Был один падишах — повелитель всесветный, И казна и войска его были несметны. Сын его красотою был так благороден, Что ему сам Юсуф для послуг был пригоден. Перед ним и светило — что тающий дым, Даже солнце лежало во прахе пред ним. Кипарис его стану был слабою тенью, Лунный лик его — небу служил к украшенью. 2630 Словно солнце, краса его миром владела, Как луна, он над небом царил без раздела. Каждый взор его, мир повергая во прах, Новый мир созидал — в лучезарных очах. Души речью рубиновых уст сокрушал он, Души дивной улыбкой лица воскрешал он. Целый мир был влюблен в него — страстно, до хвори, Даже гнев его к подданным был им не в горе. Иноверцы с него не сводили свой взор, Правоверные гибли от смут и от ссор. 2535 Конь его словно молния несся, бывало, — Целый мир этим пламенем вмиг опаляло. И безумство владело людскою оравой, И томил он людей красотою лукавой. Краем ока лишь глянет — красы его меч Сонму смертных велит тут же кровью истечь. Все ему нипочем: все на свете полягут, А ему — лишь забава, ни горя, ни тягот. Где бывал он, там ветер не ведал дороги: Мчался прочь он от страха в смятенной тревоге. 2540 Даже в сад к нему ветер не смел залететь, — В каждой высохшей ветви ждала его плеть. Как-то раз на коне своем ехал он скором По заглохшим, совсем опустевшим просторам. Глядь— сто тысяч безумцев рыдают в пустыне, Одержимы любовью, в тоске и кручине. Им глядеть на прекрасного было невмочь И томиться от страстного пыла — невмочь. Кто хотел его видеть — плохой ли, хороший, — Эта цель им была непосильною ношей. 2545 Но сиятельный отрок, привыкший к гордыне, Сам взглянул на томившихся в дальней пустыне. Взор его заприметил двоих бедняков, Оплетенных любовью, как цепью оков. «Эй, ступайте, — велел он служителям — свите, — И обоих безумцев ко мне приведите!» Только тронул коня, молвил властное слово — Привели бедняков — и того и другого. Одного он в острог под ярем посадил, А другого на псарню псарем посадил. 2550 Был один весь в цепях в заточенье суровом, А другой тосковал по цепям и оковам. Были оба в беде, мучась медленным сроком, И терпели лишенья в несчастье глубоком. Как-то раз сострадатель им задал вопрос: Как, мол, каждый из вас свое бедствие снес? . Псарь сказал: «Что такое беда — я не знаю, Всем доволен я, тягот вреда я не знаю. Сердце страстью полно, и в смиренье убогом Я готов быть и псом перед милым порогом. 2555 Я собакам слугой-покровителем стал, Но над ними же я и властителем стал». А второй отвечал: «Страсть мне сердце сломила, — Если станет приютом мне даже могила, Пусть сейчас я закован, как раб, — в заточенье, Я всем сердцем надеюсь достичь единенья». Слышал шах луноликий всю суть этих слов, Незаметно запрятавшись в тайный укров. Эти люди в исканиях верными были, Потому и в любви столь примерными были. 2560 Рад был шах солнцеликий речам тем немало, Его сердце словам их блаженно внимало. Оценил он их верность в нелегкой судьбе, И явил он им милость, приблизив к себе. Их исканьями правила верность всесильно, И была их награда плодами обильна! 26 ДОЛИНА ЛЮБВИ
Чуть минуешь долину Исканий, и сразу Дол Любви тебя примет, открывшийся глазу. Знай: любовь—это светоч над миром нетленный! Нет, не светоч, а пламень над всею вселенной! 2565 Люб в любви не любому, кто любит, огонь, Лишь одну саламандру не губит огонь! Отрешенность — вот признак любви настоящей! Нужно стать саламандрою, в жаре горящей! Одержимым любовью даруется пламя, Им дано над свечою порхать мотыльками. А красавицам мудрый обет незнаком: Недоступно для бабочки стать мотыльком. Пестрым бабочкам любо меж роз красоваться, И красой перед взором детей похваляться. 2570 Любо ль им, как дервишам, в одежде посконной Мотыльками лететь на светильник зажженный! Хоть и ярок их крыльев наряд, все равно Мотыльками гореть им в огне не дано! Соловьем может зваться не каждая птица, Не любая в пылании страсти спалится! Кто в любви не горит, значит, он — не влюбленный, Тот не любит, в ком нету души опаленной. Для влюбленного радость — в любви себя сжечь, Но любви не обучит и мудрая речь. 2575 Зданье сердца — спаленное страстью жилище, Ведь дракон лишь дохнет и — кругом пепелище. Сердце любящих чадом стенаний томимо, — Где молельня огня — там кружение дыма. Пламя молний любви все сжигает кругом, Низвергая с небес опаляющий гром. Кто любовью горит — до предела сгорает: Как от молнии стог, его тело сгорает. Души любящих страстью горят неподдельной, — Страсть их сделала пламенной огнемолельней.[185] 2580 Если кто-нибудь в огнемолельню попал, Как ему не сгореть среди огненных жал![186] Пламя страсти зажглось—не дано не спалиться,— Что в огонь попадет, то в огонь превратится. Шаг направишь к любви — и сгоришь в той округе: Все сжигается пламенем в огненном круге. Для скитальца любовь — не игра, не обман, Это — в теле его огневой ураган. И в любви пламенеть нужно снова и снова, — Кто в огне — тот горит, нет исхода иного. 2585 Если с высей любви пламя молнии грянет, Душу огненным валом захлестывать станет, — Это пламя всю плоть твою бренную жжет, Да не только ее— всю вселенную жжет! Умереть — для влюбленных обычное дело, Ради друга погибнуть — привычное дело. ПРИТЧА
Асмаи брел паломником к божьей угоде И увидел кусты на одном переходе.[187] Там в кустах, между порослью роз молодою, Был источник, журчавший живою водою, — 2590 Словно душу влюбленный в ту рощу принес, И родник преисполнился струями слез. Асмаи сел у речки в благом этом доле, Чтобы сердце отмыть от печали и боли. Отдохнув у источника, в благости светел, Он поодаль приставленный камень заметил. Там написано было: «Хиджазец, ответь,— Как заветною тайной надежно владеть? [188] От любви изнемогшим и хилым — что делать? Если нет в них пристанища силам — что делать?» 2595 Асмаи тут же вынул перо и чернила, И рука его быстро ответ настрочила: «Кто в сей бездне взыскует чистейший исток, Да не явит он миру бесстыдства порок!» Написавши на камне те речи, пошел он, Со стоянки своей в путь далече пошел он. А назавтра, бредя той же самой тропою, Он опять тот же камень узрел пред собою. Видит — к надписи, сделанной им лишь вчера, Вновь приписан ответ тем же бегом пера: 2600 «Если этот влюбленный, бедою убитый, Непорочен, но страсть свою держит сокрытой. Если страсть и любовь его мучат сурово, Если сила терпенья иссякнуть готова, Но жива в нем мечта единенья, — как быть? Если нет от беды избавленья, — как быть?» [189] Асмаи удивлен был той гибельной речью И тотчас навострил он перо к красноречью. ' Он писал: «О горящий любовным обетом, , Я тебе уж давал наставленье об этом. 2605 Если слушать совет тебе страсть не дает, В жаре страсти умри, вот и делу исход!» Злой ответ написав, бессердечный советчик Стал подальше ходить от злокозненных речек. Целый день он скитался далеко оттуда, А наутро пригнал туда снова верблюда, — Дай, мол, я от страдальца ответ посмотрю, Дал ответ мне бедняк или нет, — посмотрю! Видит — близ родника распростерся несчастный, Бездыханный от пыток любви своей страстной. 2610 Он недвижно распластан и немощен телом, И следа нет румянца в лице помертвелом. Разрывается сердце от вида его, Знать, сгубили и страсть и обида его! Так с размаху о камень ударился лбом он, Что и лоб был разбит, да и камень проломан! Он повис над водой головою разбитой, Был окрашен родник его кровью пролитой. Вот какой был написан страдальцу наказ: Лишь прочел он слова — и погиб в тот же час! 2615 Он сберег свою душу от тягот разлуки, Но любовь привела его к гибельной муке. Как узрел Асмаи тяжкий рок сей юдоли, Сто шипов его сердце пронзило до боли. И одежды порвал он, и сбросил чалму, И за. злобный совет было стыдно ему. Не случалось с ним более тяжкого горя, Горько-горько рыдал он, стенаньями вторя. И печаль ему сердце на части разбила, И его погребла под землею могила. 2620 Словно в битве за веру, сразил его рок И в кровавый халат, будто в саван, облек. О Фани, вот таков путь любви отрешенный, — Если жить невтерпеж, то умри присмиренный. За кончину, что послана промыслом бога, Дать и сто тысяч жизней в отплату — не много! 27 ДОЛИНА ПОЗНАНИЯ
Знай: отсюда идешь ты в долину Познанья, Погляди, сколь бескрайни ее расстоянья! Кто желал испытать той долины обычай, Повидал там немало чудес и отличий. 2625 В этом доле сто тысяч различных дорог, — Им от века неведом единый исток. Там повсюду в великом и малом —различье, Там и высям дано и провалам различье. Сотни, тысячи путников в доле убогой По пустыням бредут всяк своею дорогой. Каждый путник своею дорогою горд, Каждый странник в пути облюбованном тверд. Одному любо то, а другому — иное, Все, чуждаясь чужого, идут стороною. 2630 Там букашкам дан путь и слонам-великанам, Джебраилу парить там и мухам поганым. И Мусе с Фараоном пути там даны, Хоть от века они меж собой не равны.[190] Там равно есть пути у Махди и Даджала, Хоть Мессия с ослом и не схожи нимало.[191] В той долине узришь ты Бу Джахла с Ахмадом — Мрак кромешный с невиданным светочем рядом! [192] И дурным и достойным даны там пути, — Правоверным дано и неверным идти. 2635 Нечестивцы чтут идолов — всех понемногу, Мусульмане верны там единому богу, Нечестивцы своим властелином клянутся, Правоверные — богом единым клянутся. Ничему без отличия быть не дано, Всем в едином обычае жить не дано! Так от века назначил пророк, нас ведущий: Если люди идут к свету истины сущей, И захочешь узнать, скольким быть там дорогам, Знай: число их — с идущими в равенстве строгом. 2640 Как осадок и жидкость различны на цвет, Так и нравов людских без различия нет. И властитель могучий и нищий убогий — Каждый следует к цели своею дорогой. И в душе человечьей различья глубоки — В ней и добрые свойства и злые пороки. И не схожи у путников сущность и вид: Этот — верен михрабу, тот — идолов чтит.[193] Всем в познанье дарована разная сила, Всем различные сути познанье открыло. 2645 Всяк по силе своей к совершенству стремится, Все хотят через эту долину пробиться. И хотя в их дорогах различия есть, Цель одна у любого обычая есть. Но — пряма ли, извилиста эта дорога, Далеко ли идти по ней или немного, Кто погиб на ней, кто запропал на дороге, Кто меж путаных троп заплутал на дороге, Неисхоженных там не бывало дорог, И никто избежать своей доли не смог. 2650 И пока свет познанья — в небесном пределе, Все, кто хочет добиться взыскуемой цели, — Все направиться прямо к удаче желают, И казну свою сделать богаче желают. И пока блещет светочем рдеющим свет, Для любого откроется благостный след! Все, кто муки терпел, получали награду: На стезе их случалось встречаться и кладу. На стезе постиженья любое бывало — Много скорби и горя, а доброго мало. 2655 В чьих поступках всегда непорочность строга, Тот законам пророка надежный слуга. ПРИТЧА
Вот послушайте эту достойную повесть. Говорят, в Индустан, в дальний путь приготовясь, Раз попали слепцы и брели меж раздолий — То ли волею шли, то ли пленной неволей. А потом им судьбою негаданной тут Были посланы кров, и жилье, и приют. Как-то раз их решили спросить не в обиду: Мол, слона вы видали, каков он по виду? 2660 А слона-то, конечно, видать не пришлось им, И проведать о нем тоже, знать, не пришлось им. Каждый — кто как сумел — его тронул слегка И пытался понять, что задела рука. Ноги трогавший вымолвил: «Будто бы бревна». Брюхо гладивший молвил: «Гора, безусловно!» А один, только хобот и тронув, воскликнул: «Узнаю я породу драконов», — воскликнул. Тот, что трогал клыки, сообщил невпопад: «У него лишь две кости, они и торчат!» 2665 Ну а трогавший хвост — что, мол, это за штука? Крикнул: «Это змея, не иначе — гадюка!» И поведал другой — тот, что голову щупал: «Вроде как бы скала, а вершина что купол!» А слепой, что к ушам прикоснулся, сказал: «Нету здесь ничего, кроме двух опахал!» Все те речи внушала одна слепота им, И хотя каждый возглас был правдой питаем, В их речениях было погрешностей много И различий в сужденьях о внешности — много. 2670 А индус, что спросил их, был саном высок, Был слонов и слоновьих повадок знаток. Он спокойно внимал их речам небывалым, Все их речи прослушав, совсем не мешал им. «Что ж, — подумал он, — так, и правы они вроде, Все сказали они о слоновьей породе. И хотя говорили они невпопад, Даже спорили, — кто же из них виноват? Каждый молвил, что внятно его разуменью, А увидеть слона — недоступно их зренью. 2675 А собрать эти свойства — и слон будет целым, И познания их будут стоящим делом!» Все для зрячего было понятно сполна, И признал он, что суть их речений верна. 28 ДОЛИНА БЕЗРАЗЛИЧИЯ
Дальше — степь Безразличия ляжет долиной, У высоких и низких там жребий единый, Каждый миг ураган безразличия лютый Заметает просторы столикою смутой. А из туч безразличия ливень падет Все миры поглощает пучиною вод. 2680 Семь морей там и капле единой покорны, Семь небес — словно мака иссохшие зерна. Семь горнил преисподней — не ярче искринки, Восемь райских садов — не виднее былинки. Муравьям надо львами там сила дана, Малой мухе доступно осилить слона. Шах могучий, семи государств повелитель, Там по сану не выше, чем нищий проситель. И в ста тысячах орд каждый воин с кинжалом, Как ворсинка, покажется жалким и малым. 2685 И дракон, небеса норовящий спалить, Не страшнее, чем тонкого волоса нить. Сонмы ангелов гибли от пагубы злостной, Но пред ними Адам воссиял венценосный. Души тысяч созданий покинули тело, Но спасенье погибшим от Ноя приспело.[194] Сотни тысяч Намрудов там гибли от мух, Но Халилова пламени жар не потух.[195] Были сонмы младенцев убиты кроваво, Но Муса повелел — и утихла расправа. 2690 Правоверных зуннаром неверье душило, Но дыханье Мессии им жизнь возвратило.[196] Мир, погрязший в жестокости, кровью истек, Но явился Мухаммед в предвечный чертог. Быль и небыль здесь между собою сравнялись, Правоверный с неверным судьбою сравнялись. Сотни лет лил Заххак кровь людей невиновных, Но Мессия дал жизнь сонмам трупов бескровных.[197] Бахтуннаср совершал здесь деяния зла, Доброта — Нуширвану любезна была.[198] 2695 Но обоим дано было равною мерой, — Вникни в суть безразличья, в единое веруй. Здесь и сто тысяч солнц смерть навеки остудит, А в просторах небес лишь частица убудет! А впитаются в землю сто тысяч морей, — Это капля, о друг, — вот ты что разумей! Сотни тысяч красавиц сгорят до предела, — Это только лишь крылышко мухи сгорело! Рухнут девять небес в вихре рева и гула, — Это только былинку дыханьем взметнуло! [199] 2700 Сотни гор, равных Кафу, исчезнут с земли, — Это ветры песчинку одну лишь смели! Райский сад, будь он гибели предан мертвящей, Здесь не больше листа, оброненного чащей. Там равны правоверный и грешник негожий, А притон нечестивцев — с обителью божьей. Там Кааба и капище — ровня-родня, — Стройный град и пожарище злого огня! Там не больше младенца слон тысячелетний, Небосвод там — крупинки зерна незаметней. 2705 Там неверье и вера равны меж собою, Там взыскующий встретится с трудной судьбою! ПРИТЧА
Два любителя шахмат, искусности редкой, Взяли доску со светлой и черной расцветкой И, фигуры расставив по крупному строю, Сели чинно за доску, занявшись игрою.[200] С двух сторон падишахи явились стоять, И у каждого войско — отборная рать. Тут везиры, что ходят прямой полосою, И ферзи — эти ходят дорогой косою.[201] 2710 Там один из них — румского войска властитель, А противник его — черных войск повелитель.[202] Рать и шахов поставили два игрока И построили чинным порядком войска. На ристалище вывели конницу оба: Лишь начнется игра — и погонятся оба. Строй содеяли, крепость с оградой и тылом, Чтоб укрыться при случае сломленным силам. А в строю боевом — и жирафы, и слон, И медведи, и башни — напор и заслон.[203] 2715 Впереди — войско пешее сомкнутым рядом, Изготовлено к натискам или к осадам. И соперники бой повели по законам, То в атаку идя, то вставая заслоном. Лишь один в наступление рать поведет, Как другой замышляет коварный обход. И чудес в том сражении было в достатке, Без числа там являлись задачи-загадки. Храбрецы-предводители бились немало, И разить и запутывать силясь немало. 2720 Долго длилась та битва, трудна и тяжка, — Оба шаха водили в сраженье войска. Много времени битва кипела — поболе, Чем сражение ратей на воинском поле. В рукопашные схватки кидались отряды, Бой открытый сменялся борьбой из засады. Крылья войска и справа и слева дрались, И ударным отрядам случалось сойтись. С каждым ратником сын — и защитой и стражей, Чтобы первому встретиться с силою вражьей. 2725 И, пройдя до конца поле брани военной, Он отцу своему становился заменой.[204] А один пехотинец пошел там в обход, Дескать, будет помощником мне небосвод, — Дай-ка я стороной вражий клин одолею, И все войско врага я один одолею! И великую битву такого размаха, Где соперники — два неприятеля-шаха, Где у каждого — неисчислимая рать, Где шел бой, да такой, что и не описать, 2730 Где в делах и порядок и лад небывалый, Где войска — красоты да и силы немалой, Где немало враги приложили стараний Для устройства засад, нападений и браней,— Эту битву — один ее край и другой, Рано, поздно — ас поля сметают рукой! Поглядишь — и ни строя, ни клина не стало, Ничего — ни порядка, ни чина не стало! Сколько было свершений и дел знаменитых, Сколько было усилий — в боях и защитах, — 2735 Все пропало, что делали два мудреца, — Все их мысли, чьей мудрости нет и конца, И от них не осталось ни слуха, ни духа! Так больная столетним недугом старуха Хлам в тряпицу завяжет, невиданный сроду, И не знаешь — в огонь ли кидать или в воду! Вот и здесь приключился такой поворот, Что и муж разуменья не сразу поймет. Всех в мешок побросали с единого маха, Так что пешки легли там поверх падишаха! 2740 Это тоже — основ безразличья примета, Даже самый надежный пример для ответа. Вникни в это вот дело и вдумчивым будь, Сотни тысяч таких — безразличия суть. Ну а понял — да будет крепка твоя вера: Что ни сделаешь — помни о смысле примера. 29 ДОЛИНА ЕДИНЕНИЯ
Дальше — дол Единения, — ведай об этом, Здесь в едином дано быть единым приметам. Как пройдешь до предела ты этой долиной, Ты пребудешь один вместе с сутью единой. 2745 Как минует и этой долины страна — Там сто тысяч несчитанных птиц— как одна. Цель желаний для всех — единение будет, И об этом и песнь их и пение будет. А придет их влечение к этим началам, — И пребудет в единстве великое с малым. Там в едином единому нет и числа, — Вся премудрость бы этому внять не смогла. А когда утвердишься ты в этом устое, Все, что чуждо единому, будет пустое. 2750 Будь един, говори, помышляй — о едином, Не стремись пробавляться там двойственным чином! А с двоякою сутью — собьешься с пути, И тайник единенья не сможешь найти! . ПРИТЧА
Шейх Мансур, муж достойный и столп единенья, «Я есмь истина божья», — любил изреченье.[205] Люди веры ему наставленья давали, Мол, для праведных это прилично едва ли. И подвижникам стало известно о том, И они втолковать ему тщились добром, 2755 Мол, от сих притязаний ты делом избавься, И от висельной петли ты телом избавься.[206] Но оплел его хмель в одеянье такое, Что от этой припевки не знал он покоя. И увидел однажды он диво сквозь тьму, И всечасно видение было ему. Будто божий посланник предстал перед взором И Бурака погнал к поднебесным просторам.[207] И на нем единенья корона сияла, И пред ним единения лоно сияло. 2760 И пророк перед горним порогом предстал, Перед вечно единым — пред богом предстал.[208] И от господа он удостоен был зовом: «Что ты хочешь, достойный, ответствуй мне словом Милосердья у бога, прощенья просил он, И заблудшим простить прегрешенья просил он: «Ты в щедротах всесилен, ты — милостей знак, Твоя милость бескрайна, твой промысел благ. Обратить к тебе этот мой зов дерзновенный Сам ты мне повелел в доброте несравненной. . 2765 Если вины заблудших простить пред тобою Повелитель арабов взывает с мольбою, Всех, от века прошедших неправедный путь, Пощади и к заблудшим всемилостив будь! Снизойди к их грехам-прегрешеньям, помилуй, И провинности их всепрощеньем помилуй!» «Почему же сей кладезь добра и обета Говорил пред господом только про это?»— Этой мыслью пронзилась его голова, Миг за мигом твердил он лишь эти слова. 2770 Этим помыслом сломлен совсем, он томился, И от немощи жалок и нем, он томился. Вдруг посланник господень предстал его взорам И развеял сомненья таким разговором: «Да, в приюте гордыни ты крепко засел. «Я есмь истина» — всех твоих знаний предел. Невдомек тебе, видно, что горним высотам, Где я побыл в тот час, вознесенный полетом, Чуждо «я», и понятья такого там нету, Даже в речи подобного слова там нету![209] 2775 Ниспославший был он, указующий — он, И взыскующий — он, и дарующий — он! Ты бездумностью очень чудной прегрешаешь, Ослеплен, ты суровой виной прегрешаешь! Ты в долине Единства, где дол Единенья, Где цветник небывалый расцвел единенья,— «Я» и «ты» помышляешь в несходстве узреть! Этих сутей вовек там не знали, — заметь.[210] Там рекущий — лишь он, он — являющий блага, Он — дающий и он же — сбирающий блага! 2780 Нет и признаков «я» в том блаженном приюте, Не бывало от века там двойственной сути.[211] В «я» и «ты» проявленье различий искать, И в едином двоякий обычай искать [212] — Преисполнены зла и вреда эти мысли, Изыми из души навсегда эти мысли!» 30 ДОЛИНА СМЯТЕНИЯ
Одолеешь долину Единства — и скоро Дол Смятения станет открытым для взора. Меч отмщенья щадит там идущих, не тронув, Но — сто тысяч напастей там, тысячи стонов. 2785 Речь и слово немеют в смятении там, Мысль и разум безгласны не менее там. Ночь и день там едины: их видишь воочью, А различия нет между светом и ночью. Быль и небыль неведомы там разуменью, И грядущее там недоступно прозренью. И куда ни смотри — взор смятеньем объят, И в смятении — вечным смущеньем объят. Здесь и мужу, чей разум степенного склада, Недоступна от вихря смятенья пощада. 2790 Все, что явно в пути единения было И в долине Единства в прозрении было, — Здесь всему истребленье и гибель грозят, Да и сам познающий не знает пощад. Если спросят: «Ты сущ или в вечном покое?» — Ни один и никто — ни единый, ни двое — Не сумеют и слова найти для ответа, — Им неведома были и небыли мета. Где наружных, где внутренних граней предел, Где концу и началу положен раздел,— 2795 Там вовеки не знали подобных различий, Там смятение рушит привычный обычай. Там и тлен равен вечности сутью мертвящей, Там от века едины хмельной и поящий. Жив ли, умер он, — знать никому не дано, Быль и небыль постигнуть уму не дано. И куда ни взгляни — всюду смута смятенья, И в душе твоей буйствует люто смятенье. И любой там охвачен волнением страсти, А к кому эта страсть — он понять не во власти. 2800 Там сиянием блесток весь дол напоен, А в смятенье не знаешь, то — явь или сон. Этот дол от примет не отделишь чудесных, Бесконечны там тысячи зрелищ чудесных. ПРИТЧА
Жил властитель — владыка всесветной округи, Сто владык его трон окружали, как слуги. Власть его простиралась от грани до грани, И от грани до грани страна — в его длани. Жемчуг ценный таил он — прекрасную дочь, — От красы ее гуриям было невмочь. 2805 В цветнике красоты она — тополь прелестный, Да не тополь, а сам кипарис расчудесный! В почивальне души она — светоч горящий, Да не светоч, а солнце в короне слепящей! А глаза ее — словно бы око беды, — Взор веков не видал столь жестокой беды. Благовонные кудри и родинки — смута, Да такая, что губит жестоко и люто! А дыханье и губы, что ярче рубина, — Словно солнце и воздух слились воедино. 2810 Все владыки мечтали о счастии с ней, Даже шахи, что всех самодержцев сильней. Но не выпало благо познать им ту милость, Чтобы сердце свидания с нею добилось. И самой ей не мнилось связаться союзом, — Были обе причины преградою узам. Кто по собственной воле один-одинок, Не нарушить его своевольный зарок! Были норов и нрав у девицы строги, — Никому не давалось наладить торги. 2815 Как-то раз ей красавец явился в виденье, Да такой, что не стало ни сил, ни терпенья. Стать его — словно дух воплощенный чиста, Будто солнце в зените — его красота. Темен мускусный пух на румяных ланитах, Словно точки в письме — зерна родинок слитых. Кипарису подобен он трепетным станом, А краса его впору лишь розам румяным. С этим солнцем сама она — дева-луна Возлегает на ложе, истомой полна. 2820 Каждый миг опьяняет их счастье свиданья, И друг друга томят они страстью свиданья. И, очнувшись, красавица очи открыла, И исчезли из сердца и твердость и сила. И росла в ней безумная страсть с этих пор, И грозил ей уже посрамленья позор. И она этот сон снова видеть желала, Но в очах ее сна будто вовсе не стало. Ни на миг она в сердце не знала покоя, И ни ночью, ни днем ей не стало покоя. 2825 Как-то раз она в муках всечасного зла На дворцовую башню смятенно взошла. Ей хотелось окрест посмотреть в утешенье, Чтобы в сердце ее укрепилось терпенье. Ну а глянув, зашлась она в огненном крике, — Видит: радостный пир во дворце у владыки, Там и юноша дивный из вещего сна, И, лишившись рассудка, упала она. Был на пиршестве юноша тот несравненный, — Как смутительный день среди века вселенной. 2830 И взглянул он на башню, и гибельным стрелам — Стрелам страсти душа его стала прицелом. Его душу пронзил этих стрел ураган, И оставил на теле он борозды ран. И в державе души его смута вздымалась, И для жизни угрозою люто вздымалась. Мощь ушла от него, ум ему стал неведом, Да и сам он за ними отправился следом. И, до вечера в горе и муках дожив, Он лежал обессилен — ни мертв и ни жив. 2835 Полог ночи простерся над ширью земною — Разом тысячи стонов поднялись стеною. До зари его стоны жестоко терзали, Струи слез, как лавина потока, терзали. И с поры, когда птицы вещали рассвет, Бил себя он до ночи каменьями бед. Две души поразила истома любовью, Две страны не спаслись от разгрома любовью. Дивный юноша, хоть и остался без сил он, Но неправдой и правдой себя охранил он. 2840 А краса луноликая в горе была, От любви — в истомлении хвори была. Видит: руки слабеют в бессилии хвором, И грозят ей любовные муки позором. И когда без числа приключилось ей бедствий, Видит — надо радеть о спасительном средстве. И сказала она: «Не бывало вовек, Чтобы средство от зла не сыскал человек». Двух подруг она знала — ив дружбе примерных, И в печалях и радостях стойких и верных. 2845 Обе в хитростях ловкой ухваткой известны, В чудодействах веселой повадкой известны. Так они наловчились в обмане лихом, Что и муху сосватать могли со слоном. Ведь не ведает муха, что выглядит малой, Слон не знает своей толщины небывалой. Были ведомы козни обеим плутовкам, Как с любовью справляться в обмане преловком. Та умела напевы извлечь из-под струн, Эта пела, как ловкий в повадке певун. 2850 Как звучанье их саза и пения грянет — Дивный звук даже с неба Венеру заманит![213] Та могла звуком саза взять душу умело, Эта — пеньем могла возвратить ее в тело. Заиграют, бывало, застонут вдвоем — Тут и муж разуменья простится с умом! Страсть терзала ту деву с неведомой силой, И она двух плутовок к себе пригласила. И сказала она, и рыдая и плача, Что случилось в любви у нее незадача, — 2855 Как сначала во сне к ней томленье пришло, А потом наяву помраченье пришло, Как в томленье по юноше хилою стала, Как рыданье грозить ей могилою стало. И сказала она: «Вы дружны и согласны, Так не будьте к печали моей безучастны. Ведь позорище сплетнею злой может стать, От огня мое тело золой может стать. От огня моего мне неволи не будет, И от смерти самой даже боли не будет, — 2860 Нестерпимо мое посрамленье от сплетен, Был доныне мой нрав благочестьем приметен. Скорбь о чести отца меня сводит с ума, Даже молвить об этом — я речью нема. Он ведь шах, и величьем под стать небосводу, Стыд и срам ему будет невиданный сроду. Сто подобных мне сгинет — вовек не заметят, Ведь былинку в бурлении рек не заметят. Шаха так осрамить — нету силы во мне, Я от этого горя страдаю вдвойне. 2865 Знайте: все я сказала, моля о защите, Погубите меня или средство сыщите. Своенравной была я, а стала смиренной, Стал и тихим и кротким мой нрав дерзновенный. Над моей неудачею сжальтесь, молю, И рыдаю и плачу я, — сжальтесь, молю». Как дошли до подруг эти крики и зовы, Говорят они: «Жизнь положить мы готовы.. Мы найдем тебе средство, чтоб юноша гожий Стал в любви тебе верной опорой-надежей. 2870 Ни один человек не узнает о том, Даже сам он вовек не узнает о том. День-другой потерпи-ка, простись с суматохой, Не рыдай ежечасно, не ной и не охай! Ты сокрыть это дело покоишь стремленье, Ну и нами владеет такое ж стремленье». И явилась надежда на счастье, и впредь Луноликая слово дала потерпеть. И плутовкам задуматься время настало, И досталось хлопот и забот им немало. 2875 И они подружились с прекрасным влюбленным И узнали о сердце, любовью спаленном. Их обман и коварство и льстивая речь, . Как добычу, беднягу сумели завлечь. Словно мать и сестра, подольститься сумели И сказали: «Тебе мы поможем в том деле. И хоть ты о своем не поведал нам горе, Мы-то знаем, откуда взялись эти хвори. Пыл любви твое сердце жестоко потряс, Вся надежда на счастье тебе — лишь от нас». 2880 И несчастный надеждой большою проникся, И доверием к сводням душою проникся. Что ни скажут плутовки — добром ли, приказом, — Он с готовностью им подчиняется разом. На обманных торгах караваны легки, — Завлекли они дивную птицу в силки. Лишь сказали: «В наш дом, мол, пойдем, недалече», — Вмиг несчастный за ними пошел, не переча. Пышный пир был там задан — не сделаешь краше, Пленник страсти вина поотведал из чаши. 2885 Как пошло там питье — за фиалом фиал, Каждый притчи да выдумки сказывать стал Об огне и о дыме любовных терзаний, О вреде и о пользе разлук и свиданий. Разных тайн да историй, что каждая знала, Рассказали ему две подруги немало. В их речах пил тот молодец влагу надежд, — Безнадёжный, вкушал он отвагу надежд. От вина и от сказок лишившийся воли, Стал тот юноша страстью томиться все боле. 2890 И уста ему враз немотою сковало, — Что ни миг, он слабел, поникая устало. И тогда и для песни настал свой черед, Что и разум отнимет и разом проймет. И бедняга совсем помрачился с похмелья, Будто выпил он разум губящее зелье. Словно темная ночь, стал несчастный безгласен И совсем покорился рассказчицам басен. И они дали делу лихой оборот И мгновенно носилки наладили в ход. 2895 Будто в люльку его положили, и ловко На бегу им в пути помогала сноровка. Принесли — той луне в торжество и в блаженство, Кипарису и розе устроив блаженство. Все к веселью готово там было сполна, Сладкоустая дева ждала их одна. И туда две подруги повадкой умелой На носилках внесли кипарис сребротелый, К лунолИкой на ложе сложили, как надо, — Словно к солнцу луну привели для пригляда. 2900 И восторг луноликой от радости рос, И безмолвный опрыснут был влагою роз. Бездыханный вздохнул, благовонье вбирая, И, очнувшись, узрел он подобие рая. И узрел он ту пери, что с гурией схожа, — Ту, что жгла его сердце, печалью тревожа. Он рванулся и сел и, испуган, смотрел, С сотней тысяч смятений вокруг он смотрел. Глядь — под ним преогромное пышное ложе, Рядом — шахская дочь, красотою пригожа. 2905 «О творец, — он сказал, — что за редкостный случай, — Это сон или явь или призрак летучий?» Но смягчила та дева терзанья ему И явила всю негу свиданья ему. «То не сон! Похвалы вознеси, безрассудный, Пей же влагу из чаши свидания чудной!» И вкусила та пери вина из фиала, И его розоцветным вином угощала. И, совсем уж забывши смущенье свое, Много раз подносила безумцу питье. 2910 И вино пало в пламень смущенья водою, И уж речь без смущенья пошла чередою. И влюбленный и дева и томно, и страстно Тут в обитель услад удалились согласно. И такое единство настало тогда, Что от двойственной сути не стало следа. Все восторги, что знает желанье земное, Обрели друг от друга единые двое. И закон единенья их дерзостью правил,— Говорить о том — свыше приличий и правил! 2915 Дева с юношей, страстью объятые, там В упоении слились — устами к устам. И найти для таких вот лобзаний сравненье — Это было бы выше всех граней сравненья! До утра они тешились негой усладной, И обоим был сладок восторг безоглядный. Тайны ночи раскрыл блеск рассвета, багров, И на мускус земной лег камфарный покров.[214] Пировавших вовсю разобрало весельем, Им совсем помутило сознанье похмельем. 2920 Тут и обе плутовки проникли за полог, И неслись их стенанья из щелей и щелок. Их набег отнял ум у влюбленных сполна, И споили они молодца допьяна. И свалился без чувств он, ослабший и хилый, И рассудок расстался в нем с трезвою силой. И подруги-плутовки, свершив это дело, На носилки взвалили безгласное тело. И домой его тут же снесли поскорей, — Сокрушенного скорбью — в обитель скорбей. 2925 Свежесть утра вернула несчастному разум, И от пьяного сна пробудился он разом. И очнулся, подумал несчастный, припомнил, — Происшедшее памятью ясной припомнил. Дым стенаний из горла исторг он, скорбя, И камнями жестоко избил он себя. Сам себя истерзал он в стыде непритворном, И весь мир его взору представился черным. Слезы-звезды метались в чаду его крика, Смуту мук безысходных терпел горемыка. 2930 Вспоминать о блаженстве свиданья он стал, » Как безумный, рыдать сквозь стенанья он стал. Он вскричал: «О творец! Где спасенье найду я? И кому же поведаю эту беду я? А молчать — разве силы и воли мне хватит? И таиться — терпенья доколе мне хватит? Утаить ли беду мою или открыть, Слово молвить, смолчать ли — не знаю, как быть. А начну говорить — речь вести мне доколе? Не смогу рассказать я и тысячной доли! 2935 Поклянусь затаиться — и слово нарушу: Не под силу мне будет сдержать мою душу». И в смятенье исторг он немало словес, — Духа в теле не стало, и разум исчез. Каждый миг ему смерть посылала смятенье, — Всех, кто видел его, донимало смятенье. Все хотели узнать, в чем же бедствий основа, Но в ответ от него — о причине ни слова. «Все ведь ясно и так, не пытайте меня, Я сгораю, не надо мне больше огня! 2940 Мук моих никаким не опишешь рассказом, Их бессилен понять человеческий разум. О создатель! Со мной ли случилось то счастье? Мне ли было в блаженство и в милость то счастье? Ну а если б я волю дал праздным словам, Кто ж поверит таким несуразным словам? Вся душа от смятенья сгорела, — что делать? И пылает в развалинах тело, — что делать? В единенье свидания счастьем томимый, Знал восторг я и радость слиянья с любимой. 2945 А потом — боль разлуки, печаль, забытье —• Вот смятенье и трижды смятенье мое] Нет границ изумленью пред этим, о боже, — Никому не пошли в наказанье того же!» 31 ДОЛИНА ОТРЕШЕНИЯ[215]
Как минуешь сей дол, — всех путей завершенье Ждет тебя лишь в равнине степей Отрешенья.[216] Там — одно лишь безмолвье над гладью пустою, Там рассудок и глух и объят немотою. Как потоп разверзает там море без дна — Сотни тысяч миров в нем потонут сполна. 2950 Там морской ураган, поднимаясь стеною, Пенит тысячи гребней — волну за волною. Миг за мигом спадают те волны, и снова Разом в тысяче красок нахлынут сурово. А посмотришь — и волны теряют там след, — Только море повсюду, иного там нет. Там предвечное пенится морем бескрайным, И бурление волн взмыто промыслом тайным. Явь и суть восемнадцати тысяч вселенных — Все, что познано мыслью мужей просвещенных, — 2955 Все, что только явило свой облик и вид, Все, чему в мире сущего образ открыт, Все, что лику земли в ста диковинах суще, В сотнях тысяч окрасок диковинных суще, — Знай: все это — лишь море, источник всех сутей, Это — луг или степь без путей и распутий. Там сто тысяч прекрасных тюльпанов и роз Соловьям и скворцам — пуще смертных угроз. Лишь помысли, какие там страны и грады, Океаны и реки, и горные гряды! 2960 Там круженье огня и ветров-ураганов, — Все, что хочешь, найдешь там, едва только глянув. Там вращенью небес и скончания нет, Сонмы ангелов там, сонмы звезд и планет. Сонмам ангелов нет ни предела, ни счета, Ни числа, что границы б имело, ни счета! Там и малой звезде, даже самой ничтожной, По величью с землею сравниться возможно. Семь небес, шесть сторон и четыре основы — Суть вселенной — там редким величьем суровы.[217] 2965 Но превыше всего человек во вселенной: Разум никнет от сути его совершенной. Ты помысли об этом, и станет понятным: Человек там — в обычном ли звании, знатном, — И султаны, что силою славной сильны, И хаканы, что волей державной знатны,[218] Мудрецы и радетели веры законной, И разбросанный люд, и в единстве сплоченный, И святой, над людьми совершенством известный, И пророк-провозвестник, главенством известный, — 2970 В море сути господней, как волны равны, Да и сущи они там не дольше волны! И у всех там единый удел — преходящий, Все там бренны, им вечности нет настоящей. Море вспенится волнами, словно в причуду, И кипение красок являет повсюду. А смирится бурлящая пеной вода, — И от бега тех волн не осталось следа! Если мудрость присуща уму человека, Ты познал, что вовек и навеки от века 2975 Все, что можно помыслить живым и живущим, — Быль и небыль — лишь так воплощается в сущем. Все — лишь бог, и сильней не бывало начал, Все там бренно, бог вечен — начало начал. Все в явлениях сущее — в воле господней, Дали, в вечность грядущие, — в воле господней. Кроме господа, все, что по сути — иное, Хоть стократ напоить его влагой живою, В отрешенности бренно, и нет перемен, — Даже вечность — и та превращается в тлен. ПРИТЧА
2980 Шейх Аббас мясником был в судьбе своей бренной, Стал — вершиной времен, высоты :— несравненной.[219] Он в степи отрешения шел год за годом, Плоть свою изнуряя смертельным изводом. Как-то был в ханаке он, и присные с ним, — Были все на местах перед шейхом своим.[220] В это время какой-то развязный детина В ханаке оказался, вошедши без чина. Он вошел — и к минбару походкой лихою, И сказал: «Эй, народ, что пригрет ханакою! 2985 Хорошенько проникните в суть моих слов, Принесите кувшин мне — с водой до краев. Мне свершить омовенье надумалось что-то, А потом опорожниться будет охота!» [221] Славный муж, услыхав эту речь, молвил свите: «Что ж, возьмите кувшин и воды принесите!» И дервиш взял из лучших сосудов один И, наполнив водой, тут же подал кувшин. А невежда посуду разбил дорогую И сказал: «Принеси поскорее другую!» 2990 И ему тут же дали другую посуду, И опять он разбил дорогую посуду. «Хорошо, — шейх промолвил, узрев эту прыть, — Приносите, пока не устанет он бить!» И камнями разбил он кувшинов немало, Драгоценных осколков раскинув немало. И взмолились тут люди из шейховой свиты: «Все сосуды тобою уже перебиты! В ханаке не осталось посуды иной, Мы не можем тебе принести ни одной!» 2995 «Если нету кувшинов, — ответил он свите, — Вы тогда вот что вашему шейху скажите: Пусть он бороду даст мне свою, да живее, И тогда я нужду свою справить сумею!» Шейх, услышавши этот бесстыжий наказ, Встрепенулся и к спорившим вышел тотчас. «Молодец! В добрый час быть благому почину! Впрямь, к чему борода худородному сыну! Только ветер и треплет ее обалдело, А теперь она хоть пригодится для дела! 3000 Вот ее для себя заприметил дервиш, И в нужде она будет полезна, глядишь!» [222] А у шейха была борода седовласа, И ее оторвал он, да чуть не до мяса, И под ноги тому греховоднику кинул, На поживу безумцу-негоднику кинул. И, узрев отрешенья подобного знак, Тот, от глупых речей отступившись, обмяк. И простерся во прахе у шейховых ног он, И, ничком пав на землю, совсем изнемог он. 3005 Видя все это, праведный муж отрешенья Своелюбьем не тешился ни на мгновенье.[223] Сделать низкого праведным впредь он сумел, Переделать на золото медь он сумел. Кто не вышел из пут суеты пестроцветной, Для того плод подобных деяний — запретный. О Фани, испроси отрешенья у бога, В отрешенье тебе будет в вечность дорога! 32 О ХОДЖЕ БАХАУДДИНЕ НАКШБАНДИ, ГОРЕВШЕМ В ИСТИННОМ ОТРЕШЕНИИ[224]
Был ходжа Накшбанди, муж благой и пригожий, Шахом истинной веры и благости божьей. 3010 Основав в том пределе престол свой по праву, В землях небытия он устроил державу. Он свое естество — светлых истин предел — В чем угодно на свете провидеть умел. Прозревал он себя в своем мысленном взоре В кипарисе и в розе, в колючке и в соре. Как-то взором он встретился с мертвой собакой, Жалок был ее вид' и без благости всякой. И когда с той собакой сравнил он себя, Умилился до слез он, в стенаньях скорбя. 3015 И сказал он: «Звать верным себя я не смею, Не могу я себя даже сравнивать с нею. Перед господом ей только верность присуща, От меня ж ему — мука, тяжка и гнетуща!» И пока так судил муж благого чела, По дороге другая собака прошла. И узрел он, исполненный мыслью благою, След, впечатанный в землю собачьей ногою. «Я ли благ, — молвил он, — или след сей собачий? И ответил себе: «Ты во правде—незрячий! 3020 Это — знак на пути, где муж верности шел, Ты ж в постыдном неверье влачишь свой подол!» И когда завершил он такую беседу, Пал он, землю лобзая, к собачьему следу. Так благие свое существо отрицали, Сделав небылью бывшее сущим вначале. Чашу благ отрешенья судил им господь, Если им удавалось себя побороть. В сути бога им вечность была неизвестна, В единенье — сиянье чела неизвестно, 3025 Но они на стезю отрешения стали, И нетленны в пути единения стали.[225] 33 СБОРИЩЕ МОТЫЛЬКОВ ВО ИЗЪЯСНЕНИЕ СУТИ СВЕЧИ
Как-то раз мотыльки захотели собраться — У свечи для заветнейшей цели собраться. Крылья их разожгла, словно пламенем, смелость: «Суть желанного света нам знать бы хотелось! Что узнаем — по чести расскажем о том, Суть изведаем — вести расскажем о том». Вот один, крылья выпустив в знак уговора, Суть свечи разузнать в путь отправился скоро. 3030 Видит — сборище в некоем доме ночное, И свеча зажжена в том полночном покое. И пронзительный свет ослепил его взгляд, И о том он поведал, вернувшись назад. Но друзьям его слово понятно не стало, И ничто их сердец не задело нимало. И чем ярче сверкало правдивое слово, Тем слабей для внимавших был звук его зова. От рассказа его невеликий был прок, И лететь припустился другой мотылек. 3035 И когда пролетал он со светочем рядом, Он к нему присмотрелся внимательным взглядом. Все поведал друзьям он, и внять он молил их, Но понять его речь они были не в силах. И еще один, выказав рвенье и пыл, У свечи полетал и над ней покружил. Но напрасны слова его были, и снова Не дошло до внимавших горячее слово. И другими великая страсть овладела, И к заветной мечте они ринулись смело. 3040 Над свечою порхали они сгоряча, И огнем опалила им крылья свеча. Рассказать, как их жгло в единенье заветном, Было б делом нелегким и даже запретным.[226] Описать жар огня человек не сумеет, — Не ожегшись пыланьем, вовек не сумеет! Лишь тогда суть вещей познает он, когда Весь сгорает дотла, не оставив следа.[227] Он стремится в огонь и бесстрашно, и смело, И, сгорая в огне, очищает он тело. 3045 Ну а если заветное ведомо стало, Говорить о другом тут уже не пристало. Он в желанном себя умертвит навсегда, В отрешенье — с желанным он слит навсегда. Из него не изыдет ни вздоха, ни слова, — Он изведал ту правду, что сути основа. А к судьбе мотыльков как присмотришься глазом, Сердцу два откровенья внушаются разом. Не сгоришь — не познаешь. Вот первая суть. Если пеплом не станешь — желанье забудь! 3050 Если в жар отрешенья не бросишь ты тело, Если все, чем ты жив, в том огне не сгорело, —[228] Нет сиянья мечтам и заветным стремленьям, И вовек не спознаешься ты с единеньем. А другая суть в том, что горящий огнем, В море пламени ринувшись, скроется в нем. Дара речи в нем нету, и слов не найти там, А другим — недоступно судить о сокрытом. Не спалишься — не будет и суть твоя явна, А сгоришь — не узнают о том и подавно. з°55 q фаниj Речь про суть отрешенья смири, Единения ждешь — в отрешенье сгори![229] Мотыльком покружись над свечою горящей, Одержимо бросайся на пламень палящий. Если ж сути твоей и следа не осталось, Плоти, жил и костей и следа не осталось, Но при этом суть помыслов внятна уму, Пусть об этом узнать не дано никому! 34 СЛОВО ШЕЙХА СУФИЯНА СУРИ О ПОСТИЖЕНИИ ВЕЧНОСТИ ПОСЛЕ ОТРЕШЕНИЯ [230]
Шейх Сури был подвижникам веры главою, Был он таинствам господа сутью живою. 3060 Раз он слово держал на стезе наставленья, И внимавший спросил у него разъясненья: «Кто взыскует у бога заветную суть, К цели помыслов высших каков его путь?» Тот ответил: «Есть тысячи разных распутий, И на всех испытанья — начало всех сутей. Семь морей между тьмою кромешной и светом, И просторы любого бескрайни при этом. А когда те моря ты минуешь сполна, Станет рыба тебе в то мгновенье видна. 3065 Лишь вздохнет она — сразу же в зеве той рыбы Без остатка два мира погибнуть могли бы.[231] Кто в морях отрешенья застигнут потопом, Нужно ль путь пролагать ему к путаным тропам?»[232] 35 О ТОМ, КАК ПТИЦЫ У ПРЕДЕЛА ДОЛИНЫ ОТРЕШЕНИЯ УЗНАЮТ О СТРАНЕ ВЕЧНОСТИ[233]
И на речи завесой легло покрывало, Шум вопросов умолк, и ответов не стало. Птицам так было горько от вещего слова, Что и разум не в силах помыслить такого. И понятно им стало: задача трудна, Да и птицам едва ли доступна она. 3070 Разуверясь в себе, все безгласными стали, В безысходной печали несчастными стали. Речь Удода их души губила незримо, И из уст их изверглось кружение дыма. Лишь узнали они, как их цель тяжела, В тот же миг многим птицам погибель пришла. И от скорби навеки затихли иные, И в смятенье пустились в полет остальные. И, годами не зная покоя, летели, И не мнилось бежать им от гибельной цели. 3075 Через горы и долы их путь проходил, Мчались быстро, пока не остались без сил. Им в дороге случились такие напасти, Что вовеки никто не расскажет и части. Если путь твой проляжет в ту сторону света, И случится воочью увидеть все это, Ты узнаешь, где путь их тяжелый пролег, Сколько крови им стоили муки дорог. Наконец, изнемогшая в немощи стая, Претерпев все мученья, от язв изнывая, 3080 Долетела до цели, но птиц было мало, И тела им и души огнем опаляло. Долог путь был, и много им выпало бед, И предела страданьям их не было, — нет! Здесь иные погибель в дороге встречали, А другим суждено было сгинуть в печали. Вихри, ветры кругом, ураганы несчастий, — Нити жизни у странников рвались на части. Раз превратностям рока предела там нет, Ничего, что спастись бы сумело, там нет. 3085 И из ста тысяч сонмов собратьев пернатых, Поредевших в ста тысячах бед и утратах, Только тридцать осталось. Устали их крылья, И, безжизненны, сели они от бессилья. И ни перышка целого — ворс их разъят, И остатки их перьев что щепки торчат. Их тела обессилили мука и горе, Души их истерзали недуги и хвори. Но узрели они вид высот благодатных: Целый мир там простерся широт необъятных. 3090 Разум немощен вникнуть в его естество, Небосвод — меньше жалких былинок его. Там из туч отрешенья льют ливни потоком, Гром и молнии мечутся в небе высоком. Там весь мир заливают потопом напасти, Высь небес опаляют там молнии страсти. Семь небес там не более пяди земли, Райский сад там не больше былинки в пыли.[234] Птицы биться в великом смятении стали, И от немощи жалки не менее стали. 3095 Там сверканье бесчисленных блесток кружится, — С сотой долей их света сто солнц не сравнится. Возроптали пришельцы на горький свой рок, И огонь им все крылья и перья обжег. «Нас тут тридцать, объятых негодной мечтою, Дали мы совратить себя мыслью пустою. Мы в пути претерпели лихие напасти, Каждый миг у смертельного страха во власти. Жизнь прошла, — где же цель, — вот души нашей крик, А пред нами простор этой шири возник. 3100 Здесь исхода нам нет, но и нет бытия нам!» Дым извергся из уст их потоком багряным. Каждый миг безнадежность свой лик им являла, И несчастным бедою сердца сокрушало. И заблудшие страхам своим предались И не ведали, как им от бедствий спастись. И у них не хватало ни силы, ни воли Ни лететь, ни остаться в погибельном доле. Вдруг завеса расторглась, и славы глашатай Возблистал среди них, лучезарно-крылатый.[235] 3105 И узрел он ту стаю в бессилье таком, Сотней бед оплетенную, словно силком, И спросить он решил, к ней участье питая, И промолвил он: «Кто вы, заблудшая стая? Вы в плену и в неволе у тысяч несчастий, — Что за польза терпеть вам проклятье напастей? Без приюта, без крова, терпящие гнет, Вы простерты во прахе скорбей и невзгод. Что-то свойства высокие в вас неприметны, Так ничтожны вы, что и для глаз неприметны!» 3110 И ответили птицы: «Мы — бедная стая, Мы унижены, в немощи нашей витая. Исстрадались в дороге мы, шаха ища, И чертог его в немощи страха ища. Было много нас — войско-дружина без шаха, — Разве может быть войско без чина, без шаха? Мы в нелегком пути тяжкий гнет претерпели, Сотни тысяч скорбей и невзгод претерпели. Сотни тысяч скитальцев различных пород, ' Превзошедших числом человеческий род, 3115 Все погибли, в дороге упав омертвело, Только тридцать всего нас сюда прилетело. Был Симург бы нам шахом в величье всевластном, Нам различие зла и добра было б ясным! Был бы смысл сокровенный владыкой храним, Ну а раб может немощным быть перед ним!» — «О безвестная стая, — воскликнул глашатай, — В вашей речи бездумия край непочатый. Знать, и впрямь вы теперь в превеликом смятенье, Если вздором затмило у вас разуменье. 3,20 Как о шахе осмелились вы помянуть, Что за мысль проложила в сердца ваши путь? Вы — ничтожней ничтожества, зряшная стая, Тешит вас небылица, бездумно пустая. Кто способен взъяриться в ничтожестве пущем, Тот себя уже мыслит воистину сущим. Сути истинной в вас не бывало ничуть, Вздор и небыль взмечталось вам выдать за суть! И сердца ваши тоже исполнены бредней, И мечты ваши — вымысел самый последний! 3,25 Здесь и сто тысяч солнц красоты небывалой Не проявят себя даже блесткою малой. И сто тысяч слонов, каждый грозен и яр, Здесь — что жалкая падаль, слабы, как комар. Вам познать бытие или тлен невозможно, Ваша суть и для тлена мелка и ничтожна. Прочь летите, простясь с болтовнею убогой, А молчать невтерпеж — говорите дорогой!» От речей этих птицы лишились ума, Их язык ослабел, речь их стала нема. 3130 И воочью они уже смерть примечали, И пылали в огне безысходной печали. «Были муки в пути к этой цели напрасны, И все беды, что мы претерпели, напрасны! Шах высок разуменьем и саном велик, Что ему до таких вот, как мы, горемык? Жаль трудов и надежд — не далось их сберечь нам, Жаль нам помыслов наших о счастии вечном! Все, что было, печалью лихой обернулось, И обманом надежд и тоской обернулось. 3135 Есть ли в мире несчастная стая, как мы? Кто еще обманулся, мечтая, как мы?» 36 О ТОМ, КАК ПТИЦЫ, ОТЧАЯВШИСЬ В ОТРЕШЕНИИ, ОБРЕТАЮТ СИЛЫ В НАСТАВЛЕНИИ УДОДА
«К-эй, — сказал им Удод, — бесприютная стая, Без жилья и без крова беспутная стая! Не, теряйте надежды на благо и милость, Милосердие шахом от века дарилось. Нелегко единение с ним обрести, Лучше — смерть на взыскующем этом пути. Раз уж нам это благо ниспослано роком И нашли мы приют в этом доле высоком, 3140 В нашей доле дано быть великому счастью — Умереть одержимыми высшею страстью». И явили тут птицы смирения знак И сказали Удоду: «О мудрый вожак! Мы во всех испытаньях нам выпавшей доли Подчинялись твоим повеленьям и воле. Где летел ты — летели и мы за тобою, Лишь велел ты — мирились мы с долей любою. В час свиданья пришла к нам разлуки печаль, Что ни скажешь — готовы в любую мы даль!» 3145 И ответил Удод им: «Не падайте духом, Не поддайтесь в отчаянье бедам-порухам. Раз уж мы с этим странствием впредь согласились, Значит, мы сто несчастий стерпеть согласились. В наших странствиях шах — всех мечтаний залог, Смысл и суть наших поисков — шахский чертог. И теперь мы уже у задуманной цели, — Знайте, цель ваша здесь, в недалеком пределе. Для того, в ком любовь — совершенству порукой, Безразлично равны единенье с разлукой. 3150 Благосклонность кумира мечтанна ему, Все, что тот пожелает, — желанно ему. Если вам не найти в единении лада, Разве мысль о желанном сама — не награда? Жизнь и душу отдать с этой мыслью — поверьте — Значит — вечную жизнь обрести в этой смерти!» ПРИТЧА
Некто встретил Меджнуна в степи, и при встрече Тот твердил беспрестанно какие-то речи. «С кем же ты говоришь?» — молвил путник, горюя. Тот сказал: «Добрый странник, с Лейли говорю я». 3155 «Далеко ль, — был вопрос, — до нее тебе бресть?» — «Эх, невежда, — тот молвил, — в душе она, здесь! А тому, кто в душе жив в любое мгновенье, Даже дальность дорог не приносит забвенья!» Кто в любви совершенством высоким отмечен, Для него образ избранный в памяти вечен. Раз уж вы о любви завели эту речь, То умейте из мук ее радость извлечь! 37 О ТОМ, КАК ПТИЦЫ, ПОСТИГНУВ ОТРЕШЕНИЕ, ДОСТИГАЮТ ЕДИНЕНИЯ С ВЕЧНОСТЬЮ
Птицы много пустынь и морей одолели С той поры, как решили отправиться к цели. 3160 Днем и ночью в пути, забывая усталость, Не страшились невзгод, сколько их ни встречалось. И они утвердились в желанье своем, И вожак их, участьем к ослабшим влеком, Много слов им сказал о величье и силе, И несчастья пернатую рать не сломили. А иные поддались сомненьям унылым, Но Удод, их вожак, правый путь возвестил им. Не оставил он птиц с их страданьем лихим, Наставленья и притчи поведал он им. 3,65 Души речью его обогрело им снова, Стало легким тяжелое дело им снова. Им и верность и преданность дружбу дарили, С их исканьями два этих свойства дружили. Если ж стаи гнело униженье невзгод, Не предаться тоске убеждал их Удод. Было послано мужество стаям пернатым, Были мудрость и разум в искусном вожатом. Во втором отрешенье — во благе безмерном Стал им истинный друг их наставником верным.[236] 3,70 То ли ветер садов единенья пахнул, То ли благостным духом Мессия дохнул, — Распахнулось сокрытых завес покрывало И раскрыло все то, что собою скрывало. Полог света и мрака над ширью земною Расступился и тут же прошел стороною. И в саду единенья повеяло к кущам Дуновением жизни, усладу несущим. Боль ушла из сердец, обездоленных прежде, — В единенье дано было сбыться надежде. 3175 В каждой розе в саду проявилось зерцало, И повсюду сияние света мерцало. А еще сколько света и блеска вокруг И потайно и явно вмещал этот луг! И взглянули как будто бы в зеркало птицы, И смотрели в мерцанье прозрачной водицы, И открылась их взорам вся суть постиженья, — Им явилось в зерцале воды отраженье. Тридцать птиц так лелеяли эту мечту, Столько мук испытав и познав маету, — 3180 Что Симург явит лик им во благо и в милость, Чтобы им в отрешении вечность открылась! А узрели себя, не увидев иного! О аллах, это слово — чудесное слово![237] Тридцать птиц на Симурга мечтали взглянуть, А узрели себя лишь: «си мург» — вот их суть.[238] Стала явною тайна, что в знаньях таится, И жемчужница в жемчуг смогла превратиться. Это слово, о сердце, — на птичьем наречье, На подвластном сокрытым отличьям наречье. 3185 И хотя в этом слове загадка видна, И с трудом лишь отгадку находит она, — Одолеет преграды душевная сила, Если спесь и гордыню в себе подавила. Чтобы все одолеть в себе силой духовной, Непреложно поверь в ее смысл безусловный. Человеку даны и величье и честь, Чтобы злое сгубить, а благое обресть. Даже злой притеснитель, лишившись подвластных, Станет мужем достоинств благих и прекрасных. 3190 И сокровище славы тому лишь дается, Кто с неведеньем истины может бороться, — Как пророку, даровано благо ему, Быль и небыль открыты душе и уму. Вознесен к единению в высях чертога, Постигает он тайну единого бога. Свет лучей единения дан его взгляду, Меж «тобою» и «мною» сорвавший преграду.[239] Море истинной сути взбурлит иногда, Но в бурлении волн морю что за беда? 3195 В самой сущности вод — суть морская у моря, То ли тишь, то ли буря на водном просторе. А без вод нет свершения волнам могучим, Быль и небыль для волн — только в море кипучем. Если ты это все до предела поймешь, Если тайну вот этого дела поймешь, Если будешь дарами отмечен от бога, — Просветленным рассудком усвоишь ты строго, . Что ты сам есть предел всех желаемых сутей, — Вне тебя нет иных созидаемых сутей. 3200 Объяснение сути — вся сущность твоя, Ты — отгадка загадок и мук бытия! Поразмысли над сутью — своею потребой, Все, что нужно тебе, от себя и потребуй! Ты — чудесная птица из благостных кущей, Непорочная птаха во славе цветущей. Ну а эта вот стая, к Симургу стремясь, На пути постижения в муках влеклась, И себя самое в завершенье познала, И в исканьях своих единенье познала. 3205 И в тебе эта суть пребывает в основе, А придет ее время — она наготове. А себя не приемлешь — молчать соизволь: В каждом слове твоем — не лекарство, а соль. Кто проникся до сущности истиной тою, Речь его навсегда сражена немотою. Речь — одно, смысл —другое, об этом размысли: Тот, кто занят словами, не ведает мысли. Смысл сокрытый, что стал для меня достижим, Птичьей речью теперь я поведал другим.[240] 3210 С этой речью обычным словам не сравниться: Смысл ее непорочный в стыде не таится. Птичьи речи познавший поймет мое слово, А еще — сверх понятья — примыслит иного. И смышленая птица, поняв эту речь, Все поймет, что из слов ее можно извлечь. Ведь трудней всех речей вперечет эта повесть, Языком бессловесных речет эта повесть. А постигнувший суть да не скажет ни звука: От греха пустословья — одна только мука. 3215 За слова эти каюсь я, боже, вполне, Если ж что не сказал — ты прибежище мне. Не в моей голове сих рассказов основа, Я про тайны Аттара слагал это слово. Не позволь эту речь заглушить моим бедам, Присмотрись-ка, за кем направлялся я следом. В чем оплошен я был, то — ему не в упрек, Каждый лист его полон достойнейших строк. Если в речи грешил я повадкой неспорой, Речь наставника сделай мне твердой опорой. 3220 Говорил о тебе я ему в подражанье, — Грех прости мне, приемли мое покаянье! ПРИТЧА
Жил безумец один, одержимый любовью, Изнемогший от муки, даримой любовью. Та, кого он любил, была сущей бедою, Людям смертные муки несущей бедою. Краше гурий красой неземною она, Превзошла даже солнце с луною она. Всей вселенной краса ее смутой грозила, Всем пределам погибелью лютой грозила. 3225 И при этой красе, несравнимо прелестной, Были два ее свойства всем людям известны. Отличалась суждением здравым она, Отличалась безжалостным нравом она. Как-то раз сей безумец, любовью томимый, Предаваясь мечтам, говорил о любимой. Лик он с розой сравнил, кипарис — с ее станом, Дивный облик — с павлином, а поступь — с фазаном. Вдруг нежданно пришла эта дева-луна, Все те речи безумца слыхала она. 3230 Все слыхала она, притаившись украдкой, А потом к нему вышла степенно, с повадкой. И сказала: «Твои незавидны сравненья, Бесконечно такие мне стыдны сравненья! Ты вот стан мой сейчас с кипарисом сравнил, — Разве есть в кипарисе подвижность и пыл? Ты лицо мое с розой сравнил в этом слове, Но у роз разве есть чудо-очи и брови? Ты с павлином сравнил меня, лжи не отринув, Но скажи: кто же разум терял от павлинов? 3235 Ты вот поступь фазана равняешь с моей! Да когда же фазан был бедой для людей?» Столько колкостей дева сказала при этом, Что несчастный поник, затруднившись ответом. Он сказал: «Оплошал я, горю я во сраме, Грешный раб, я хвалить тебя вздумал словами!» Гнев взыграл в луноликой в тот миг на беду: «Да тебя я погибелью злой изведу!» Пал на землю с мольбою безумец несчастный: «О затмившая гурий красою прекрасной! 3240 Все слова мои вызваны истой любовью, Самым искренним чувством и чистой любовью. В ней ни умысла злого, ни жалобы нет, — Ничего, что укор выражало бы, нет. Знать, моя похвала — неуместное слово, Будь добра, не взыщи за провинность сурово. Посчитай, что ты слышала слово невежды, Что все это лишь бред пустослова-невежды. Посрамленье и стыд горемыку убьют, А тебе убивать его — бремя и труд!» 3245 И безумец исторг покаяний немало, И красотка карать его смертью на стала. ПРИТЧА
Раз ходжа Абдулла Ансари досточтимый Наставлял на стезе, благом истин хранимой: «Кто поет и играет на сазе при этом И слагает напевы по вольным приметам, Но в напевах его мысль о боге жива, Знай, о муж истой веры, сих песен слова Много лучше, чем пенье небрежным укладом И тверженье корана заученным ладом. 3250 Если есть в этом пении смысл сокровенный, Это лучше огрехов в молитве смиренной!» 38 МОЛЬБА О ПРОЩЕНИИ СВОИХ ПРЕГРЕШЕНИЙ И ПРОСЬБА О ВСЕПРОЩЕНИИ ГРЕХОВ
О творец, всем небывшим дар жизни пославший, Милосердием суть бытия даровавший! Нет предела и края господним щедротам, Благ, свершенных тобою, не выразить счетом. Все, что я бы тебе в похвалу ни сказал, Как ни тщился б, а мало и втуне сказал. Что там я, если столько мужей благоверья Много лет в похвалу твою двигали перья, 3255 И старались воздать справедливость вначале, И в конце концов немощь свою признавали! . Если ж духом смятенья Фани одержим, Здесь вознес похвалу совершенствам твоим, Осени его грех милосердною сенью И оплошные строки предай истребленью! Мне довольно и чести писать это слово, — О тебе я писал и не ведал иного! Пел я много ли, мало — а все про тебя, Быль ли, небыль звучала — а все про тебя! 3260 Сколько тайн мне предстало твоих без покрова, — Я о них птичьей речью слагал это слово.[241] И теперь, птичьей речью взывая с мольбою, Как подбитая птица, я слаб пред тобою. Это все — от того, что у птиц всех пород Песнь различна и общий напев не ведет. В соловьином ладу много тысяч различий, У ворон — беспредельно различие кличей. Птичья песнь не всегда благодатна бывает, Не всегда птичье пенье приятно бывает. 3265 Я по птичьим напевам слагал свою речь, — В общей песне единственный лад не сберечь! Попугай и скворец — оба славятся речью, Но различия свойственны их красноречью. Зазвучал их рассказ — и различие выдал: Схож один с божеством, а другой — словно идол. В этом — святость, а тот — отрицаньем влеком, Светоч веры — в одном, тьма безверья — в другом. До безверья и веры Фани что за дело? Все, что он говорил, о тебе лишь радело. 3270 Будь его прегрешеньям заслоном-защитой Вплоть до чаши, в пиру отрешенья испитой. А судил ты ему отрешенья глоток, Дай ему ты и вечность — блаженства залог! 39 ВОСХВАЛЕНИЕ ШЕЙХА И ПОВЕСТВОВАНИЕ О СВОЕЙ ПОКОРНОСТИ ЕМУ[242]
Вот, Фани, заложил ты строенье на диво И поведал про птичьи реченья на диво. Но пророк Сулейман первый понял дорогу, Что ведет к птичьей речи и птичьему слогу. От него перенявший ту мудрость Асаф Никому не вручил сей потайный устав.[243] 3275 И от них то уменье другим не досталось, Не досталось — не знали и самую малость! Долго — тысячи лет небосвод быстроходный Круг за кругом стезею свершал очередной, И прекрасная птица явила свой лик, Скор полет ее, скоры и ум и язык. То—предвечная птица над Кафом парила, Ей всептичий язык отрешенье открыло.[244] То — вершина величия, столп совершенства, Светоч истины, в сердце зажегший главенство, 3280 Дух, провидящий в истине благостный свет, Мудрецам даровавший великий завет. Это чудо мужей постиженья недаром На торгах просвещения звали Аттаром. И когда он запел в кущах сада земного, В поучение птицам звучало то слово. В птичьей речи он славен был знаньем таким, Что Асаф с Сулейманом померкнут пред ним. Хоть и знали они птичьи речи на деле, Но другим передать этих благ не сумели. 3285 А когда бог ему дар реченья поведал, «Речи птиц» миру он в откровенье поведал. Сих речений язык до конца он постиг, Изложение таинств творца он постиг. И, реченья творя до конца от начала, Он сокровищ бесценных рассыпал немало. Он карманы времен понабил жемчугами, Люди века его наслаждались плодами. Был дарован сокровищем тем талисман, Даже каждому нищему жемчуг был дан. 3290 Словно солнце узор его, не было краше, Как Джемшид, извлекал он напевы из чаши.[245] Каждый жаждущий пил тот нектар то и дело, И от сладости речь его словно немела. Птичьей речью слова научил он слагать, — С попугаем сравнялись простые и знать. Люди речи персидской словам его вняли - И постигли слова в их сокрытом начале. Только люди из тюркского рода простого, У которых понятливость очень толкова, 3295 Пребывали лишенными всех этих благ, Сути птичьих речей не внимая никак.[246] Птицы ведомы всюду, где род человечий, Но открыты не всем тайны птичьих наречий. Я же в лавках Аттара смиренным обетом Брал и сласти и сахар зимою и летом.[247] В этих лавках я был попугаю под стать: Мне дано было сахар легко разгрызать. Птичьей речью ко мне обращался он с зовом, Отвечал я ему попугаевым словом. 3300 В мое сердце с высот всеблагого предела Птица духа его пресвятого слетела. Научил он вникать в птичьи речи меня, Сделал он знатоком тех наречий меня. И когда в тех наречьях стал сведущ мой разум, Тюркской речью повел я рассказ за рассказом.[248] Пел я песни по-тюркски — напевом певучим, Опьяняясь, как птица, своим же созвучьем. Не простою я птицею пел — соловьем, Сотни стонов неслись в каждом ладе моем. 3305 Пел я песни, стеная от страсти по розе, И стонал я, рыдая от страсти по розе. Я — такой соловей, что средь тысяч рыданий Пел дастан, преисполненный звучных стенаний. Оглашал я пьянящею песней цветник, И напев мой такого звучанья достиг, Что ему даже птицы, кричащие прытко, Не содеят ни стоном, ни криком убытка. Духом шейха дана мне подмога-награда — Соловьиный напев неизбывного лада.[249] 3310 Кто такое сравнение примет в расчет, С птицей Кикнус он сходство большое найдет.[250] ПРИСЛОВИЕ
Птица Кикнус была необычная птица, В Индустане привыкшая жить и гнездиться. И сложеньем могуча, и внешности редкой, Отличалась она пестроперой расцветкой. Клюв такой, что не сыщешь чудней, у нее, И на нем много щелок-щелей у нее. Песнь ее — для души и для сердца услада, В каждой щели напевы — особого лада. 3315 Как из этих щелей понесутся стенанья — Сразу внемлющий им упадет без сознанья. Ей четы среди птиц всех пород не найти, В птичьих стаях подобных красот не найти. Ей меж зарослей леса привычно гнездиться, И она на деревьях обычно гнездится. Как-то раз Фисагурс брел там, словно прохожий, И достиг его слуха звук песни пригожей.[251] И, познав сей богатый напевами звук, Основал он закон мусикийских наук.[252] 3320 Долог был ее век в тех лесах запропащих, Жизнь вела она, хворост ища в этих чащах. И вот этой добычей — сухой ли, сырою — Она строила сноп — превеликой горою. И в конце своей жизни в жилище своем, Под разросшимся в долгие годы снопом Птица песню слагала — красиво, напевом, И тоскливым и чудным на диво напевом. Пела так, что и птицы и звери из чащи Собирались, заслышав тот голос щемящий. 3325 И для слушавших песня была так горька, Что сражала их насмерть кручина-тоска. А когда затихали печальные звуки, Запевала она стоном огненной муки. И тянуло к снопу язычищи то пламя, И сжигало гнездо и жилище то пламя. Жаркий стяг вился к небу, горяч и высок, Словно молния с высей ударила в стог. Вместе с прутьями птица сгорала в том жаре, Превращалась она в груду огненной гари. 3330 Ветви, тело той птицы в золу превратились^ Стали грудой частиц и в золу превратились. Груды пепла с горой были схожи на вид, А под ними был маленький птенчик сокрыт! Пепел вдруг всколыхнулся, и птенчик тот вылез, И тотчас его крылья красой засветились. И мгновенно, над лесом вспарив без заминки, Полетел он и начал сбирать хворостинки. Он сбирал их, других и не ведая дел, И при этом пленительным голосом пел. 3335 А когда его срок подступился скончаньем, Все свершил он в подобье отцовским деяньям. Та вот, первая, птица на шейха похожа, Он провел весь свой век в песнопениях тоже. Много песен слагал он, так сладко их пев, Что и птиц и зверей привлекал тот напев. И губило всех слушавших пламенным стоном, И певец сам сгорел — стал до пепла спаленным. А в птенце, что, как уголь, из пепла явился, Саламандрой, что в жаре окрепла, явился, — 3340 Все, что было той птице и в славу и в честь, В нем за нею вослед проявилось, как есть. Все, что смог он собрать своим песням в угоду, Он, когда его жизнь подступила к исходу, В песнь вложил — о мирском цветнике и о птицах, Да не только о них — о зверях разнолицых. Он своими устами сто песен пропел — Все о тайнах господних свершений и дел. И его опалило благое то пламя, И его и внимавших сожгло это пламя. 3345 Нет! Не смел бы такому отцу быть я сыном: Я рабом был, он — шахом, привычным к вершинам! Жарким вздохом он первый то пламя зажег, Он весь мир опалять этим пламенем мог! После шейха никто награжден не был даром Жечь, как я, всю вселенную пламенем ярым. Птичьей речью я жег — вся вселенная слепла, Я познал, как себя и других жечь до пепла! Все, что жизнь увидала в свершеньях отца, Было роком дано мне понять до конца. 3350 И людей и себя жег я словом палящим — Птичьей речью, души моей зовом палящим. И хотелось бы мне, чтобы бренное слово Вечно всех опаляло бы — снова и снова! 40 МОЛЬБА ОБ ОДОЛЕНИИ ПУТИ ИСКАНИЙ
О взыскуемый всею природою сущей, Всех влекомых к любви своей сутью влекущий! В двух мирах ты — созданьями всеми искомый, Не стремится к тебе лишь пороком влекомый. Вне тебя даже сонмищу ангельских свит Путь исканий пребудет навеки закрыт. 3365 Вне тебя и стремление к райским утехам В постижении истины будет огрехом. Сделай так, чтобы дух мой, тобою влекомый, Одолел бы все муки любовной истомой. Ты мне сладость исканий в отраду пошли, И свершенье желаний в награду пошли! Все, что чуждо тебе, изыми из души мне, О тебе об одном в сердце память впиши мне! ПРИСЛОВИЕ
Брел к Каабе мюрид, как и должно мюридам, И в Бистаме замечен он был Баязидом. 3360 И беседою с шейхом он был удостоен, И к Каабе пошел он, душой успокоен. И когда посетил он взыскуемый дол, Возвращаясь, он снова к Бистаму пришел. И явил этот праведник шейху смиренье, И муршид его принял к себе в услуженье. «Слушай, путник — муршид обратил к нему слово, — Ты искал единенья у дола святого. Что — обитель господня, каков ее вид?» И когда произнес эти речи муршид, 3365 Тот сказал: «Дом, что видел я, статью высокий, Только нет в нем хозяина, дом — одинокий!» И ответил паломнику шейх достославный: «Во взыскуемом сути не понял ты главной! Был владелец чертога с тобою в пути, Без него ты и шага не смог бы пройти! Вел тебя он к обители той благодатной, Он же вывел тебя и на путь твой обратный. Нет в тебе разумения этого блага, — Хоть искал ты, а был нерадивым, бедняга!» 3370 Просвети в сих исканьях, о боже, меня, Охрани от неведенья строже меня! Кто мне спутником будет в моем устремленье — Дай о нем мне понятье, пошли разуменье! 41 МОЛЬБА ОБ ОДОЛЕНИИ ПУТИ ЛЮБВИ
О творец, ты любовью сердца освещаешь, Терны муки во цвет багреца превращаешь. Свет даруешь любовью ты солнцу с луною, Чтоб сиять им и днем и порою ночною. Жаром молний любви дал ты душам огонь, — Всем, кто счастлив, кто бедствием рушим, — огонь! 3375 Свет любви твоей впору лишь звездным сияньям, В сокровенном ты блещешь жемчужным сверканьем. Ты душе моей свет дай звездою блестящей, В сердце светоч вложи, словно жемчуг, светящий. Винной влагой любви сердце мне опьяни, В поклоненье вину да пройдут его дни! Дар беспамятства в том опьяненье пошли мне, А расстанусь с умом — единенье пошли мне! ПРИСЛОВИЕ
Так случилось, что Кайса любовь истомила, И в любви его разум безумьем сразило.[253] 3380 Он любовью к Лейли воспылал вдохновенной, Будто ей поклонялся он в вере смиренной. И безумца совсем поглотила любовь, — Разжигала огонь его пыла любовь. «Как зовут тебя, — кто-то спросил, — горемыка?» Он ответил: «Лейли!» Тот сказал: «Докажи-ка!» И сказал он: «Лейли — моя суть и отрада, И других доказательств, наверно, не надо. Ты — в сомненье, а я это с верой сказал!» Да, такой вот любви — сотни тысяч похвал! 3385 Жаром жгучей любви опали мою душу, Единеньем в любви надели мою душу. Поглощенность любовью да сделай мне долей, — Да спастись мне навек от тенет своеволий! И Фани той любовью ты в небыль развей, Воскреси его к жизни любовью своей! 42 МОЛЬБА ОБ ОДОЛЕНИИ ПУТИ ПОЗНАНИЯ
О создавший людей — кладезь ценный познанья, Ты велел их сердцам быть вселенной познанья. И кому ты познанье уделом назначил, Звать того мужем мудрым и смелым назначил. 3390 Но и тем, кто в познанье прославиться смог, Ты различную участь и долю предрек. Каждый путник свой путь по уменью свершает, К сути в меру ума приближенье свершает. Ты дорог без числа сотворил в сей пустыне, Да и путникам счета там нет и в помине! Осветил ты познанием путь им вперед: Кто пойдет по нему, тот тебя обретет. Ты скитальцу Фани дай пройти той дорогой, Единенье пошли его доле убогой! ПРИСЛОВИЕ
3395 Некий путник предстал перед шахом державным. Шах скитальца узрел на пути его славном И сказал: «Ты присядь, отдохни здесь свободно, Хочешь — сделаю, что тебе будет угодно?» Тот ответил: «С тех пор, как я господа чту, Лишь от чуждого богу я знал маету. Что в обители бренности вверено нуждам — Ко всему да пребуду глухим я и чуждым. Все, что нужно, даруется только от бога, Всей потребе твоей только он и подмога!» 3400 О творец, все, что праведник в сердце имел, — И Фани дай такое познанье в удел. От неведенья к сути направь его дланью, Да откроются сам он и ты его знанью! 43 МОЛЬБА ОБ ОДОЛЕНИИ ПУТИ БЕЗРАЗЛИЧИЯ
Ты — в чертоге, что ста небосводов просторней, Выше тысяч Сатурнов в обители горней! Пред тобой все ничтожество — звезды ли, небо ль, Вся их суть пред тобой превращается в небыль! Погуби всю вселенную, прахом развей — Не убудет ни на волос в сути твоей. 3405 Что за чудо такого величья приметы? О аллах, это все — безразличья приметы! Муравей или лев пред твоей благодатью — В были, в небыли — все одинаковы статью. Я — не лев, я — ничтожный, хромой муравей, Но и он посрамлен будет хворью моей! Безразличье к соблазну мне сделай заслоном, Отврати от сует и внемли моим стонам! ПРИСЛОВИЕ
Вот построил Намруд огневое горнило, Чтобы пламенным жаром спалить в нем Халила. 3410 Горы дров нанесли той печи на потребу, Запалили, и пламя взвилось прямо к небу. И повергли Халила в пылавшую печь, Чтоб любимца господня во пл-амени сжечь. Бог велел в тот же миг подоспеть Джебраилу, «О Халил! — он сказал, подошедши к горнилу, — Отвечай мне — какой бы отрады желал ты, В дар и в милость какой бы награды желал ты? Что ни скажешь, — я слово даю, — совершу, Пожелаешь — я прихоть твою совершу!» 3415 Тот ответил: «Кто пламя назначил мне в долю, Он нужду мою ведает, знает и волю. В этот миг у меня нет такого желанья, Что бы стал я просить у тебя в воздаянье!» О творец, будь же помыслом всех моих дел, Безразличье к суетам даруй мне в удел! 44 МОЛЬБА ОБ ОДОЛЕНИИ ПУТИ СМЯТЕНИЯ
Перед сутью твоею в смятении, разум В дол скитаний отторгнут смятенным наказом. Все, что чуждо тебе, смятено пред тобою, И всему изумленье дано пред тобою. 3420 Никнет разум, смятенный твоим существом, — Каждой сутью, вмещенной твоим существом. Паутинка — и та в сотворенной вселенной — Словно петля, губящая разум смятенный. Ум мужей многомудрых пред чудом творенья, Перед всем в этом мире исполнен смятенья. Дай мне руку у этой смятенной межи, Среди троп изумленья мне путь укажи. Не отринь меня странником в дол изумленья, Увлеки за собою в чертог единенья! ПРИСЛОВИЕ
3425 Жил один горемыка в печали глубокой, И пленен был любовью он к деве жестокой. Сколько он ни горел жаром скорбного пыла, А блаженства и счастья судьба не сулила. Обессилен печалью разлуки он был, И, в мечтах разуверившись, в муке он был. И когда в нем печаль возросла без предела, Поразила жестокая хворь его тело. Его сердце не чаяло счастья с любимой, Душу жег ему горем огонь негасимый. 3430 И сказал он: «Творец, я лелею мечту, Чтобы мой кипарис, чтобы гурию ту Здесь, в моем изголовье, увидеть бы снова И сказать болью сердца ей только два слова! И друзья, снизойдя к его муке жестокой, Осудили бездушие злюки жестокой. И ее проводили к страдальцу тому, Словно жизнь и надежду вернули ему. И красотка к нему подступила сурово, И больному такое промолвила слово: 3435 Говори, мол, что в сердце твоем, да короче! И вперил в ее лик он смятенные очи, И в смятении речь онемела его, И совсем обессилело тело его. . И в смятенье утратил и ум он и разум, И твердивший про горе безмолвен стал разом. А очнулся он — видит: уж нету подруги, И совсем извели его тело недуги. И, смятен и безмолвен, несчастный больной Поручил свою душу юдоли иной. 45 МОЛЬБА ОБ ОДОЛЕНИИ ПУТИ ЕДИНЕНИЯ
3440 Суть твоя в непорочном единстве блаженна, Речь мужей единенья об этом — священна. Всем, кому ты в судьбу единенье назначил, Им ты благостный рок отрешенья назначил. И кого ты из пут своелюбия спас, Тем закон единенья нарек ты в наказ. А кого отрешил ты от благ единенья, Тем безверье судил ты и мрак помраченья. И кому к единению путь указал ты, Уберег их от зла ты, им суть указал ты. 3445 Ты от уз своелюбья меня огради, К единенью с тобой, о творец, приведи! Не оставь своелюбья во мне даже малость, Чтоб преград к единенью с тобой не осталось! ПРИСЛОВИЕ
Шах Махмуд, страстью мучимый темною ночью, Не стерпел — что Аяз, мол, — взгляну-ка воочью.[254] Тот не спал, но глаза его были прикрыты, Он лежал, будто вправду дремотой повитый, . С края ложа пристроив тюфяк в головах, Возлежал он, когда подошел к нему шах. 3450 Шах смотрел на него, красотою влекомый, И старался он справиться с жаркой истомой. Но смотрел он, и страсть в нем сильней разгоралась, И любовь его жаром огней разгоралась. Он к ногам луноликого тут же прилег И со страстью смотрел на ступни его ног. И к ногам его шах прикоснулся ладонью — Тот не двинулся, будто не слышал спросонья. Шах подумал: «Не спит он, я сна не нарушу», — И сказал он: «О сжегший печалью мне душу! 3455 Ты ведь понял, сколь жгуч мой мучительный пыл, — Почему же таким ты безжалостным был? Ты не вздрогнул, не сел и не скинул покрова, Благосклонность явил, но не молвил ни слова». И сказал розоликий: «О шах мой, помилуй, Разве был во мне след моей сути — хоть хилый? Кто дает разрешенье, в том есть его суть, А в меня в этот миг был заказан ей путь. Шах был сущим, но не было сути Аяза, От влекомого, немощный, ждал я наказа. 3460 Кем порыв к единенью владеет столь рьяно, Для того нет Аяза вне сути султана! Кто закон единенья познал навсегда, «Я» и «ты» — этих сутей в нем нет и следа!»[255] 46 МОЛЬБА ОБ ОДОЛЕНИИ ПУТИ ОТРЕШЕНИЯ
О мужам отрешенья явленный зиждитель! Единеньем ты ввел их в благую обитель, Ибо вечность обресть — то дано от тебя им, Им удел отрешенья тобой посылаем. Кто себя, свою суть в отрешеньё не вверг, Для того самый смысл отрешенья померк. 3465 И тогда им не жаждать вовек единенья — Нет в таком отрешении в вечность стремленья. Дай, господь, отрешенье Фани в воздаянье, Чтобы вечности клад он обрел в достоянье! Ты в себе уничтожь его бренную суть, Чтобы, сгинув, обрел он нетленную суть.[256] В этой найденной сути ему — завершенье, Тут и дело с концом:, здесь — с тобой единенье! ПРИСЛОВИЕ
Некий доблестный муж перед богом молился, Тих и благ, он в смиренье убогом молился. 3470 «Твоей сути, о боже, лишь вечность пристала, Бренной небыли в сути твоей не бывало! К твоей сути незыблема поступь моя, — Удостой меня участи небытия, Чтобы в ней и следа бытия не бывало И единая цель единенья сияла! Пусть не ищут меня в этом бренном приюте, Да узрят меня в вечно немеркнущей сути. «Я» и «ты» там исчезнут, себя не храня, — Да пребудешь там ты, да не станет меня! 3475 «Я» и «ты» да хранимы единою сенью, Да пребуду в тебе я, придя к единенью! 47 О ПРИБЛИЖЕНИИ СВОИХ ПОМЫСЛОВ К СОЗДАНИЮ ЭТОЙ КНИГИ
Так приходит на память мне быль моей доли — Времена малолетства, учение в школе. Заморенные дети с измученным взглядом Там твердили уроки заученным ладом. Их совсем изнуряли и тяжкий урок И тверженье Корана заученных строк. И учитель, желая проверить их навык, Заставлял их стихи повторять без поправок. 3480 Там читали и прозу и строки дастана, Тот начнет «Гулистан», этот — притчи «Бустана».[257] А во мне страсть жила — всех желаний сильней: «Речи птиц» были милы природе моей.[258] Было впрок моей детской душе повторенье, И познал я пленительность этого чтенья. И душа моя с теми речами дружила, И к другим сочиненьям не ведала пыла. Те рассказы читать стал обычай мне люб, Был таинственный строй речи птичьей мне люб. 3485 Было этим словам существо мое радо, И хотел я постичь, в чем их смысл и отрада. И росла та услада во мне без предела, А сказать о ней — речь моя словно немела. И приспела на помощь ко мне благодать, И пленила все думы мои та тетрадь. Я чуждался людей, моим тихим досугам Стала книга единственным преданным другом. И беседы людской выраженья и звуки Моему существу были горестней муки. 3490 Одолела любовью та сила меня, Эта страсть до конца поглотила меня. И сказал я: «Открыть бы мне дверь отрешенья И бежать от людей, что чужды разуменья!» Крик пошел меж детей, и встревожились все там, И родители тоже узнали об этом. Страх объял их: «Невежда, влекомый к беспутью! Все слова — что огонь, только сыр еще сутью! Как бы хвори безумия с ним не случилось! Вдруг судьба отведет от него свою милость!» 3495 И той книги меня без пощады лишили, Мое сердце любимой услады лишили. «Речи птиц» запретили мне знать с этих пор, И запретен был даже о них разговор. И минула времен многодневная свита, И пристрастье мое уже было забыто. Но хранилась тех слов в моей памяти тайна, И без устали я повторял их потайно. . Я не мог речь иную постичь и слова, Другом сердца мне были лишь птичьй слова. 3500 Знамя тюркских стихов я подъял над собою, Повеленьем страну покорил я без боя![259] Пять сокровищ бесценных, диванов — четыре Довелось мне безбедно создать в этом мире.[260] Если стал бы писать мои строки писец, Он сто тысяч двустиший бы счел под конец. И стихи создавал я, и создал немало, Но мечта неотступно меня занимала: Дал бы бог сей заветной тетради подмогу, Чтобы к ней пересказ мне создать понемногу.[261] 3505 Но слова были трудны, я немощен был, И перу не умел я дать скорость и пыл. И увидел я вдруг: жизнь бежит миг от мига, Я умру, и не будет написана книга. И заветную мысль в мир иной унесу я, И развеется жар моих помыслов всуе. Этих помыслов пыл я всем сердцем берег, Но свершению их свой назначен был срок. И когда мне уже шестьдесят подступало, Птичьей речи пером положил я начало.[262] 3510 К духу шейха припал я с мольбой о подмоге, И, услышав, он внял просьбе той о подмоге.[263] Он в ночных моих бденьях был другом моим, Вдохновения пыл мне дарован был им. Бег пера направлял я в ночи, средь затиший, В ночь слагал пятьдесят или сорок двустиший. А когда не писал — я не ведал покоя, Но не собственной волею двигал перо я. . Духом шейха была мне подмога дана, В малый срок все сумел завершить я сполна. 3515 Но слова были трудны, а смысла в них мало, . И укорами совесть меня изнуряла. И от шейха мне помощь благая приспела: ' Бесталанный, свершил я желанное дело! Так искатель жемчужин средь мук и невзгод, Дружен с морем, в бездонных глубинах плывет.[264] Если жемчуг добыть и не будет удачи, Он хоть прутьев добудет — в них нет недостачи. А подсушит их — глядь, и дровишек добудет, — Все — хоть свет, если жара да дыма не будет! 3520 Не пришлось мне в том море жемчужин достать, Только прутьев добыл я — и то благодать! Что ж поделать — то было мне данною долей, Я в недоле спознался с желанною долей! Людям мира ведь дал сам поэт достославный Блага недр и морей своей волей державной.[265] Сделать больше него — мне совсем не под стать, — Мне довольно и щедрость его описать! И хотелось бы мне, чтобы в сердце любого Жарким пламенем вспыхнуло каждое слово. 3525 Да прозрит он дыхание шейха в том ладе, Да найдет он свершенье желанной усладе! А придется ему и меня помянуть — Пусть не ищет в едином двоякую суть! [266] ПРИСЛОВИЕ
Некто ищущий истину сердцу в отраду, Бремя тягот неся, тихо плелся по граду. Видит — в узком проулке стена обвалилась И столпился народ — разузнать, что случилось. Раньше был в этой улице людям проход, Где ходить, о творец, станет ныне народ? 3530 Кто построит с надежной основою стену, Чья забота построить здесь новую стену? И в проулке народу собралось так много, Что совсем загорожена стала дорога. И когда суматоха пошла меж зевак, К той толпе подошел сей взыскующий благ. И увидел он это, и впал в исступленье, Стал кричать и стенать он, свершая раденье. И народ удивлялся, что этот несчастный Не ко времени волю дал пылкости страстной. 3535 И спросили тогда о деяниях сих У скитальца степи упований благих. И сказал он: «Узрев это сборище ныне, Я не ведал еще ничего о причине. Но сюда подойдя, — мол, куда себя дену, — Я увидел вот эту упавшую стену. Я и раньше бывал здесь и видел как есть, Что стена уж давно собиралась осесть. Вот ведь благо какое даровано стенам — Взять да рухнуть в согласии с избранным креном! 3540 Я же гибну в терзанье своем непрестанном И от блага далек, разлученный с желанным. Вот явила лишь признак желанья стена, И в недоле с желанным спозналась она! Это значит — творец, мне мечту ниспославший, Да сведет меня с целью, желанною ставшей. Если я сокровенную думу лелею, Да пошлет мне творец единение с нею. Даст мне друг мой желанный свою благодать, Чтобы смог я благим и безропотным стать!»[267] 48 ОПРАВДАНИЕ ЗАМЕНЫ СВОЕГО ТАХАЛЛУСА ДЛЯ ЭТОЙ КНИГИ[268]
3545 С малых лет уготовано было мне роком Устремляться к стихам в помышленье высоком. И сложенью стихов положил я начало, И напевность их тюркскою речью звучала. Если ж дело творят, уж положено так: У создавшего что-либо должен быть знак. Это— подпись его, доказательство права, Будет это печать ли, клеймо ли, протрава. Строй стихов, что начертан с искусством и вкусом, Завершается знаком творца — тахаллусом. 3550 И отмечены знаком такой же четы У властителей тайн их творений листы. Так и шейх Саади с Низами узнаются, Так Хосров Дехлеви и Джами узнаются.[269] Стал по-тюркски писать я строку за строкою, Создавая стихи и душой и рукою. Как из облака, сыпались перлы мои, И стихам моим послан был знак «Навои».[270] . Стали явью мечты мои в кущах вселенной, И внимавшим звучал их напев вдохновенный. 3555 Но стремил я перо и к персидскому слову, И различным стихам дал и строй и основу.[271] Многих помыслов благо прияли они, И была им дарована мета «Фани». А когда «Язык птиц» себе принял в удел я, И с чудесными птицами вместе взлетел я, Здесь уместнее было б, в согласье с их пеньем, Дать припев «Навои» сим напевным твореньям.[272] Птичьим песням сродни был мой грустный запев, — Так поют они, песнею грустной запев. 3560 Тюркский строй был основою повести этой, И тавро «Навои» быть должно бы ей метой.[273] Но да ведает внемлющий смысл и основу, Почему знак «Фани» дал я этому слову. Главный помысел книги — исток и возврат, Устремленье к благому началу назад. Здесь конца не достигнешь, не став отрешенным,[274] Потому — знак «Фани» на труде завершенном. Да к тому же и шейх, в помышленьях высокий, Птичьей речью в тетрадь занося свои строки,[275] 3565 Дальним странствиям птичьим почин положил, Миновать им семь трудных долин положил. И, велев претерпеть им печаль и лишенья, Им назначил пристанищем дол Отрешенья.[276] Меж собой обе эти причины согласны И равно к существу тахаллуса причастны. Я «Фани» тахаллусом и знаком избрал, И на том основанье двояком избрал. Кто, причину пытая, расспросит об этом, Эта речь ему будет надежным ответом. 3570 Но никто не свершил бы подобного дела, Кабы время спокойствием не порадело. Но покоя вовеки не жди от времен, Если шах справедливостью не умудрен. 49 МОЛИТВА О ПОВЕЛИТЕЛЕ СТЕЗИ ИСЛАМА И О МИЛОСТИ К НЕМУ [277]
Кто спокойствию мира радел с прилежаньем, Благодарен народ его щедрым даяньям. Да восславится мощь его благоговейно — Повелителя мира Султана Хусейна![278] Сколько я для него ни сложил бы похвал, Сколько б славы щедротам его ни воздал, — 3575 Сотни тысяч мне равных в писанье собратий И за тысячу лет рукописных занятий Не сказали о нем бы и тысячной доли, Да куда там — стотысячной части, — не боле! Лучше я не хвалу, а молитву сложу, Птичьей речью про все остальное скажу. Дабы в кущах времен птица счастья парила, Чья одна только сень — благодатная сила.[279] Пусть в высотах правленья ей будет дорога, Пусть гнездом ее станут высоты чертога. 3580 И да будет чертог ее славой храним, А она — словно сень благодати над ним. Сотням стай в цветниках ее благоправленья Да не знать от каменьев беды сокрушенья! Да пребудет и власть ее вечные лета, Да приемлют ту власть все создания света! Да падут перед силою сонмы врагов, А народам да будут и милость и кров! 50 РАССКАЗ О ВРЕМЕНИ СОЗДАНИЯ ЭТИХ СТИХОВ, МОЛЬБА И ПРОСЬБА О ПРОЩЕНИИ
В одиночестве, острым пером изготовясь, Стал писать я вот эту чудесную повесть. 3585 С той поры, как из Мекки глава всех пророков На Медину пошел, — вот от сих самых сроков, Как в людские сердца пал сей огненный свет, Девятьсот да четыре исполнилось лет.[280] В этот год я и начал вот это свершенье, Тот же год был и сроком его завершенья. Две луны миновало от срока начатья, Как реченное выше затеял писать я.[281] Каждой ночью, покинув все тяготы дел, В меру сил я о повести этой радел. 3590 И пришло завершение мало-помалу, А конец — это знак возвращенья к началу.[282] О творец! Ту красу, чей удел — восхищенье, И с которой ты мне даровал единенье, Сделай вечно любезной для взоров людей, Обрати к ней и сердце и норов людей! И хотя много тайн в ее смысле невнятном, Сделай птичий язык ее людям понятным. Кто найдет в ней исход заповедным стремленьям, Дай тому и Фани не обидеть моленьем. 3595 И да Примешь молитву его ты всегда, Пусть за нас за двоих в нем не будет стыда![283] Если мне избежать не случилось огреха, А в пере моем были изъян иль помеха, Будь, творец, милосерд — да пошлешь мне прощенье, А в созданье моем уничтожь — мне в прощенье — Все мои прегрешенья в словах и делах, — Да помилует нас всемогущий аллах! ПРИЛОЖЕНИЯ
A. H. Малехова ПОЭМА АЛИШЕРА НАВОИ «ЯЗЫК ПТИЦ»
Творчество великого узбекского поэта Алишера Навои (1441 —1501) — яркая страница в истории узбекской литературы, одной из богатейших литератур тюркоязычного мира. Он явился основоположником классической узбекской поэзии и узбекского литературного языка. В условиях безграничного господства и непререкаемого авторитета великой персидскотаджикской литературы и языка фарси, на котором создавалась эта литература, — господства, распространявшегося и на территории с тюркоязычным населением, Алишер Навои осознал и обосновал права своего родного языка, называвшегося в его время тюрки, на создание собственной поэзии. Начав литературную деятельность стихами на языке фарси, Навои в дальнейшем впервые в истории тюркоязычных литератур создал на родном языке цикл из пяти поэм — «Пятерицу» на традиционные сюжеты о Лейли и Меджнуне, Фархаде и Ширин и др. (1483— 1485), продолжив великие традиции этого жанра в персидско-таджикской литературе, заложенные «Пятерицами» Низами (1141 — 1209) и Эмира Хосрова Дехлеви (1253—1325). В конце жизни Навои написал и теоретический трактат «Спор двух языков», в котором показал богатства родного языка, не уступающие высоким достоинствам языка фарси.
К творческому подвигу своей жизни Навои готовился с самых ранних лет. Еще в детстве он горячо увлекся поэмой выдающегося персидско-таджикского поэта суфийского направления Фарид-ад-дина Аттара (род. ок. 1119 — год смерти неизв.) «Беседы птиц» (другой перевод — «Речи птиц») и уже тогда задумал создать на родном языке подражание этой поэме. Ему удалось осуществить это лишь в последние годы жизни (1499), когда он написал поэму «Язык птиц».
Творчество Навои изучено еще далеко не достаточно. Изученность его творчества, как и творчества многих других классиков восточных литератур, не может идти ни в какое сравнение с изученностью произведений классиков западных литератур — Шекспира, Данте, Байрона, Мольера и т. д.
Отнесение Навои к ряду классиков мировой литературы нуждается в аргументированных оценках. Взгляд на Навои как на подражателя и эпигона персидско-таджикских поэтов ' справедливо отвергнут наукой, но те общие знания о творчестве Навои, — поэта огромного дарования, — которые получили распространение в науке, требуют расшифровки и детализации. В этом плане изучение поэмы «Язык птиц» дает много новых знаний, подтверждающих величие Навои как поэта мирового значения.
1
Поэма «Язык птиц» написана в традиции назира, получившей в средневековых литературах Ближнего Востока широкое распространение.2 Назира — это произведение, создаваемое в виде ответа-подражания по образцу какого-либо известного и популярного произведения другого автора. Создатель ответаподражания сохранял в своем произведении основную канву сюжета, образы главных героев, стихотворный размер и характер рифмовки источникаобразца.3 Объектом подражания для Навои явилась поэма персидско-таджикского поэта Фарид-ад-дина Аттара «Беседы птиц».
Распространенность и живучесть этого метода определялась всем комплексом средневекового восприятия действительности, при котором сама идея изменяющейся действительности не находила опоры в сознании человека. Основные социальные установления и институты, а также идеологические, надстроечные категории феодального общества всемерно способствовали поддержанию представлений о незыблемой прочности и постоянстве окружающего мира во всех его проявлениях — от космических иллюзий раз и навсегда созданной Вселенной до мельчайших звеньев социального устройства, отражающих «вечные» отношения господства и подчинения, всемогущества власти и ничтожности опекаемых ею и т. д. 4 Назира и представляет собой такой литературный метод, в котором проявилась, хотя и в косвенном и отраженном преломлении, идеология твердости и предустановленности сущего, допускавших лишь частичную свободу действий в рамках жестких уложений церемониального этикета. Известна всеохватывающая регламентированность различных жанров поэзии в литературах, связанных с философией суфизма, — газелей, касыд и др.
Для литературных произведений, создававшихся в русле средневековой эстетики «подобающего», характерно не искание новых тем и единственных, вызываемых к жизни для данного случая, образных построений, а комбинаторное соединение привычных блоков и узлов. При этом степень художественной ценности создаваемого зависела от умения автора претворять привычное и принятое вообще в такие очертания, которые удовлетворили бы потребность читающих и слушающих в частичном обновлении уже усвоенного и впитанного данной средой в качестве ее духовного достояния.
Объективная оценка метода назира, как и других средневековых жанров литературы, должна исходить из понимания эстетической ценности данного метода для своего времени,5 при этом важно акцентировать не отсталость и косность метода назира, удерживающего читателей в круге привычных представлений и ассоциаций, а его художественность и емкость, его эстетически существенно воздействовавшее на читателя начало, а также как область приложения творческих усилий, позволявших большому мастеру добиваться значительных результатов.
Эпоха Навои застает метод назира уже в канонизированном виде. В становлении канонизированных устоев данного метода выдающаяся роль принадлежит крупнейшим последователям Низами в сочинении «Хамсэ» Эмиру Хосрову и Абдаррахману Джами (1414—1492) —старшему современнику и наставнику Алишера Навои.6
При оценке метода назира следует считаться с тем эстетическим его фоном, который ярко охарактеризовал Е. Э. Бертельс: «Здесь мы становимся лицом к лицу с тем фактом, что оценка художественного слова на Востоке совершенно не совпадает с нашими требованиями. У восточного автора на переднем плане стоит культура слова, ради одного удачного сравнения, одной блестящей метафоры он вводит в тему новые эпизоды, поворачивает сюжет в ту или иную сторону. Требование художественного слова оказывает энергичное влияние на конструкцию самого сюжета. Сюжет — это лишь основа, канва, по которой поэт вышивает свои пестрые узоры. Если мы желаем надлежащим образом оценить его творчество, мы должны исходить из этого узора, должны считаться с этим основным фактом всей литературной жизни стран ислама. В противном случае наша оценка всегда будет носить произвольный характер, никакой объективной ценности она иметь не будет».7
