Так было. Бертильон 166

— А вот ты член Билтмор-клуба, учишься на философском факультете в университете Вильянуэвы и входишь в команду игроков в софбол.

— Откуда ты все это знаешь?

— Просто я читаю «Золотую книгу» Альвареса де Каньяса и университетские отчеты. Это мое любимое занятие. Читаю их каждый вечер перед сном. Вместо молитвы. И все на свете должны поступать точно так же.

Посередине газона на стеклянном столе стоят два серебряных блюда с рыбным пудингом и заливной индейкой, аккуратно украшенные во французском вкусе. В центре сверкает большая хрустальная чаша со сладким салатом из фруктов, политым сливками и посыпанным орехами. Рядом — рис по-милански. А дальше — шоколадный мусс и ромовая баба. На столике сбоку — фарфоровые тарелки, серебряные приборы в стиле ренессанс и салфетки с брюссельским кружевом и монограммой «SS», вышитой в причудливом овале.

Маргарита, Франсиско Хавьер, Анита и Карлос едят, сидя около розария за столиком из белого металла. «А мне больше нравится он. Вот это парень. — Марлон Брандо хорош — это правда, но Вивьен Ли неподражаема. Видно, тот, кто придумал эту картину, совсем тронутый. — Его зовут Винчестер или вроде этого… — Теннесси Уильямс. — Он самый. Не поймешь хорошенько, что там происходит, но очень здорово. — А эта сцена, когда старуха приходит продавать цветы для покойников! У меня волосы дыбом встали. — Не знаю уж, где откопали этого Марлона Брандо, но он настоящий мужчина. — Здорово (Карлос) анонсируют фильм: «Она хотела быть хорошей, но один час страсти изменил ее судьбу». — (Продолжительная пауза.) — Это верно (Маргарита), она хотела быть хорошей… — Но один час страсти… (Карлос.) — Он должен был лучше обращаться с бедняжкой сумасшедшей, ведь от этого она и сошла с ума; она и так была ненормальная, а из-за него совсем помешалась».

— Ты думаешь, монах считал, что цена, которую он уплатил, стоила рая? — спрашивает Мария дель Кармен.

— Не знаю. Этого никто не знает. Зачем ты пришла сегодня?

— Возможно, он принял наказание с восторгом. Видимо, эти триста лет стоили того, чтобы быть потом сожженным заживо.

— Очень многие с этим согласны.

— Ты считаешь, монах поступил правильно?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что да, но я не уверен, — говорит Даскаль.

— А ты бы поступил, как он?

— У монаха было несколько путей. Первый: не позволять себе думать о рае и жить по правилам своего ордена, как все остальные. В таком случае осложнений и не возникло бы.

— Но тогда он и не испытал бы…

— Второй: отказаться от мысли о птице сразу, как только он увидел ее, запереться у себя в келье, пока не минует искушение.

— Это было бы трусостью.

— Третий: пойти на это сознательно, отчетливо понимая, что за необычайным приключением и огромной радостью обязательно последует наказание.

— И принять пытки и смерть.

— Да, пойти на них сознательно.

— Но тогда надо знать заранее, что время, которое проведешь в лесу, стоит того.

— Ты не любишь риска. Зачем все-таки ты пришла сегодня?

— Меня пригласили. Не забывай, что я принадлежу… — говорит Мария дель Кармен и улыбается.

— Этого еще недостаточно.

— Верно, просто на этот вечер у меня не было ничего лучшего.

— Хочешь есть? — спрашивает Даскаль.

Девушка в простом, черном, очень облегающем платье и молодой архитектор в сером итальянском костюме курят «Честерфилд», курят, ни на минуту не забывая, что сегодня вечером их будут фотографировать для рекламы сигарет, курят в рассеянном свете белых фонарей, одурманенные и расслабленные вином. Джаз надоедает, и кто-то меняет пластинку. Меняет на дансон. Дансон композитора Ромеу. Изысканные движения курильщиков становятся другими — теперь они обыкновенные, земные. Все направляются к накрытому столу.

Маргарита, Франсиско Хавьер, Анита и Карлос накалывают на кончик вилки по крохотному кусочку индейки или рыбы и еле двигают челюстями. Так, чтобы еда не мешала свободно льющемуся разговору. «На этой неделе будет хороший фильм: «Честолюбие, которое убивает». — Его анонсировали как «фильм с незабываемыми поцелуями». (Карлос.) — Там снималась Элизабет Тейлор, а она потрясная девочка. — Ладно, давайте лучше поговорим о рождестве, пора уже о нем подумать. — Я еду в Нью-Йорк. — Смотри, не пропусти «Зови меня мадам». Эзел Мерман там великолепна. И потом, там только что прошла очень милая картина с Джейн Келли и новой французской танцовщицей Лесли Карон. В конце фильма довольно хороший балет. — Что я сделаю, так это накуплю книг Микки Спилейна. — На днях я как раз прочитал «Я — судья», не книга, а бомба. — Не одна, надеюсь? — спрашивает Карлос. — Если в романе всего одна бомба — это не детективный роман. — Вот это мило! — А я говорю, мировая книга. Там один детектив, его зовут Майк Хамер, так он всегда появляется с шикарными блондинками и меняет их как перчатки. — Как же, ведь он судья? — Да какой судья! Он детектив. — Еще там идет «Quo vadis», тоже не пропусти, с Робертом Тейлором и Деборой Карр. Кстати, очень здорово обыгрывается это «Quo vadis». Тебя спрашивают: «Were are you going?»[20]. А ты отвечаешь: «То the movies»[21]. Тебя опять спрашивают: «What are you going to see?»[22]. И ты отвечаешь: «Quo vadis», а тебе говорят: «То the movies too»[23]. (Пауза.) — Не понимаете? Quo vadis значит: «Куда идешь?» — А я проведу рождество с родителями. (Маргарита.) Мне папа ничего другого не позволит».

Мария дель Кармен прощается. Она очень устала и хочет пораньше лечь. Она уходит, и Даскаль, не кончив ужинать, тоже встает, Он ставит тарелку на подставку у каменных перил. И скрывается за живой изгородью. Закуривает сигару. На газоне блестит какой-то камень. Даскаль подбирает его. Он подбрасывает на ладони кусочек мрамора, отлетевший от подставки, ощупывает его края, разглядывает прожилки, цвет. Подходит Кристина.

— Ты прячешься весь вечер. Ты всегда прячешься. Тысячу лет тебя не видела.

— Да нет, я все время был здесь, — оправдывается Даскаль.

— Нарочно, чтобы тебя не нашли.

— Хорошая погода. Прохладно.

— Зимой все гораздо элегантнее.

— Как Диккенс?

— Как всегда, элегантный.

— Но ведь его тебе мало.

— Я это уже говорила. И не раз.

— А всего этого тебе тоже мало?

— Чего?

— Всего. Дома, сада, этих людей.

— Мало. А если бы их не было, мне бы их не хватало.

— Но сейчас они тебе не нужны.

— Сейчас мне нужно только одно — чего-нибудь выпить.

Даскаль щелкает пальцами — точно стукнул дощечкой о дощечку. Тут же подскакивает официант, слушает четкое и мягкое приказание и удаляется.

— И мне это нужно, — говорит Даскаль.

— Что?

— Выпить. И все остальное.

— Значит, ты согласен?

— Не знаю, наверное.

— Надо торопиться, время идет.

— Мое — гораздо медленнее.

Кристина резко поворачивается, чтобы уйти, и натыкается на официанта. Поднос качнулся, но стаканы не надают…

— Прошу прощения, сеньора, — говорит официант.

— Ничего, ничего, — говорит Кристина.

Даскаль берет стаканы и один протягивает Кристине. Официант, смущенный, уходит.

— Прошу прощения, сеньора, — говорит Даскаль.

Кристина словно обволакивает его своей близостью.

— Прошу прощения, — повторяет Даскаль.

— Не знаю, как быть.

— Я же извинился перед тобой.

— Конечно, можно идти дальше. Я только не хочу страдать. От всех этих страданий я ужасно переживаю.

— Никаких страданий не будет.

— Только так. Об этом следует уговориться с самого начала.

— Ясно. — Даскаль пьет и упирается указательным пальцем в толстое стеклянное дно стакана Кристины, заставляя выпить и ее. — И ты пей.

Кристина пьет.

Тучный и неуклюжий, в пропотевшей куртке, пряди волос упали на лоб, в руке стакан виски с содовой — встает перед ними Артуро Мендес Сарриа.

— Тетя, по-моему, кое-кто собирается в «Тропикану».

— Не знаю, как захочет Алехандро.

— Скажи дяде, чтобы он не разбивал компании.

— А ты пойдешь, Луис? — спрашивает Кристина.

— У меня нет спутницы.

— Я могла бы достать.

— И потом, я немного устал.

Кристина уходит, стараясь, чтобы каблучки-шпильки не вязли в траве.

— Сегодня у нас в клубе будет дым коромыслом. Постарайся увильнуть от «Тропиканы».

— Я не собираюсь туда.

— Тогда пойдем с нами.

— С кем с вами?

— С Карлосом, со мной и не знаю, кто там еще.

Перед молом Артуро сбавил скорость. Потом проехали по Аламеда-де-Паула; на повороте у церкви шины взвизгнули. Морской бар, конец железнодорожной линии…

Даскаль откинулся головой на спинку сиденья, пахнущего новой кожей. Мимо, за окошечком, с головокружительной скоростью проносятся светящиеся точки. Часы, на них — двенадцать. Воздух пахнет ракушками.

БЕЛОЕ ЗОЛОТО

Сам Каетано Сарриа не знал, что такое война. Его дед был солдатом в войске Фердинанда VII, а отец участвовал во второй карлистской войне на стороне карлистов. Дома, зимними вечерами у очага, Каетано слушал страшные истории.

Но теперь война шла на Кубе. По одну сторону — мамби, с которыми он не имел ничего общего: это были кубинцы и они хотели освободить остров. По другую сторону — испанцы, свои, они хотели сохранить колонию.

Каетано Сарриа пересек океан, чтобы на этой благодатной солнечной земле сколотить состояние. Смерть дяди принесла ему деньги раньше, чем он ожидал. Теперь он должен был умножать их. И ничего больше. Да постараться, чтобы война не нанесла ущерба его капиталам.

Не желая вызвать нареканий, он записался в Добровольческие войска[24], но, поклявшись в верности знамени, договорился, однако, с командиром батальона, чтобы его освободили от военных обязанностей.

По ночам он торговал с повстанцами, продавая им соль, вяленое мясо, специи, канат, мачете, сбрую и скот. Вот тогда и произошел случай у Ла-Кумбре, показавший, что Каетано Сарриа способен на многое.

Шло вторжение[25]. Масео со своими людьми жег асьенды вокруг Гаваны. Отряды Максимо Гомеса приводили в ужас испанцев. Колонна Освободительной армии вступила в окрестности Матансас. Пройдя форсированным маршем через центральный департамент, они вошли сюда голодные и усталые. Лагерь разбили неподалеку от Ла-Кумбре, и полковник Альварес отдал приказ конфисковать скот, чтобы накормить людей.

Перед рассветом передовой отряд вышел на пастбища Каетано и начал сгонять скот. А когда рассвело, мамби уже поили стадо у своего лагеря. Каетано узнал об этом в полдень от старшего пастуха, который прискакал напуганный и весь в поту. Он тут же вскочил на коня и помчался галопом к Ла-Кумбре.

И в ту же ночь, представ перед полковником Альваресом, предложил купить у него скот. Полковник улыбнулся. Скотоводы, у которых во время войны отбирают скот, приходят в отчаяние, а не вступают в переговоры. Он согласился, и Каетано заплатил ему золотом. Полковник выгадал, потому что вскорости они должны были свернуть лагерь и стада стали бы для них обузой. А Каетано вернул свой скот по цене гораздо ниже той, что он стоил.

Об этом очень скоро заговорили все, и люди обратили внимание на ловкость, которую проявил молодой Сарриа в торговых делах. А полковник Добровольческих войск Охеда пожурил Каетано за то, что тот не обратился за помощью к нему:

— Мы бы отняли у них скот огнем и мечом!

Каетано улыбнулся. В такой битве он потерял бы половину стада.

ОТЦЫ ОТЕЧЕСТВА

В Сагуа все было готово к празднованию годовщины Двадцатого мая. Вечером в клубе «Лисео» должен был состояться бал, куда следовало явиться при полном параде: в перчатках и белом галстуке. А днем устраивались конные состязания.

Габриэлито торопливо вошел в аптеку доктора Сендахо, что на улице Санта-Та. Купив пачули для матери, он пошел обратно по улице Королевы Изабеллы, чтобы пройти мимо дома Тэре.

В четыре часа пополудни всадники верхом на лошадях уже собрались на территории сахарного завода. Всадники натягивали поводья, и кони вставали на дыбы, перебирая в воздухе передними ногами, а потом вдруг пускались мягкой, ровной рысью, которой славятся жеребцы креольской породы.