Помоги проекту - поделись книгой:
Праздничное действо представляло собой аллегорическую пьесу. В самом начале на сцену один за другим выходили лицедеи в масках, а их приветствовала кавалькада турецких всадников. Невесте пели серенады актеры, разыгрывавшие посланников из Испании, Польши, Венгрии и других диковинных стран, и появление каждого певца становилось поводом для танцевальной интермедии. Жужжанье механизмов, при помощи которых перемещали декорации, заглушала музыка.
В полночь, когда актеры и зрители вдоволь натанцевались, музыка стихла, и поднялся занавес. За ним обнаружился небесный свод, изготовленный по замыслу Леонардо в виде половины яйца и позолоченный изнутри. Звездами служили факелы, а в глубине высвечивались знаки зодиака. Актеры изображали семь известных тогда планет, которые вращались и двигались по своим орбитам. «Вы узрите великие чудеса в честь Изабеллы и ее добродетелей», — возвестил ангел. Леонардо занес в свои записные книжки расходы на «золото и клей для приклеивания золота» и на 25 фунтов воска «для изготовления звезд». Под конец боги — во главе с Юпитером и Аполлоном, в сопровождении Граций и Добродетелей — сходили с пьедесталов и распевали для новоявленной герцогини хвалебные песни[207].
Триумфальная постановка «Маскарада планет» принесла Леонардо скромную славу, какой пока он не удостаивался ни в качестве творца недописанных картин, ни, тем более, в качестве военного инженера. А еще эта работа принесла ему много радости. Судя по записям в тетрадях, его очень интересовало устройство самодвижущихся декораций и сценического реквизита. Здесь фантазия взаимодействовала с механикой, а Леонардо был прирожденным повелителем этих двух стихий.
На следующий год было поставлено новое театральное действо — теперь по случаю свадьбы Лодовико. Он женился на Беатриче д’Эсте, представительнице одного из самых влиятельных родов в Италии. Беатриче, связанная семейными узами с крупными политическими фигурами, прекрасно разбиралась в искусстве. Решено было устроить рыцарский турнир и карнавал, и Леонардо занимался подготовкой к карнавалу. В его дневниках сохранилась запись о том, как он приходил на место будущего представления и помогал конюхам, которым предстояло разыгрывать дикарей, примерять набедренные повязки, сделанные по его эскизам.
Готовя это театральное представление, Леонардо вновь дал волю любви к аллегориям. «Вначале появлялся дивный жеребец, весь покрытый золотыми чешуйками, которые художник разрисовал глазами, подобно павлиньему оперенью, — записал секретарь Лодовико. — С золотого шлема воина свисала крылатая змея, и хвост ее касался лошадиной спины». Сам Леонардо описал свой замысел так: «Над шлемом помести половинку глобуса, она будет символизировать наше полушарие земли. Всякое украшение, принадлежащее коню, пусть будет из павлиньих перьев на золотом фоне, дабы символизировать красоту той милости, коей одаряют доброго слугу»[208]. За жеребцом следовала толпа ряженых пещерных людей и дикарей. Здесь сказалась тяга Леонардо ко всему пугающему и экзотичному, он всегда любил причудливых демонов и драконов.
Технические и художественные таланты Леонардо оказались вновь востребованы в январе 1496 года. Тогда он осуществил постановку одной из самых необычных пьес той эпохи — пятиактной комедии «Даная», написанной Бальдассаре Такконе, канцлером и придворным поэтом Лодовико. В записях Леонардо сохранился список актеров и сыгранных ими сцен, он зарисовал театральную сцену и набросал чертежи механизмов, сменявших декорации и создававших спецэффекты. Он начертил архитектурный план, показав в перспективе два вида спереди, и запечатлел одну сцену, в которой какой-то бог сидит в нише, окруженный языками пламени. Пьеса изобиловала спецэффектами и механическими трюками, которые придумал Леонардо: Меркурий спускался с вышины при помощи хитроумной системы веревок и шкивов; Юпитер превращался в россыпь золотой пыли, чтобы оплодотворить Данаю; небо вдруг озарялось «бесконечным количеством светильников, будто звездами»[209].
Самые сложные механические приспособления — вращающиеся части сцены — Леонардо придумал для театрального действа, которое назвал «Плутоновым раем». Гора, состоявшая из двух половин, вдруг раздвигалась, а внутри обнаруживалось царство Аида. «Когда Плутонов рай распахнется, покажутся двенадцать чертей, они будут играть на двенадцати котлах — как бы отверстиях, ведущих в преисподнюю, — издавая адский шум, — писал Леонардо. — Здесь будет Смерть, будут фурии, пепел, множество плачущих голых детей и живые языки пламени разных цветов». За этим следует лаконичная сценическая ремарка: «Потом — танцы»[210]. Подвижная сцена состояла из двух половин амфитеатра, которые изначально были сомкнуты, образуя сферу, а затем размыкались и начинали вращаться, пока наконец не поворачивались друг к другу тылом.
Механическая сторона театральных представлений интересовала Леонардо ничуть не меньше, чем художественная, и в его понимании они были неразрывно связаны. Он увлеченно конструировал всякие хитроумные устройства, которые — к бурному восторгу публики — летали, опускались и двигались, как живые. Еще до того, как Леонардо начал записывать свои наблюдения о полете птиц, он сделал в альбоме набросок механической птицы с распростертыми крыльями на веревочках, за которые можно было дергать, и рядом подписал: «Птица для комедии»[211].
Работая постановщиком театральных представлений, Леонардо получал и удовольствие, и неплохое вознаграждение, но служили эти занятия и более важной цели. Ему поневоле приходилось осуществлять задуманное. В отличие от живописи работа над спектаклями имела жесткие сроки. Когда отдергивают занавес, все должно быть готово. Здесь нельзя слишком медлить и бесконечно шлифовать идеи в поисках совершенства.
Некоторые устройства, придуманные Леонардо — в частности, механические птицы и крылья для актеров, подвешенные над сценой, — подтолкнули его к дальнейшим научным занятиям: он продолжил наблюдать за птицами и задумался о том, как сделать уже не бутафорский, а настоящий летательный аппарат. Кроме того, любовь к театральным жестам в дальнейшем нашла отражение в его картинах с повествовательным сюжетом. Леонардо не зря тратил время на устроение театральных развлечений: эти занятия подстегивали его воображение, питали и его творчество, и инженерную мысль.
Музыка
Леонардо приехал ко двору Сфорца отчасти в роли музыкального посланца: он привез в дар герцогу собственноручно изготовленный инструмент того вида, какой пользовался большим спросом среди придворных музыкантов. Это была разновидность лиры, которую следовало держать как скрипку. У нее было семь струн: по пяти нужно было водить смычком, и две другие — защипывать пальцами. Вазари писал, что этот инструмент Леонардо «сделал собственною рукою в большей его части из серебра, придав ему форму конской головы, вещь странную и новую, устроенную так, чтобы звуки выходили особенно сильными и гармоничными». Поэты аккомпанировали себе на лире да браччо, когда читали нараспев стихи, а Рафаэль и другие художники изображали этот инструмент в руках у ангелов.
Согласно
Музыкальных сочинений в его рукописях нет. Не читая нотных записей и не сочиняя ничего заранее, он просто импровизировал, выступая при дворе Сфорца. По словам Вазари, Леонардо владел игрой на лире, «как это и подобало человеку, одаренному от природы возвышенным и гармоничным духом. Кроме того, он божественно пел импровизации».
Рассказывал Вазари и об особом представлении, на котором Леонардо выступал при миланском дворе в 1494 году, когда после смерти племянника Лодовико наконец официально получил герцогский титул: «Леонардо был с большим почетом отправлен к этому герцогу, который очень любил игру на лире и которому он должен был играть. Леонардо повез с собой этот инструмент, который он сделал собственною рукою… Таким образом, он превзошел всех музыкантов, которые стеклись сюда, чтобы показать свое искусство. Кроме того, он был лучшим в свое время импровизатором стихов».
А еще Леонардо выдумывал новые инструменты, когда ставил спектакли. Его рукописи изобилуют их эскизами — одновременно новаторскими и прихотливыми. Как обычно, творческие идеи рождались у него благодаря комбинаторному воображению. Вначале он зарисовал на одном листе несколько традиционных инструментов, а затем придумал новый, взяв разные части тела от разных животных и слепив из них вымышленное существо наподобие дракона. На другом листе мы видим трехструнный инструмент вроде скрипки, только с козлиным черепом, птичьим клювом и перьями. Струны были привязаны к зубам, подпиленным с одной стороны[213].
25. Колокол, управляемый при помощи клавиш.
Его музыкальные изобретения рождались из интереса к инженерному делу и из страсти к сценическим представлениям. Он придумывал новые способы контролировать колебания, а значит, и высоту и тональность звуков, производимых колоколами, барабанами или струнами. Например, на одной странице записных книжек он нарисовал механический ударный инструмент (илл. 25), который состоял из неподвижного металлического колокола, двух молоточков, стоящих сбоку от него, и четырех глушителей на рычагах, которыми можно было управлять при помощи клавиш, чтобы они касались колокола в разных местах. Леонардо знал, что разные участки колокола — в зависимости от формы и толщины металла — издают звуки разных тонов. Используя одновременно до четырех глушителей в разных сочетаниях, можно было превратить колокол в клавишный инструмент, существенно расширив его высотный диапазон. «От ударов молотков он будет менять тона, как это делает орган», — писал Леонардо[214].
Пробовал он создавать и инструменты барабанного типа с разными тонами. На одних его эскизах показано, что кожу на барабаны можно натягивать по-разному, добиваясь разных степеней натяжения. В других случаях он предлагал использовать рычаги и винты, чтобы менять силу натяжения барабанной кожи во время игры[215]. Еще он нарисовал малый барабан с длинным цилиндром, в котором были проделаны отверстия, как у флейты. «Если прикрывать разные отверстия, ударяя по коже, то можно получать тона разной высоты», — пояснял Леонардо[216]. Другой метод был еще проще: поместив рядом двенадцать чаш литавр разной величины, он разработал клавиатуру, позволявшую ударять по каждой чаше механическим молотком; в итоге получалось нечто среднее между барабанной установкой и клавикордами[217].
Самым сложным из придуманных Леонардо музыкальных инструментов, который он зарисовал с многочисленными вариациями на десяти разных листах, стала
Леонардо, поначалу лишь старавшийся позабавить двор Сфорца, поставил перед собой серьезную задачу: изобрести более совершенные музыкальные инструменты. «Инструменты Леонардо — не просто хитроумные устройства, призванные демонстрировать волшебные фокусы, — говорит Эмануэль Винтерниц, хранитель музыкальных инструментов в музее Метрополитен в Нью-Йорке. — Нет, с их помощью Леонардо систематически ставил перед собой конкретные цели и добивался их»[220]. Например, он искал новые способы использовать клавиатуру, играть быстрее, увеличивать диапазон доступных тонов и звуков. Занятия музыкой не только принесли ему деньги и открыли путь ко двору, но и помогли ему в более широком смысле. Они позволили ему глубже погрузиться в изучение перкуссии — науки о том, как удар по предмету вызывает колебания, волны и многократные отражения звука, — и заставили задуматься о родстве звуковых и водяных волн.
Аллегорические рисунки
Лодовико Моро любил сложные гербы, замысловатые геральдические знаки и родовые эмблемы, нагруженные метафорическим смыслом. Он коллекционировал нарядные шлемы и щиты, украшенные личной символикой, его придворные придумывали оригинальные орнаменты, превозносившие его доблести, намекавшие на его триумфы и обыгрывавшие его имя. Так возникла серия аллегорических рисунков Леонардо, которые, как мне кажется, предназначались для показа при дворе, где художник сопровождал их демонстрацию устными пояснениями и рассказами. Цель некоторых рисунков состояла в том, чтобы оправдать роль Лодовико — фактического правителя и опекуна своего беспомощного племянника. На одном рисунке изображен молодой петушок (само итальянское слово, обозначающее петушка, —
Хотя аллегорические рисунки, которые делал Леонардо, находясь на службе у Лодовико, прежде всего призваны изображать чужие качества, в некоторых, пожалуй, заметны отголоски его внутреннего смятения. Особенно характерны в этом отношении рисунки с изображением Зависти, числом около дюжины. «Как только рождается Добродетель, тут же в мир является Зависть, чтобы напасть на нее», — написал он рядом с одним наброском. Судя по описанию Зависти, он неоднократно сталкивался с нею, наблюдая ее и в себе самом, и в соперниках: «Эта Зависть изображается с фигой, [поднятой] к небу, — писал Леонардо. — …Победа и истина ее сражают. Делается она так, чтобы из нее исходило много молний, дабы обозначить ее злословие. Делается она худой и высохшей, так как она всегда находится в непрерывном сокрушении, сердце ее делается изгрызенным распухшей змеей»[222].
Следуя этим и другим указаниям, Леонардо изобразил Зависть в нескольких аллегорических рисунках. Он представил ее иссохшей ведьмой с обвисшими грудями, верхом на скелете, ползущем на четвереньках. Такой образ сопровождается пояснением: «Делается она верхом на Смерти, так как Зависть, никогда не умирая, никогда не ослабевает господствовать»[223]. А на другом рисунке, на том же листе, он изобразил ее переплетенной с Добродетелью. Из языка Зависти вырастает змея, а Добродетель пытается ткнуть ей в глаза веткой маслины. Неудивительно, что иногда ее заклятым врагом изображается Лодовико. Он держит очки, чтобы разоблачить распускаемую Завистью ложь, а она трусливо съеживается под его взглядом. «Моро с очками, а Зависть с ложными донесениями» — так назвал Леонардо этот рисунок[224].
Гротески
26. Старый воин и гротеск.
27. Копия гротеска из мастерской Леонардо.
Другая группа рисунков пером и тушью, которую Леонардо выполнил для увеселения двора Сфорца, представляет собой карикатуры на смешных людей. Сам художник называл их
Леонардо, наделенный обостренной чуткостью к красоте и уродству, сумел сатирически совместить их в своих гротесках. Вот что он писал в заметках для будущего трактата о живописи: «Если живописец пожелает увидеть прекрасные вещи, внушающие ему любовь, то в его власти породить их, а если он пожелает увидеть уродливые вещи, которые устрашают, или шутовские и смешные, или поистине жалкие, то и над ними он властелин и бог»[226].
Эти гротески служат примером того, как именно наблюдательность Леонардо поставляла пищу его воображению. Он ходил по улицам с записной книжкой на поясе и высматривал людей с необычными чертами лица, из которых получились бы отличные натурщики, а затем приглашал их к себе поужинать. «Леонардо усаживался поближе к ним, — рассказывал его ранний биограф Ломаццо, — и принимался рассказывать самые дикие и нелепые истории, какие только можно измыслить, и гости его хохотали во все горло. Он очень внимательно присматривался к их жестам и смехотворным ужимкам и запечатлевал в памяти. А когда они уходили, он шел к себе в комнату и делал отличный рисунок». Ломаццо упоминал о том, что Леонардо делал это отчасти для того, чтобы потом позабавить своих покровителей при дворе Сфорца. И те, кто смотрел на эти рисунки, «смеялись, наверное, не меньше тех, кто слушал рассказы Леонардо за ужином!»[227]
В своих заметках для трактата о живописи Леонардо советовал молодым художникам поступать ровно так же: ходить по городу, выискивать в толпе подходящую натуру и заносить интересные позы в блокнот. «Отмечай их короткими знаками… в своей маленькой книжечке, которую ты всегда должен носить с собою, — писал он. — …Существует такое количество бесконечных форм и положений вещей, что память не в состоянии удержать их; поэтому храни их [наброски] как своих помощников и учителей»[228].
Во время такой охоты на лица Леонардо иногда пользовался пером, а если дело происходило посреди улицы или площади, это было не очень удобно, и он обращался к гравировальной игле, или штифту. Острым серебряным наконечником штифта он водил по особой бумаге — заранее покрытой слоем грунтовки из перемолотых куриных костей, сажи или известкового порошка, иногда тонированной перетертыми в пыль минеральными красителями. Когда металлический наконечник оставлял борозды в грунтовочном слое, начинался процесс окисления, и постепенно проступали серебристо-серые линии. Иногда Леонардо рисовал мелом, углем или свинцовым грифелем. Движимый всегдашним любопытством, он постоянно экспериментировал с техникой рисования[229].
Эта уличная охота на лица и получавшиеся в результате наброски помогали Леонардо решать задачу, над которой он бился, — устанавливать связь между движениями лицевых мускулов и чувствами человека. По меньшей мере со времен Аристотеля, утверждавшего, что «возможно вывести характер из черт лица»[230], люди пытались найти способы судить о внутренних качествах людей, исходя из формы черепа или черт лица. Такое чтение по лицам получило название физиогномики. Леонардо, по своему складу эмпирик, отрицал научную ценность физиогномики и ставил ее в один ряд с астрологией и алхимией. «Об обманчивой физиогномике и хиромантии не буду распространяться, так как в них истины нет, и явствует это из того, что подобные химеры научных оснований не имеют», — заявлял он.
Но хотя Леонардо и не считал физиогномику истинной наукой, он не отрицал того, что по чертам лиц все же многое можно понять. «Правда, что знаки лиц показывают отчасти природу людей, пороков их и сложения, — писал он далее. — Так, на лице — знаки, отделяющие щеки от губ, и ноздри от носа, и глазные впадины от глаз, отчетливы у людей веселых и часто смеющихся; а те, у кого они слабо обозначены, — люди, предающиеся размышлению; а те, у кого части лица выступающие и глубокие, — люди зверские и гневные, с малым разумом; а те, у кого поперечные линии лба сильно прочерчены, — люди, богатые тайными и явными горестями. И так же можно говорить на основании многих частей»[231].
Он придумал хитрую систему условных обозначений, позволявшую быстро намечать отдельные части лица, чтобы легче было рисовать потом. Он ввел особые значки для разных элементов: это были десять видов носов в профиль («прямые, горбатые, продавленные»), одиннадцать видов носов спереди, а также разные другие характерные черты. Заметив на улице любопытного персонажа, художник мог быстро набросать в своей книжке подходящие значки, а потом, вернувшись к себе в мастерскую, не спеша воссоздать увиденное лицо по памяти. С безобразными лицами все было проще: «О лицах уродливых я не говорю, так как они без труда удерживаются в памяти»[232].
28. Пять голов.
Пожалуй, самый запоминающийся из гротесков Леонардо — рисунок с изображением пяти голов, выполненный около 1494 года (илл. 28). В центре — старик с орлиным носом и выпирающей нижней челюстью, какими Леонардо обычно награждал своего излюбленного персонажа, стареющего воина. У него на голове венок из дубовых листьев, он пытается держаться с достоинством, но выглядит при этом немного доверчивым и глуповатым. Четверо мужчин, обступивших его, хохочут как сумасшедшие или ухмыляются.
Вероятно, Леонардо создавал этот рисунок для комической сценки, которую готовил для развлечения публики в замке Сфорца, но никаких сопроводительных заметок не сохранилось. И это даже хорошо, потому что мы можем дать волю фантазии и попытаться угадать замысел Леонардо. Что за сюжет мог стоять за этим рисунком? Быть может, этот старик собрался жениться на «курносой карге» (изображенной на другой карикатуре Леонардо той же поры), а его друзья насмехаются над ним и в то же время ему сочувствуют? А может быть, это просто гротескное олицетворение человеческих напастей — например, помешательства, слабоумия и мании величия?
Поскольку эта карикатура все-таки предназначалась для публичного показа при дворе, вероятнее всего, она должна была иллюстрировать какой-то конкретный сюжет. Похоже, что человек справа держит персонажа в венке за руку, а человек слева тянется к его карману. Может быть, эта сцена изображает хиромантию: старику гадают по руке, а между тем его обворовывают цыгане? Такую гипотезу выдвинул Мартин Клейтон, хранитель Виндзорской коллекции[233]. В XV веке в Европу с Балкан хлынули цыгане, и в Милане они так всем надоели, что в 1493 году власти постановили их изгнать. В рукописях Леонардо, в одном из перечней сделанных им рисунков, упоминался портрет цыгана, а однажды он записал среди прочих расходов, что отдал шесть сольдо гадалке. Все это, конечно, остается лишь предположением, но отчасти именно поэтому нас так привлекают работы Леонардо — особенно те, в которых таится какая-то загадка: его фантазия заразительна.
Литературные забавы
Другим культурным вкладом Леонардо в жизнь миланского двора были небольшие литературные произведения, которые он тоже зачитывал вслух или даже разыгрывал перед публикой. В его рукописях таких сочинений сохранилось не меньше трех сотен, причем они относятся к разным жанрам: это и басни, и фацетии (шуточные рассказы), и пророчества, и розыгрыши, и загадки. Как правило, все они записаны на полях страниц или рядом с записями совершенно другого содержания, так что понятно, что Леонардо не собирался заводить для них особую тетрадь. Похоже, он придумывал их между делом, чтобы всегда было чем развлечь двор, когда представится случай.
Устные выступления и декламации загадок и басен были излюбленной формой развлечения при ренессансных дворах. Иногда Леонардо даже оставлял кое-где сценические ремарки. Рядом с одним загадочным пророчеством он приписал, что его следует произносить «с неистовым и одержимым видом, как говорят безумцы»[234]. По словам Вазари, Леонардо искусно вел беседы и рассказывал истории, поэтому, наверное, его выступления пользовались большим успехом, хотя теперь нам может показаться, что он зря тратил время на пустяки. Но тогда ведь никто еще не знал, что Леонардо — один из величайших гениев в мировой истории, поэтому ему приходилось крутиться изо всех сил, добиваясь милостей при многолюдном герцогском дворе[235].
Его басни — это короткие нравоучительные рассказы про животных или про неодушевленные предметы, которые ведут себя как живые существа. В них часто просматриваются общие темы — например, что добродетель и благоразумие вознаграждаются, а жадность и неосмотрительность, напротив, наказываются. Хотя эти притчи часто похожи на Эзоповы басни, у Леонардо они короче. Многие басни не отличаются глубокомыслием, а иногда они даже не совсем понятны — во всяком случае для тех, кто не знал, что именно происходило в тот вечер при миланском дворе. Например: «У крота маленькие глазки, живет он всегда под землей. Он живет, пока остается в темноте, но как только вылезает на свет, сразу же погибает, потому что о нем узнают. Точно так же происходит и с ложью»[236]. За те семнадцать лет, что Леонардо прожил в Милане, в его записных книжках появилось около пятидесяти подобных басен.
С баснями тесно смыкается бестиарий — сборник коротких рассказов о животных с моралями, выводимыми из их повадок. Бестиарии очень любили и в античности, и в Средние века, а после распространения печатного станка, начиная с 1470-х годов, в Италии стали перепечатывать старинные бестиарии. У Леонардо имелся бестиарий, куда входили рассказы Плиния Старшего и трех средневековых компиляторов. В отличие от историй из этих сборников рассказы самого Леонардо были совсем короткими, в них отсутствовали цветистые религиозные назидания. Возможно, они были как-то связаны с эмблемами, геральдическими щитами и представлениями, которые Леонардо готовил для миланского придворного круга. «Лебедь весь белый, без пятнышка, и сладко поет, когда умирает. Его жизнь обрывается вместе с этой песнью», — говорится в одной притче. Но иногда Леонардо присовокуплял мораль к своей истории, как, например, вот здесь: «Устрица во время полнолуния раскрывается вся, и когда краб видит ее, то бросает ей внутрь какой-нибудь камешек или стебель, и она уже не может закрыться, отчего и делается пищей для того самого краба. Так бывает с тем, кто открывает рот, чтобы высказать свою тайну, которая и становится добычей нескольких подслушивателей»[237].
Третьим литературным жанром (после басен и фацетий), в каком Леонардо принялся упражняться в 1490-х годах, стали «пророчества». Так называл их сам Леонардо, и они часто представляют собой загадки или хитроумные вопросы. Особенно нравилось ему описать нечто страшное, мрачное и разрушительное, насмешливо подражая языку, каким изъяснялись предсказатели и прорицатели, вертевшиеся вблизи двора, а затем вдруг раскрыть, что имелось в виду что-то вполне обыденное. Например, одно его пророчество гласит: «Многие, слишком поспешно выпуская дыхание, потеряют зрение, а вскоре и все чувства», а затем Леонардо поясняет, что это сказано о людях, которые задувают свечу перед сном.
Во многих пророчествах-загадках отразилась любовь Леонардо к животным. «Многочисленны будут те, у кого будут отняты их маленькие дети, которых будут свежевать и жесточайшим образом четвертовать!» — говорится в одном пророчестве, и поначалу кажется, что он описывает зверские войны и истребление целых народов. Но затем Леонардо-вегетарианец поясняет, что имел в виду овец и коров, чье мясо едят люди. «Пернатые животные будут поддерживать людей собственными перьями», — загадал он другую загадку, а потом открыл, что речь не о летательных аппаратах, а о постелях и перинах[238]. Как говорят в шоу-бизнесе, это надо было слышать.
Иногда Леонардо сопровождал литературные чтения розыгрышами и фокусами — например, взрывами со вспышками. «Вскипяти десять фунтов коньяка, чтобы он испарился, но следи за тем, чтобы дверь в комнату оставалась плотно закрытой, и подбрось в пламя немного толченого лака, — записал он. — А потом внезапно войди в комнату с горящим факелом, и сразу же она вся вспыхнет искрами»[239]. Вазари рассказывает, что Леонардо приделал к странной ящерице, найденной садовником, бороду и крылья, наполненные ртутью, и держал ее в коробке, чтобы пугать друзей. А еще он очищал от содержимого кишки кастрированного бычка и «делал их столь тонкими, что они легко помещались в горсти. В другой комнате он устанавливал пару кузнечных мехов и прикреплял к ним концы кишок. Надувая их посредством мехов, он наполнял ими всю комнату, которая была очень велика. Тем, которые были в комнате, приходилось забиваться в угол»[240].
В ту пору была в большой моде игра слов, и Леонардо часто создавал своего рода зрительные каламбуры. Мы уже видели один такой пример — колючий можжевельник
А еще в рукописях Леонардо сохранились черновики сказочных новелл, иногда облеченных в форму писем, где описываются таинственные земли и приключения. Примерно веком ранее флорентийский писатель-гуманист Джованни Боккаччо, выпустивший сборник новелл «Декамерон», сделал очень популярным этот жанр, в котором правда перемешивалась с вымыслом. Леонардо сочинял нечто похожее, о чем свидетельствуют по крайней мере два сохранившихся черновика новелл.
Одна из них, вероятно, была инсценирована на празднестве, устроенном в 1487 году по случаю отъезда Бенедетто Деи — земляка Леонардо, флорентийца, который тоже прожил некоторое время при дворе Сфорца в Милане. Новелла написана в форме письма к Деи, который много странствовал и рассказывал удивительные (и изредка приукрашенные) истории об увиденном. Главный злодей в этом рассказе — черный великан с налитыми кровью глазами и «чудовищным лицом», который наводит ужас на жителей Северной Африки. «Он жил в море и питался китами, левиафанами и кораблями», — писал Леонардо. Однажды люди, увидев, что гигант упал, забегали по его телу, будто муравьи, но все было напрасно. «Он тряхнул головой — и все они посыпались в воздух, как град, носимый ветром»[242].
Эта новелла — одна из первых вариаций на тему, к которой Леонардо будет неоднократно возвращаться до конца дней: апокалиптические картины разрушения или потопа, в котором гибнет все живое на земле. Великан проглатывает рассказчика из новеллы Леонардо, и тот, очутившись у него в брюхе, плавает в темной пустоте. Заканчивается рассказ горестным причитанием и описанием кошмарных демонов, вырвавшихся из сумрачной пещеры — они преследовали и мучили Леонардо всю его жизнь: «Я не знаю, что сказать или что сделать, ибо повсюду, мнится мне, я плыву головою вперед внутри его могучей глотки и в смертельном страхе пребываю погребенным в его огромном чреве».
Эта сумеречная сторона гения Леонардо проявилась и в другой сказочной новелле, которую он сочинил, находясь при миланском дворе. Там уже предвосхищены описания и изображения потопа, которые он будет создавать ближе к концу жизни. Эта новелла состоит из ряда писем, написанных неким прорицателем и инженером-гидротехником, в котором узнается сам Леонардо, к «Диодарию[243] Сирии, наместнику священного султана Вавилонии»[244]. И вновь в его рассказе возникают картины потопа и разрушения:
Вначале на нас напала ярость ветров, а затем с больших гор стали обрушиваться лавины снега, который завалил все окрестные долины и разрушил изрядную часть нашего города. Не удовольствовавшись этим, буря внезапно затопила водой всю нижнюю часть этого города. В придачу ко всему, с небес внезапно хлынул дождь, или, вернее сказать, губительный ливень из воды, песка, грязи и камней, перемешанных с корнями, сучьями и ветками деревьев. И все это носилось по воздуху и падало на нас. Наконец, разразился великий пожар, принесенный сюда, казалось, не ветром, а тридцатью тысячами бесов, и он окончательно сжег и погубил этот край[245].
В этой новелле Леонардо дал волю фантазии, представив себя искусным инженером-гидравликом. Рассказчик в его новелле уверяет, что укротил сирийскую бурю, построив гигантский дренажный тоннель, который насквозь прошел через горы Тавра.
Некоторые исследователи творчества Леонардо усмотрели в этих сочинениях признак того, что он периодически страдал от приступов безумия. Другие заключили, что он в самом деле побывал в Армении и видел там потоп, который и описал. Я же склоняюсь к другому, более разумному объяснению: эти новеллы, как и другие написанные Леонардо литературные произведения, предназначались для чтения при герцогском дворе. Но даже если он просто хотел развлечь своих покровителей, в этих рассказах есть намек на нечто более глубокое: перед нами на миг мелькает картина душевных мук художника, играющего роль придворного увеселителя[246].
Глава 7
Личная жизнь
Обаятельный и прекрасный
В Милане Леонардо прославился не только своими талантами, но и красотой, крепким телосложением и любезным обхождением. «Обаятельным видом своим, который был в высшей степени прекрасен, он вносил свет во всякую печальную душу» — так писал о нем Вазари.
Даже если учесть, что биографам XVI века были свойственны подобные славословия, становится понятно, что Леонардо был человеком обаятельным, привлекательным и имел много друзей. «Своей щедростью он собирал вокруг себя друзей и поддерживал каждого из них», — сообщает Вазари. И снова он же: «Он был так обворожителен в беседе, что привлекал к себе человеческие души». Паоло Джовио — близкий современник Леонардо, встречавший его в Милане, — тоже запомнил его приятный характер. «Он был очень дружелюбен, щепетилен и щедр, лицо его всегда светилось радостью и весельем, — писал Джовио. — Всех поражал его дар изобретательства, а еще он выступал арбитром во всем, что касалось красоты и изящества, особенно в устроении празднеств»[247]. Благодаря таким качествам у Леонардо было много близких друзей. В письмах и сочинениях десятков других выдающихся интеллектуалов из Милана и Флоренции — от математика Луки Пачоли до архитектора Донато Браманте и поэта Пьяттино Пьятти — сохранились отзывы о Леонардо как о высоко ценимом и любимом товарище.
Леонардо ярко одевался и иногда, как написано в
Что особенно примечательно, он славился тем, что охотно делился с другими всем, что у него было. «Своей щедростью… он поддерживал… бедного и богатого», — писал Вазари. Он не стремился разбогатеть и обзавестись имуществом. В записных книжках он порицал людей, «которые жаждут одного лишь материального богатства и напрочь лишены тяги к мудрости, которая и есть главное средство и истинно надежное богатство ума»[248]. Поэтому он тратил больше времени на поиски мудрости, чем на работу над заказами, которые могли бы принести ему побольше денег. Средств на содержание растущего домашнего хозяйства ему хватало в обрез. «Не имея, можно сказать, ничего и мало зарабатывая, он постоянно держал слуг и лошадей», — рассказывал Вазари.
Он очень любил лошадей, продолжал Вазари, но и с другими животными «обходился с большой нежностью». А именно, «часто отправляясь в места, где торгуют птицами, он собственной рукою выпускал их из клетки на воздух, возвращая им утраченную свободу и уплачивая за это продавцу требуемую сумму».
Из-за любви к животным Леонардо почти всю жизнь придерживался вегетарианства, хотя, судя по спискам покупок, он нередко покупал мясо для домочадцев. «Он ни за что не убил бы даже блоху, — писал один его друг. — Он предпочитал льняную одежду, чтобы не носить на себе ничего мертвого». Один флорентиец, съездивший в Индию, записал, что люди там «не едят ничего, имеющего кровь, и не позволяют никому обижать живых тварей, совсем как наш Леонардо да Винчи»[249].
Выше уже говорилось о жутковатых пророческих загадках, где Леонардо иносказательно описывал убийство животных ради еды. Но в его записных книжках есть и другие пассажи, осуждающие мясоедство. «Если правда, что ты — царь зверей, — писал он, обращаясь к человеку, — почему же ты заботишься о других животных лишь для того, чтобы они отдавали тебе своих детей для услаждения твоей утробы?» Он называл овощи «простой» пищей и призывал ограничиваться ею. «Разве природа не дает достаточно простой пищи, чтобы утолить твой голод? А если ты не можешь удовольствоваться чем-то одним, неужели нельзя по-всякому смешивать разные простые вещи, составляя из них бесчисленное количество сложных блюд?»[250]
Его разумные призывы обходиться без мясной пищи проистекали из нравственности, опиравшейся на научные воззрения. Леонардо понимал, что, в отличие от растений, животные способны чувствовать боль. Изучая природу, он пришел к выводу: это оттого, что животные способны совершать телесные движения. «Природа наделила восприимчивостью к боли те живые организмы, которые обладают способностью двигаться, дабы сохранять части тела, которые можно повредить при движении, — предположил он. — Растения же не нуждаются в боли»[251].
Салаи
Среди молодых людей, которые в разное время были близкими товарищами Леонардо, самое важное место занимал плут по прозвищу Салаи, появившийся в доме Леонардо 22 июля 1490 года, когда Леонардо было 38 лет. «Джакомо поселился со мной…» — так написал он об этом событии у себя в дневнике[252]. Сказано довольно странно и уклончиво — ведь можно же было написать, что юноша поступил к нему в ученики или помощники. Но в данном случае и сами их отношения носили довольно странный характер.
Джан Джакомо Капротти, сыну обедневшего крестьянина из деревушки Орено под Миланом, было в ту пору десять лет. Вскоре Леонардо стал называть его Салаи, или «Дьяволенок», имея на то все основания[253]. Изнеженный и томный, с ангельскими кудрями и бесовской ухмылкой, этот юноша появляется в десятках рисунков и эскизов Леонардо. Почти до конца жизни Леонардо Салаи будет рядом с ним. По словам Вазари (которые уже приводились выше), Салаи отличался «необыкновенной грациею и красотою» и имел «прекрасные, курчавые и вьющиеся волосы, которыми Леонардо очень восхищался».
Десятилетние мальчики не так уж редко нанимались тогда в услужение, но Салаи не был просто слугой. Позже Леонардо иногда будет называть его «мой ученик», но это лишь сбивает с толку: он всегда оставался весьма посредственным художником и почти не писал собственных картин. Скорее он был помощником, приживальщиком и личным секретарем Леонардо и, возможно, с какого-то времени стал его любовником. В одной из записных книжек Леонардо какой-то другой ученик из его мастерской (возможно, соперник Салаи) нарисовал грубую карикатуру, которая изображала большой член на двух ножках, повернутый к какому-то предмету с надписью «Салаи».
В неопубликованной «Книге сновидений», написанной в 1560 году, Ломаццо, знакомый с одним из учеников Леонардо, записал вымышленный диалог между древнегреческим скульптором Фидием и Леонардо, который сознается в любви к Салаи. Фидий в лоб спрашивает его, состоят ли они в плотской связи. «Играл ли ты с ним в ту заднюю игру, которую так любят флорентийцы?»
«Много раз! — весело отвечает Леонардо. — Да будет тебе известно, он был красивый юноша, особенно пятнадцати лет от роду». (Возможно, это намек на то, что связь между ними началась именно тогда.)
«И ты не стыдишься об этом говорить?» — вопрошает Фидий.
Леонардо — во всяком случае, в этом вымышленном диалоге у Ломаццо — не стыдится. «Чего же здесь стыдиться? Среди достойных людей это скорее повод для гордости… Пойми, ведь мужская любовь — лишь порождение заслуг
Салаи заслужил свою кличку, едва поселившись у Леонардо. «На второй день я велел скроить для него две рубашки, пару штанов и куртку, а когда я отложил в сторону деньги, чтобы заплатить за эти вещи, он эти деньги украл у меня из кошелька, — записал Леонардо. — И так и не удалось заставить его признаться, хотя я имел в том твердую уверенность». И все-таки он начал брать Салаи с собой в гости — а значит, видел в нем не просто вороватого помощника или ученика. Уже на третий день Леонардо взял Салаи на ужин к архитектору Джакомо Андреа ди Феррара, и там мальчишка повел себя плохо. «[Салаи] поужинал за двух и набедокурил за четырех, ибо он разбил три графина, разлил вино», — записал Леонардо в дневнике.
Леонардо, обычно редко оставлявший записи личного характера, упоминает Салаи десятки раз — часто с раздражением, в котором одновременно проскальзывают умиление и симпатия. И по меньшей мере в пяти случаях он рассказывает о кражах. «7 сентября он украл у Марко, жившего со мной, штифт ценою в 22 сольдо, который был из серебра, и он его вытащил у него из шкафчика, а после того, как Марко вдоволь наискался, он нашел его спрятанным в сундуке у Джакомо». В 1491 году, когда готовились торжества по случаю свадьбы Лодовико Моро с Беатриче д’Эсте, «когда [Леонардо] находился в доме мессера Галеаццо да Сансеверино, распоряжаясь празднеством его турнира, и когда какие-то конюхи примеряли одежды леших, которые понадобились в этом празднике, Джакомо подобрался к кошельку одного из них, лежавшему на кровати со всякой другой одеждой, и вытащил те деньги, которые в нем нашел»[255].
По мере того как эти обвинения накапливаются, начинаешь смеяться уже не только над выходками Салаи, но и над Леонардо, который продолжает терпеливо сносить и описывать его проделки. «Когда мне… магистр Агостино ди Павия подарил турецкую кожу на пару башмаков, этот Джакомо через месяц у меня ее украл и продал сапожнику за 20 сольдо, из каковых денег, как он сам мне в том признался, купил анису, конфет», — гласит другая запись. Столбики цифр, где обозначены расходы, написаны мелким ровным почерком, а вот рядом с одной записью, на полях, Леонардо с явной досадой вывел буквами вдвое крупнее: «Вор, лгун, упрямец, обжора».
Их пререкания продолжались еще много лет. Список покупок, который Леонардо диктовал своему помощнику в 1508 году, внезапно заканчивается словами: «Салаи, я хочу мира, не войны. Хватит уже войн, я сдаюсь»[256]. И все-таки Леонардо почти всю жизнь продолжал баловать Салаи, покупать ему цветастую щегольскую одежду, часто розового цвета, и буднично заносил в записные книжки расходы на все эти наряды (среди которых было по меньшей мере двадцать четыре пары модных башмаков и пара таких дорогих чулок, что можно подумать, будто они были усеяны драгоценностями).
Рисунки со стариком и юношей
Еще до появления Салаи Леонардо обзавелся привычкой, которой останется верен всю жизнь: он полюбил делать наброски, изображавшие миловидного курчавого юношу андрогинного вида, а напротив него — грубоватого мужчину значительно старше, похожего на воина с «тематического листа», с выступающим подбородком и горбатым носом (илл. 24). Позднее он наставлял художников: «В исторических сюжетах следует смешивать по соседству прямые противоположности, чтобы в сопоставлении усилить одно другим, и тем больше, чем они будут ближе, то есть безобразный по соседству с прекрасным, большой с малым, старый с молодым…»[257]
Мотив таких парных изображений Леонардо подхватил еще у своего наставника Верроккьо, который очень любил противопоставлять мужественных старых воинов и хорошеньких мальчиков. С тех пор подобные парные профили постоянно встречались в его альбомах. Вот как описывал этих типажей Кеннет Кларк:
Чаще всего в таких изображениях фигурирует лысый, чисто выбритый, грозно нахмуренный мужчина с носом и подбородком, как у щелкунчика. Иногда он предстает в карикатурном, но чаще в идеализированном виде. Эти намеренно подчеркнутые черты, вероятно, олицетворяли для Леонардо энергию и решительность, и потому первый тип выступает противоположностью второго профиля, который выходил из-под пера Леонардо с равной легкостью и олицетворял двуполую юность. По сути, это два иероглифа, рождавшиеся из подсознания Леонардо, когда его рука сама водила по бумаге, а мысли блуждали где-то далеко… Эти два образа — мужественный и женоподобный — символизируют два начала, сосуществовавшие в самом Леонардо[258].
29. «Щелкунчик» и молодой человек, 1478 г.
Самый ранний из известных парных профилей такого рода появляется на странице записных книжек, относящейся к 1478 году, когда Леонардо жил еще во Флоренции (илл. 29). У старика длинный заостренный нос, слегка загнутый книзу, и преувеличенно выступающий подбородок, наползающий на верхнюю губу. Иными словами, это «щелкунчик», которого так часто рисовал Леонардо. Волнистые волосы намекают на то, что Леонардо, возможно, в карикатурном виде изобразил самого себя, каким он станет с годами. А напротив несколькими простыми линиями набросан довольно безликий стройный юноша, томно глядящий куда-то вверх, слегка изогнув шею и повернув туловище. Эта гибкая отроческая фигура, чем-то напоминающая статую Давида работы Верроккьо, для которой, возможно, позировал Леонардо, наводит на мысль, что здесь Леонардо — сознательно или нет — нарисовал отражение самого себя, каким он был в юности. Таким образом, он, возможно, сопоставлял свои собственные черты — в отрочестве и в зрелости. А еще в этих противопоставленных профилях можно усмотреть намек на товарищеские отношения. Именно на этом листе, датированном 1478 годом, Леонардо написал: «Фьораванте ди Доменико из Флоренции — мой самый любимый друг, он мне как…»[259]
Поделиться книгой: