пустые клятвы и обещания начать с начала, с чистого листа. Владимир Иванович был в сильнейшем расстройстве перед памятью сестры. Что делать? Дальше это терпеть и снова ему помогать во всем? Когда он возьмется за ум? Я его внимательно выслушал и мог только одно сказать, что за этот его побег добавят срок, и он это знает, значит знает, на что шел. И отсюда, по-моему, ему все до лампочки: и ваши переживания, и помощь, все это в прошлом, он живет только настоящим. Поэтому лучше, чтобы все оставалось как есть, и ему добавят срок только за побег, то это еще мелочь, но если, как говорят, он «наломает дров», то может и не выйти совсем, то есть пожизненно.

Пока он «чистый», лучше самому сдаться, добровольно. «Ну что же, сам он не придет, а забирайте-ка вы его, так будет всем лучше и ему в первую очередь, — выпалил Владимир Иванович. — Он мне сегодня звонил и находился на такой-то железнодорожной станции, на окраине города, где встретился со старой знакомой, она там работает кассиром. Все вам высказал, как камень с души снял, аж легче стало, а там жизнь нас рассудит. Ему же, безголовому, лучше делаю, пока не раскрутился на всю катушку».

Я его хорошо понимаю, но спасибо в таких случаях не говорят. Наверное, это самый лучший выход из этого положения, ведь зоны ему все равно не миновать. Как говорят: «Раньше сядешь, раньше выйдешь».

Подо мной был 469-й уазик, я сел и захватил с собой нашего опера Юру Ларина, и сразу туда — на станцию. По дороге обговорили свои действия по задержанию Андрея. Так оно и произошло, как говорил Владимир Иванович: Андрей с кассиршей пили чай в служебной комнате, когда мы с пистолетами наперевес залетели туда, чем, наверное, изумили кассиршу, молодую женщину. Андрей без промедления поднял руки, встал из-за стола. Одет он был хорошо, выглядел свежо, в кармане пачка пятирублевок, но на лице было недовольство, что чай допить не дали, а так не удивился, видимо, ожидал в скорости. Браслеты я на его руках защелкнул, то есть свою работу выполнил, напрасно никого не обидел, а кто что заработал, то и получай, жизнь продолжается.

«Партизаны»

Вспоминая необычные ситуации, случаи из моей службы в розыске, нельзя не вспомнить и этот интересный случай, произошедший в мое дежурство на железнодорожном вокзале. Стоял сентябрь, тепло, в общем, золотая осень. Будучи уже не новичком, но и еще не мастером своего дела, в общем, серединка на половинку, примерно так, дежурили мы в паре, по возрасту с моим ровесником Григорием Рябковым, тоже парнем не хлипким и, как говорят, за словом в карман не полезет. А чем мне еще запомнилось это дежурство, так тем, что в этот день я одел купленное накануне новое модное черное с поясом летнее пальто.

С таким приподнятым настроением, в обнове, я с напарником шаг за шагом, зал за залом обходим и внимательно осматриваем вокзал на предмет какой-либо интересной на наш взгляд личности. Идем, переговариваемся о том о сем, что пока особо опасных в розыске нет на нашей территории, ну а «рядовых», их всегда в изобилии. А вообще-то на нашей службе всегда нужно быть начеку, так как обстановка может измениться в считанные минуты в обратную сторону на сто восемьдесят градусов и ситуация может быть непредсказуема.

Вот подошел какой-то пригородный поезд, и небольшая группа пассажиров не спеша проходят мимо нас. И один из этой группы, может быть, нечаянно, а может быть и дерзкий по натуре, толкнул моего напарника плечом и, как ни в чем не бывало, пошел дальше, неся, кстати, гитару и рюкзачок за спиной. Мы опешили от такой наглости, но быстро среагировали и нагнали обидчика. Скорее, их было четверо, шли они вместе: двое мужчин и две молодые женщины, все где-то наши ровесники. Мы находились в закутке от основных пешеходных артерий вокзала, вот тут это и произошло. Можно было подумать, что это туристы, так много у них вещей и пара рюкзаков. Но, как потом оказалось, это не так.

«Молодой человек, в чем дело?» — спрашивает того, кто толкнул, мой напарник Григорий. «Ах, ты еще тут!» — скидывает рюкзак и размахивается «турист», но Гриша увернулся и мирно пытается остановить разошедшегося не на шутку пассажира. Я внимательно слежу за происходящим и не успеваю предотвратить схватку, объяснить, кто мы и что находимся на службе, но уже все завертелось и закрутилось. Рябков схватился с тем, а мне достался другой из этой компании. Видимо, они тоже были дружными ребятами, не бросали друг друга в беде. Мы схватились, как в стойке самбо, и он все норовил ударить меня ногой ниже пояса, куда, я думаю, понятно. Но у него не получалось, так как я уходил от удара. Одежда на нас обоих трещала по швам, но у меня-то был новый плащ, а у него ношеная штормовка. Наконец мы все вчетвером попарно свалились на грязный асфальт и катались по этой грязи, стараясь одержать верх друг над другом. Борьба эта меня измотала, но я не уступал, а держался сверху. Вижу, и Гриша своего напарника прижал. Женщины этих мужчин стояли у стенки с вещами, но не лезли в драку, а тихо ждали конца нашего поединка. Все уже закончилось. Мы оба с напарником захватили своих соперников и удерживали их в лежачем положении до прихода сотрудника ППС, который неспешно появился с другой стороны. «Ты что там еле плетешься, давай иди быстрее!» — закричал я громким истошным голосом. Наконец-то мы встали с земли, мой новый плащ превратился в грязное рваное рубище, которое не подлежит восстановлению.

Эх, а как было нарядно! Вот тебе и непредсказуемая обстановка, как будто бы кто-то сглазил. Ну да ладно. Одел я на своего задержанного спереди наручники, и ведем мы их в дежурную часть ЛОВД. Объяснил, кто мы и пытаюсь узнать о них что-либо. Мой пленник молчит, только суровые взгляды исподлобья бросает, а при подходе к отделению как остолбенел. На моих глазах руками в наручниках начал различные движения делать, прежде напряг руки и пальцы, сжал в кулаки. А потом сделал такое лицо, когда испытываешь сильную физическую боль и руками буквально разогнул, можно даже сказать, разворотил наручники. Освободил руки, а раскуроченные «браслеты» подает мне, мол, прими на память. Я был прямо потрясен этой безумной выходкой, надо же какие крепкие руки, но постепенно пришел в себя.

В дальнейшем разговоре они поведали нам, что были на военных сборах переподготовки запасников, в народе их называют «партизанами», ровно месяц. Натерпелись-таки всякого и напьянствовались сколько душе угодно. Приехали за ними жены, и вот они в таком скверном настроении, с похмелья, едут домой, а тут еще мы на пути. Вот мы им и попали под горячую руку, как один из них объяснил. Выходит, что нам не повезло, а им, похоже, еще больше.

Садить мы их не стали, но суд все-таки был, где они полностью возместили материальный ущерб, причиненный нам в потасовке. Зачем молодым людям портить жизнь, всякое случается, ведь все ошибаются, а с похмелья тем более. Ошибок не делает только тот, кто вообще ничего не делает.

Зечка

Были и женщины у нас в розыске, конечно, намного реже, чем мужчины. Можно сказать, единицы, но были. И вот о таком случае хотелось бы рассказать подробнее. Женщины, как и мужчины, тоже имеют свои слабости, которые в ряде случаев и приводят их на скамью подсудимых, а дальше — зона и тоска по свободе, которую, оказывается, не ценила. Так же, как и у мужчин, бывает, не сложились отношения в коллективе, где трудилась, в семье частые конфликты с пьющим мужем, да мало ли что бывает в жизни, всего не перечислить, хотя, наверное, женщины терпеливее нас, мужчин, потому и лагерей мужских в разы больше. И нам, законопослушным, которые всегда живут на свободе и привыкли к воле — как само собой разумеющееся, даже несколько часов на работе, в цехе или офисе, кажутся заточением, неволей, и скорей бы на улицу, на свежий воздух, на свободу. А представьте, те люди, которые уже несколько лет в неволе тянут срок, да еще со всеми тяготами той жизни, как они мечтают о воле, это просто тоска зеленая. И если им представился случай или обстоятельства в жизни сложились так, что невмоготу и другого варианта нет, кроме побега, то они обязательно уйдут, ведь свобода зовет и манит, опьяняет человека.

Вот и в этот раз перед службой переписываем свежие ориентировки, знакомимся с приметами и т. д. Ориентировка была обычная, но на женщину средних лет с фото и остальным описанием.

Стояла ранняя весна, но одежда на осужденных была еще зимняя: синий платок, телогрейка с биркой и обычные кирзовые сапоги. Вот так примерно и была одета наша побегушница. Да и нашу униформу — черные приталенные полушубки — мы тоже еще не сняли, и нас было за версту видно, что это служба, а не просто так модно.

Переписав в «конторе» все новости, мы разъезжаемся по постам. И на этот раз я со своим старшим напарником Володей Р едем на железнодорожный вокзал. Служба наша поставлена с вечера до утра — до смены — и представляет собой патрулирование, осмотр всех помещений вокзала и некоторой прилегающей территории. С Володей мы уже неоднократно делали обход, ну и в очередной раз решили посмотреть интересующих нас «пассажиров». Идем мы по второму этажу, зал за залом. Люди: кто дремлет, кто так сидит, что-то рассказывает друг другу, дожидаясь поезда. Везде живут по-разному, а поговорят незнакомые люди друг с другом, душу изольют — все равно расставаться, а на душе уже полегче. Людей в зале, конечно, много, но есть и свободные места.

А вот и синий платочек сильно выделяется на фоне черных и серых головных уборов, и не заметить его нельзя. И раньше я видел этот платок, нет-нет, да и промелькнет в толпе пассажиров, но ориентировки не было, а без причины зачем проверкой будоражить людей, но мы знали, что они от «хозяина». Женщина сидит среди пассажиров на скамейке, ничем у людей не привлекая внимание, только сапоги и ватник говорят нам о многом, хотя лицо пока не разглядеть. Стоп, но может быть, у нее есть справка об освобождении, спешить не нужно, а проверить документы мы обязаны. Мой напарник указал глазами на зечку: «Проверим» — и между рядами проходим к ней. «Гражданка, пожалуйста, ваши документы!» — и одновременно раскрываем свое удостоверение с предписанием на диагональной красной полосе слово «розыск» крупными буквами, и этого всегда было достаточно прочесть, чтобы понять, кто перед тобой. Но сейчас, когда мы ее разглядели, на сто процентов уверенности пока не было, дальше обязательно проверять будем по своим каналам. И вдруг на нашу просьбу о документах эта женщина включает «непонятку» и громко отвечает: «Какие документы! Зачем мне документы? Я еду усталая с работы, жду электричку. Что вы ко мне пристали?» В нашей среде это называется работать на публику, то есть чтобы окружающие люди, пассажиры посочувствовали ей, пожалели и даже оградили от нас в данной ситуации, но мы-то ведь на службе государственной и стараемся работать без нарушений закона.

Пасовать не собираемся, раз взялись, то будем до конца стоять: «Пройдемте, гражданочка, очень вас просим. В отделении поговорим». Тут же в наш адрес: «Помогите! Ко мне пристали». Нашлись и такие, которые, не поняв и не разобравшись, проходя рядом, приняли ее сторону и давай на нас «бочку катить», а могут быть и матерые бывшие зеки, которым на нас стрелки перевести — одно удовольствие. Тут я и подумал, что мы поторопились, и нужно было одного сотрудника ППС в форме с собой взять, не было бы никаких проблем. «Берем ее!» — мы наклоняемся и берем эту женщину под руки и буквально выносим из ряда сидений на середину, в проход. Но она никуда с нами идти не хочет, продолжая свое выступление, и добровольно ложится на гранитный пол, при этом охая и ахая, искусно работая на окружающих.

Некоторые мужчины, не вникая в суть дела, чуть не в драку лезут за нее, ругаются, а один даже за руку меня схватил, пытался разжать руку, когда я ее нес. «Запомни тех, кто мешает», — незаметно проговорил Володя и взялся за край ватника и волоком потащил ее к выходу. Женщина продолжала сопротивляться, и это только придавало нам уверенности в правильности нашего предприятия. Я рядом с Володей, помогаю ему тащить ватник, а особо сердобольных мужичков стараюсь вежливо предупредить не вмешиваться, так как мы из УГРО и делаем свою работу

Мы ее доставили в отделение и закрыли на время, а сами спешно вернулись в зал, кое с кем разобраться. Нашли и того, что за руки хватал, так он тут же раскаивался и извинялся, хотя ручонки-то в наколках, сам в прошлом не без греха. Ну, да это не наше дело, не мешал бы только. А женщина эта оказалась той, что была в ориентировке, хоть и подгримировалась неплохо, но мы-то работаем. Да простят нас женщины и поймут, что это не невинная жертва, а опытная преступница, с которой бы я никому не пожелал встретиться на своем жизненном пути.

Любовь, любовь

Вспоминается такой редкий случай из моей практики. Кто из нас хоть раз в жизни не влюблялся в хорошенькую девушку. Вот и наш герой Костя Б. из провинциального городка окончил школу, стал работать до призыва в армию, а тут любовь-морковь, да по-взрослому: первые отношения, переживания, ревность, а тут и повестка из военкомата на срочную службу И призвали-то парня недалеко от любимой девушки, всего лишь двести километров. Но это не специально, чтоб их разлучить и не дать видеться, а так, по разнарядке, где он востребован, где был нужен. В армии не выбирают где служить, а служат там, куда направят По сравнению со мной, то меня направили за десять тысяч километров, где Мало-Курильские острова и остров Сахалин.

Прослужив два месяца, пройдя курсы молодого бойца, Костя принял присягу, получал от своей любимой Ирины Н. по три письма в неделю, где она поддерживала его как могла. Лишь бы у него все было хорошо, и он был на месте, то есть в части, ведь служить нужно было всего два годика. Здесь-то в армии. и происходит первая жизненная проверка молодых людей: испытание на прочность, силу воли, физическую выносливость и т. д. Наверное, каждый молодой солдат ставил себе такую цель — прослужить не хуже других, а лучше. Воспитать в себе дисциплину: если нужно, то сделаю, закалиться физически, окрепнуть, вернуться домой мудрым и сильным. В общем, подготовиться для дальнейшей жизни на гражданке.

Но Костя может и поставил себе такую цель, но по чему-то не выдержал испытания, заскулил, заплакал в письмах, стал просить Ирину о встрече, иначе сорвется. В отличие от него, мой папа, когда я прислал подобное письмо, сразу резко дал понять, что в армии служить — это «не у тещи на блинах быть». И это его мне пожелание послужило стержнем на всю дальнейшую мою жизнь. А вот у Константина, видимо, такой мужской поддержки в тот момент не оказалось, и он дал слабинку, а конкретно — сорвался. И когда их послали на хозяйственные работы вне части, то легко получилось уйти с этой овощной базы, добраться до железнодорожной станции, сесть в проходящую электричку и на перекладных в зимней форме одежды — зимняя шапка, бушлат, брюки, сапоги — поехать к Ирине. И, конечно, без документов, а кто ему их выдаст. И я тоже, получив задание, взяв ориентировку на Костю Б., отправляюсь к этой же Ирине, которая и была причиной беспокойства и слабостью военнослужащего Кости Б.

Жила эта Ирина на окраине небольшого уральского городка в добротном каменном доме со своими родителями и старшей (на год) сестрой Мариной. Папа, Илья Николаевич, крепкий, небольшого роста мужчина, работал мастером на местном небольшом металлургическом заводе и был хорошим отцом, главой семьи и крепким хозяином. Все у него в доме и во дворе было исправно, крепко и на своем месте. Хозяйка дома, Мария Васильевна, очень любит своих дочерей и беспрекословно слушается главу семьи.

Из разговора с родителями Ирины Костю они знают по школе, что он служит и пишет, в общем, дружит с Ириной, и парень им нравится. Дальше я пояснил, что Костя покинул часть и, скорее всего, намеревается встретиться с вашей дочерью. По времени он уже должен быть где-то здесь. Не было ли его? Папа Ирины, Илья Николаевич, глазами засверкал, в лице переменился. «Нет, не было, а если и придет, то на порог не пустим! Не бывать ему здесь и помощи от нас никакой не будет! Мать, где Ирина?» — вскипел отец. «Так она в том доме, еще в обед ушла», — ответила Мария Васильевна. А на окраине поселка, в том доме жила мама Ильи Николаевича, но несколько месяцев назад умерла, оставив им дом. И им приходится навещать и подтапливать, чтобы не был он заброшенным, а там две дочери на выданье, может быть, кому и пригодится.

В общем, порешили мы с Ильей Николаевичем наведаться туда, но при условии, чтобы он никого не обижал и эмоции свои контролировал. С таким настроением мы и пошли. А дело было к вечеру, рано темнело, но яркий белый снег и ясное звездное небо освещало нам путь и помогло быстро дойти до дома. Хоть ставни и были закрыты, но в щели между ними был виден свет и из трубы уже натопленной печи еще шел дымок.

Илья Николаевич подошел через палисадник к окну, где горел свет и постучал в ставни. Ждать пришлось недолго, и вот заскрипела входная дверь в избу и легкие шаги с той стороны ворот. «Ирина, это я, твой отец, открой, пожалуйста». Скрипнул засов, и дверь мигом открылась, в воротах удивленная Ирина: «Папа, что случилось? Почему вы здесь?» «Пройдем в дом, там поговорим», — был ответ Ильи Николаевича. Дом был поделен на две большие комнаты, все было прибрано, чисто и тепло. Следов Кости я пока не заметил, но когда мы объяснили ей, зачем я приехал к ним, то Ирина замолчала.

«Скажи нам, дочка, где Костя? Ты ведь знаешь. Раз его ищут, то рано или поздно, но все равно найдут. Поэтому скажи, где он?» — заволновался Илья Николаевич. «Я сейчас приду», — ответила Ирина и вышла в сени. Отец хотел за ней, но я его остановил: «Пусть они сами решат».

Прошло где-то четверть часа, и вот слышно, как открылась дверь в избе и не менее двух человек вошли и стали возле порога. Мы не спеша вышли из комнаты к ним. Костя уже был одет по форме, оказалось, он пережидал нас в сарае, но Ирина настояла, что это бесполезно и впереди у них может ничего не сложиться, если он вздумает убегать. «Зачем ты убегаешь?» — Спросил я у Кости, когда мы остались наедине. «Люблю Ирину, у меня больше никого нет», — был ответ. «Так и люби, но бегать-то зачем? Ведь это воинское преступление, тебя посадят». «Не знаю, тянет», — отвечает. «Слабак», — подумал я.

Вот так и закончилась первая самовольная отлучка Константина Б. Конечно, по прибытии со мной в часть его обязаны были наказать, чтоб другим примером не слыл. Его и наказали тем, что перевели в другую часть этого же округа, но теперь гораздо дальше от места призыва, то есть дальше от Ирины. А разлука для того, кто любит, тоже является своеобразным испытанием на прочность. У одних любовь разгорается ярче и выше, а у других она затухает и гаснет.

Кого-то любовь возвышает и окрыляет. Человек, когда влюблен, пишет стихи, сочиняет песни или музыку, совершает подвиг во имя любви. Может быть и Костя, герой моего рассказа, в дальнейшем тоже смог бы совершать что-то возвышенное. Но пока мы видим, что ради своей любви он способен в любой момент покинуть свою воинскую часть, бросить таких же, как он, своих войсковых товарищей. И можно ли нам всем и лично его девушке Ирине надеяться на такого «надежного» защитника Отечества, которому свои интересы дороже и долга, и чести. Ведь, наверное, и ему кто-то из родных или друзей давали напутствие перед службой, что служить нужно честно, от службы не увиливать, тогда тебе и будет почет и Уважение, и любовь от твоей любимой девушки.

И вот Костя, вопреки всему здравому смыслу, почти через месяц снова решил испытать судьбу повторным оставлением части. И снова мое начальство послало меня к Ирине Н., которая и сама была уже сердита на Костю. У всех парни служат как надо, а этот только ее позорит. И скорее всего, что у них дальше ничего не будет, а это значит, что он ей уже не нужен. Видно, что и отец, Илья Николаевич, душевно переживает за дочь, держит руку, как говорят, «на пульсе» всей этой истории.

Уже речь шла о том, что он зятем никогда не будет, и как сделать, чтобы он отстал и забыл Ирину, а то будет голову девчонке морочить, а это никому не нужно. Поэтому ими было решено помочь мне, чтобы я Костю задержал и увез. Ирина мне сообщила, что он звонил ей и сказал, что будет ехать в таком-то поезде, в таком-то вагоне и чтобы она подошла к нему, к вагону. Подходить к ней он сам опасается, так как знает, что его ищут. Куда едет, зачем, ничего не объяснил.

Морозный вечер, на железнодорожной станции горят фонари. И я дожидаюсь нужного поезда, прогуливаюсь по переходному мосту, мысленно отрабатывая свои действия при задержании. На всякий случай прошу помощи у постового ЛОВД на станции. Объясняю ему что делать, а нужно перекрыть один выход из вагона, когда я буду осматривать вагон с другого конца. Все, мы готовы, а вот и поезд подходит. Остановка поезда кратковременная, всего лишь две минуты, и нужно все быстро успеть сделать. А вот и Костя высунулся из вагона, смотрит Ирину. Теперь моя работа настала. Я быстренько спускаюсь к вагону, даю сигнал постовому, чтоб был на месте, а сам иду в вагон, по пути достаю удостоверение и показываю проводнице, а затем иду по плацкартному вагону, осматривая пассажиров. Костя стал осторожнее, но и я бдительности не потерял. Смотрю, в проходе вагона появился мой беглец, значит, заметил меня и резко бросился к другому выходу Я за ним, лишь бы постовой не подвел. Вот я выбегаю из вагона: постовой молодец, не подвел, придерживает Костю за руку «Ну, здравствуй, Костик!» — на этот раз я достаю наручники и застегиваю на его руках.

Позже, когда мы уже екали обратно, я поговорил с Костиком, но так его и не понял, то ли ревновал он Ирину, то ли еще что, но, думаю, что он просто слабак, не терпящий трудностей. А служба — это и дисциплина, и воля, и гордыню свою усмирить придется. И какой из тебя «защитник Родины»! — одна обуза. А любовь Костина: так он просто не готов еще к таким серьезным поступкам и решениям. Разве по-настоящему любящий человек будет доставлять неприятности и проблемы своей любимой девушке. Нет, Костик, тебе еще рановато семью заводить, не готов ты еще стать главой семьи, не осилишь.

Заграница

Пропал солдат Данияр Н. из роты охраны колонии небольшого провинциального городка. Был — и нет человека, и никто даже ориентировочно не может сказать, куда он пропал. А исчез он не со службы, то есть с поста, а когда находился в расположении роты. Опросили всех сослуживцев, но никто не видел, как и куда он вышел. Это было в начале девяностых, и солдат являлся гражданином Союзной Республики, Казахской ССР, теперь уже другой страны.

Страна наша находилась на грани распада, может быть и солдат решил бросить здесь службу и вернуться домой, дослуживать на Родине. Много, наверное, было всяких версий, но во избежание этих кривотолков на Родину к нему нужно было послать розыскника, а это уже многое решает и устанавливает. Начальство решило послать меня, да я уже и был готов, ведь за плечами десятки ответственных командировок и заданий. Правда, я за границей еще не был, но я сразу согласился, и это ведь очень интересно — повидать страну наяву, а не по телевизору.

На Урале стоял сентябрь, короткое уральское лето закончилось. И наступает сезон дождей и непогоды, а для садоводов — и сбора урожая.

И вот я в самолете. Два часа полета пронеслись как во сне, и вот мы садимся в аэропорту столицы. Время обеда, и мне нужно определиться с жильем и моей работой. И я еду в Управление Внутренних Войск этой страны. Об адресах и на чем туда добраться я еще узнал в самолете у мужчин-попутчиков, и вот я еду в город. Погода здесь совсем другая: здесь тепло и сухо. Люди одеты в легкие рубашки и сандалии. Иногда пронесется сухой ветерок, поднимая легкую пыль — вот и вся прохлада. Стоит зной, как у нас в самые жаркие дни лета.

В Управлении мне даже пришлось представиться начальнику Войск, человеку небольшого роста с острыми пронизывающими тебя насквозь глазами. Он выслушал мой рапорт и тут же передал меня начальнику тыла. Мне дали в пользование однокомнатную квартиру на третьем этаже в центре города. Адрес мамы исчезнувшего солдата был в пригороде, и поэтому я решил заняться работой с утра, а то уже дело к вечеру, и мне не успеть.

Утром мне в помощь дали опера, чтобы я не блуждал по городу, не терял время, и мы с ним сразу же отправились к матери Данияра Н. Жила она недалеко от города, в совхозе, работала учительницей в местной школе. Жила в небольшом домике при садовом участке и огороде. Моим известие о сыне она неподдельно расстроилась, он у нее был один и, конечно, она его ждала со службы. И я подумал, что вся дальнейшая ее жизнь неразрывно связана с сыном, и когда-то в будущем она мечтала стать бабушкой и нянчить внуков.

С его мамой мы посидели, поговорили и договорились, что, если он появится, то никуда она его прятать не будет, а сообщит о нем мне. Также она рассказала, что в городе проживает ее родной брат, бывший военный, который был Данияру вместо отца и очень за него переживает. Сказала, что пошла сообщить ему, и он скоро приедет. Я дождался дядю. Чувствовалась в нем военная выправка, собранность и переживание этого человека. «Сбегать со службы он не будет, не так я его воспитывал, тут что-то другое, а если будут какие-либо известия, мы вам сообщим». Так же и я пообещал сообщить любую новость, если будет с места службы Данияра.

На следующее утро я так же навестил маму Данияра, посидел у нее, она меня угостила чаем с фруктами, новостей ни с каких сторон не было. По приезде в город я решил прогуляться, посмотреть все, что увижу, услышу и попробую. Когда я внимательно посмотрел вдаль города, то увидел, что город находится в котловине, а по краям белоснежные сверкающие вершины гор. Это так необычно и восторженно. Зашел, посидел в кафе, попробовал национальные блюда и бешбармак. Остренько и вкусно. Тут же в кафе зашла девушка в национальной богатой одежде. Ну, если сказать красавица, то ничего не сказать. До чего же хороша, что и глаз не отвести. Ну, как говорится: сначала самолеты, а девушки потом. Вот и я осматриваю город, пошел к так называемому «Арбату» возле Университета. Наверное, Арбат есть не только в нашей столице, молодые люди — самые модные хотят иметь пешеходные места в любом городе. Ну, хочется им иметь свой Арбат, так пусть имеют. Большинство студенческой молодежи в общении друг с другом проводят здесь время на десятках скамеек и у фонтанов, обсуждая и городские новости, и новости страны, и всего человечества. Иду дальше, везде торгуют фруктами. Мучает жажда или голод, скушал спелую сладкую грушу или небольшой арбузик — и ты уже в порядке. Вот вижу — стройка, строится дом, но смотрю — вышки по периметру, солдаты с оружием на них. Значит, заключенные строят и в центре города тоже. Сел на скамеечку поблизости, жарко, отдыхаю. Смотрю: охрана двух девушек выпроваживает с территории, ну, прям как у нас, ведь зона-то мужская. Каждый зарабатывает как может.

Вот так изо дня в день я посещал маму, а когда и дядю Данияра, остальное время расходовал, как хотел, но об этом история умалчивает. В общем, развлекался, где только не был, но не забывал ни на минуту, зачем я здесь, и вел себя везде аккуратно. Вот так и пролетело десять суток, пока мне не сообщили свои, что Данияр нашелся и мне надлежит вылетать домой.

Тепло попрощавшись с родственниками Данияра и еще кое с кем (на тот момент я был холостяком), вылетаю домой со множеством впечатлений. По при бытии узнаю подробно, что Данияр спутался с местными ребятами и несколько дней гулял с ними в коллективном саду рядом с зоной. А потом струхнул, испугался ответственности и несколько дней боялся показаться. Но никуда не денешься — и сам пришел. «Повинную голову меч не рубит» — так говорят в народе. Тут же прилетел его дядя и везде за племянника, после разговора с ним, вступался и божился, что даже мелкого нарушения дисциплины Данияр не допустит.

Командование смилостивилось и строго не наказало нарушителя, но молодому человеку это будет хорошим уроком на всю оставшуюся жизнь. А я до сих пор вспоминаю о той командировке как одном из лучших и интересных моих воспоминаний.

Пацаны

Случилось как-то мне с женой поздним осенним вечером возвращаться от родственников через железнодорожный вокзал домой. Стоял ноябрь, темнело рано. Первые заморозки уже прошли, снег уже не таял, а лежал окончательно, но сильных морозов еще не было. Я любил заходить на вокзале в этот небольшой, стоячий, на несколько столиков павильончик, где готовили острое блюдо: мясо с соусом и луком. Вот и сейчас мы идем по перрону и заходим в эту «чайную». Знакомый продавец за прилавком и кучка рослых подростков в уголке — что-то обсуждают: то ли хотят покушать, то ли зашли погреться.

Стояли лихие девяностые, таких бесхозных ребят можно было встретить повсюду Зимой, ночью, в наш подъезд наведывалась одна такая группа малолетних ребятишек погреться. Я часто их слышал, когда просыпался ночью. Они сидели на ступеньках и как стайка воробушков чирикали о своих горестях, неудачливых родителях, вспоминали о прожитых, у кого они были, счастливых временах. И, конечно, много фантазировали в душе о вкусной пище и чистой мягкой постели — ведь все это у ребенка должно быть с рождения. Особенно таким малькам не хватала родительской заботы, родительской ласки и любви. У мальчишки должен быть отец, который его научит по-мужски относиться к женщине, к другу, научит разбираться в жизни, правильно себя вести, где уступить, а где дать сдачу А так пацаны предоставлен сами себе: хорохорятся, геройствуют друг перед другом, бывает, и криминалом. Ведь, по сути, они никому не нужны, а кушать хочется, а взять-то негде, вот и выходит — куда податься такому несмышленому мальчугану Вот и образовались на улицах стихийные группы малолеток, которым по ходу жизненной необходимости приходилось и приворовывать и даже грабить своих сверстников и т. п.

Однажды как-то совпало все: и то, что группа малолетних пацанов мне повстречалась недалеко от моего дома, где я жил, и мое настроение в этот солнечный теплый осенний день. В общем, я пригласил такую группу мальчишек к себе домой, хотелось их покормить, угостить чем-нибудь вкусным. Пацанов было человек шесть-семь, и вот эту ватагу я привел к себе домой. Сразу посадил их всех в кухне за стол, а сам спрашиваю: кто у них за старшего, что бы они хотели поесть. Они быстро определились, и мы послали гонца в магазин поблизости, чтобы все нам купил и доставил, мы ждем. Денег я дал достаточно, чтобы там у кассы не пришлось что-то оставлять или чтоб на что-то не хватило. Сам разговариваю с ними, что у них на душе и что собираются в своей жизни делать дальше. Тема больная, и по сути им и сказать-то нечего. По душам, когда они сидят группой передо мной, разговора не получилось, да и не получится: это у каждого потаенное и личное. Кто я им, но все-таки пусть хоть сегодня — я, может, завтра — другой кто-нибудь покормит их, а послезавтра третий, то у них и вера в людей не пропадет, а это главное.

Вот и вернулся наш гонец. Купил на свое усмотрение: батоны колбасы, хлеба и шоколад, и мороженое, много разных баночек и питья. И меня не забыл, принес мне пивка. Ну, просто молодец, и сдачу на стол высыпал. Нарезали мы все это и на стол выложили, сидели, пировали. Приятно было на них смотреть, с каким аппетитом они уплетали всю эту снедь. Тут я их разглядел поближе: глазки умные, мордашки симпатичные. Как все-таки жизнь несправедлива. Кто-то кочет иметь ребенка, но не может заиметь или родить по каким-то причинам, а тут готовые умные, красивые пропадают, но никому не нужные дети. И еще я подумал, что моих маленьких гостей после еды разморит, и они захотят отдохнуть, и как мне поступить, как меня их старший мальчик опередил, сказав, что все было вкусно, они покушали и им пора уходить, Я только подивился их сообразительности. Да, наверное, поживи так, как они, еще не таким будешь находчивым и самостоятельным. Все, что осталось на столе, я попросил их собрать в пакет и взять с собой, что они и сделали.

Эти дети, конечно, не все, а кто поумней да посильней, дело времени, найдут свое место в нашем обществе, только вот подправить их, поддержать в трудную для них пору не всегда есть кому.

Ну, а теперь давайте вернемся к тому вечеру, когда мы с женой зашли в чайную на перроне. Мы заказали и ждем, когда наш заказ будет готов, ведь будучи из гостей всегда полуголодный уходишь, да и свежий воздух аппетит прибавляет. Ждем, а одним глазом за этими пацанами наблюдаю, зачем они пожаловал и сюда. Один среди них — высокий, выделяется, наверное, и меня на голову выше, но мозг-то у него еще детский и ручки худенькие, слабенькие. Разум детский, хоть он и вымахал с «каланчу», а поступки и мысли соответственно возрасту: пацанские. В общем, пока не мужчина, а сырой полуфабрикат. На мне было надето демисезонное пальто с накладными карманами и поясом.