Политика постправды и популизм

Переосмысление симулякра, сделанное Ж. Бодрийяром, породило концептуализацию гиперреальности как реальности симулякра, возникшей в результате утраты прежней реальности. Гиперреальность образуется вследствие стирания оппозиций между реальностью и знаками, между реальным и воображаемым62, инверсии базиса и надстройки, в роли которой в силу главенствующей роли символического обмена в экономике и выступает гиперреальность, теперь определяющая базис. Именно симулякры, представляющие собой уже «копии без оригинала», знаки с отсутствующим или ложным значением, формируют гиперреальность.

Гиперреальность порождает псевдособытия и псевдоисторию, все социальные процессы симулируются. В этом контексте утрачивается платоновский фундамент истины — гиперреальность не основывается ни на «мире идей», ни на «мире вещей», она живет своей собственной жизнью, формируя замкнутое на себе пространство знаков63. Симулякр представляет собой реальность виртуального — он являет собой бытийное тело, знак, который способен быть референтом по отношению к симулякру следующего порядка, порождая таким образом источник бесконечного многообразия.

Свое основание симулякр находит в имитации, симуляции. Симуляция, по Бодрийяру, рассматривалась как заключительная стадия развития знака, в рамках которой происходит разрыв означаемого и означающего.

В контексте исследования «постправды» господство гиперреальности предполагает отсутствие противопоставления истинного и ложного. Симулякр в нерепрезентативных концепциях не является ни подделкой, ни ложью, поскольку истинного мира как такового более не существует. Симулякры представляют собой единственно доступную реальность64.

Соотнесение «виртуальной реальности» в узком смысле (или даже на мезоуровне понимания) как самодостаточного киберпространства с гиперреальностью Бодрийяра достаточно проблематично. Виртуализация, по Бодрийяру, представляет собой не процесс развития сколько-нибудь замкнутой виртуальной реальности, а напротив, распространение симулякров в обычном пространстве — разрыв знака и означаемого происходит повсюду, формируя гиперреальность. Следуя той же логике, Д. В. Иванов определяет виртуализацию как киберпротезирование институциональных форм общества, предполагающее замещение реальных вещей образами65.

Концепция Бодрийяра, отрицающая все реальности, кроме гиперреальности, распространяющейся на весь мир и подменяющей его, не предполагает конструирования какого-то отдельного пространства, по отношению к которому гиперреальность выступала бы в качестве реальности константной. В то же время виртуальная реальность представляет собой наиболее последовательное развитие логики становления симулякра.

В этом контексте виртуальность выступает одной из вариаций бодрий-яровской гиперреальности. Симулякры, из которых состоит виртуальная реальность, лишены оригиналов, что делает виртуальную реальность самодостаточной.

Именно суверенитет виртуальности относительно константной реальности делал бессмысленным дискуссию о «правде» на этом уровне. Приоритет мира иллюзий над реальными миром делегитимировал дискуссию о правде. Присущий постмодерну релятивизм постулировал множественность правд, «конец великих метанарративов». Именно в этом ключе следует рассматривать и концепции, которые обосновывают положительную роль виртуальной реальности как механизма постижения истины66, позволяющего овладеть ею за счет освобождения от сбивающей с толка тюрьмы плоти. Такой подход, предложенный М. Хеймом67, лишь способствует рассмотрению проблемы истины в виртуальном мире как в пространстве плюральности правд. В виртуальной реальности отсутствует субъект, который имел бы легитимную возможность олицетворять свое высказывание с единственно правдивым.

Важным фактором формирования информационного пространства в интернете является то, что в нем онлайновые медиа имеют мало общего с централизованной системой СМИ, которая не только обеспечивала циркуляцию информации по крупным информационным каналам, но и тем самым легитимировала сам факт события, его содержание и истинность нарратива.

В то же время киберкультура постулировала ценности деполитизации, а постмодерн элиминировал ценность политики как феномена, связанного с социальным целедостижением. Поэтому классическая виртуальная реальность 1970-90-х гг. являет собой пространство, в котором концепт «постправды» невозможен в силу делегитимации категории правды. Изменение этой ситуации стало возможным благодаря возникновению технологий Веб 2.0.

§ 2. Веб 2.0 как деконструкция виртуальности

Распространение технологий Веб 2.0, в значительной степени способствовавшее популяризации интернета, совпало по времени с рядом других важных процессов — развитием технологий, обеспечивающих возможности подключения к сети, артикуляцией политики, направленной на преодоление цифрового неравенства, усилением коммерциализации сети интернет и, как результат, увеличением инвестиций в нее. Все эти факторы вместе способствовали произошедшей в 2000-х гг. массовизации интернета.

Массовизация сети коренным образом изменила социальный состав интернет-сообщества. Веб 2.0 способствовал реализации «переезда» аудитории традиционных медиа в виртуальную среду, которая сама по себе претерпевала серьезные изменения.

Изобретатель Всемирной паутины Т. Бернерс-Ли отмечает, что социальные сети становятся закрытыми силосными башнями контента, и «чем более широко используется подобная архитектура, тем больше интернет становится фрагментированным и тем меньше у нас единого общего информационного пространства»68. Пространство обитания интернет-пользователей в эпоху Веб 2.0 формируется совершенно иначе. «Электронный фронтир», подвижное, постоянно открывающееся пространство сетевых кочевников сменяется более жестко структурированной локацией, которая создает более комфортные условия существования в сети.

Важным фактором, связанным с Веб 2.0, стало то, что его технологии формировали не только новое информационное «место жительства» масс, но и массовые «фабрики информации». Поэтому Веб 2.0 повлиял не только на массовизацию сети, но и на ее «индустриализацию» — массы оказались вовлеченными в процесс производства информации, который предполагал в свою очередь идею монетизации интернет-деятельности. В этом ключе метафора Маклюэна о «глобальной деревне» уже не работает. Впору говорить об урбанизации сети, «глобальных мегаполисах». Формируются и новые классы — сетевые креаторы и просьюмеры, которые двигают вперед экономику социальных сетей, заключающуюся в непрерывном производстве и передаче информации69.

Еще один важный фактор формирования «политики постправды», мимо которого нельзя пройти, исследуя проблему развития глобальных интернет-технологий, — феномен постглобализма. Под постглобализмом мы понимаем такое состояние процессов мировой интеграции и унификации, при котором происходит замедление глобализации или, в отдельных случаях, фиксируются процессы дезинтеграции. В политическом процессе наиболее очевидными признаками этого этапа стали цивилизационные столкновения, оформившиеся в перманентные геополитические конфликты начала XXI в., укрепление позиций национальных государств, а также рост правых, национальных, изоляционистских течений в западном мире. В контексте коммуникаций данный процесс нашел выражение в так называемой балканизации (фрагментации) интернета.

Противоречия глобализации привели к расколу элит национальных государств, а затем — к противостоянию между элитами, когда глобалистский левый дискурс столкнулся с антиглобалистским правым. Поскольку речь идет не только о векторах развития и об идеологиях, но и о системах стереотипов, неизбежным оказалось появление такого информационного противостояния, которое теперь принято соотносить с «политикой постправды». При этом правое «антиглобалистское» движение имеет и черты глобалистского, поскольку уже существует в условиях глобалистской реальности. И столкновение дискурсов носит не столько внутристрановый характер, сколько представляет собой тенденцию, типичную как минимум для всей западной цивилизации.

Присущая «постправде» «редукция смыслов»70 в этом ключе не представляется отдельным от массовизации феноменом. Массы по своей природе не заинтересованы в системном и детальном погружении в мир политического, поэтому здесь вряд ли можно говорить о новом явлении. До «великого переселения» пользователей в интернет в 1990-е гг. массы также редуцировали смыслы, суть которых интересовала включенных в более активную политическую коммуникацию так называемых лидеров мнений, ключевых коммуникаторов, людей престижа и т. д.

Гораздо более важную роль сыграло то, что изменилась социокультурная среда сети интернет. Анонимный интернет в результате был замещен «социальным интернетом», в котором стало привычно и прилично быть самим собой и следовать нормам и законам той страны, гражданином которой ты являешься. До определенной степени это следует оценивать как «конец виртуальности», в том смысле, что эпоха виртуального маскарада в интернете была не только завершена, но и до определенной степени запрещена правилами новых ресурсов (социальных сетей). Однако с политологической точки зрения важен другой акцент — индивиды были лишены права на конструирование репрезентации или по крайней мере серьезно ограничены в нем.

Деанонимизация устанавливает истинность лишь одной репрезентации. В социальных сетях почти невозможно дифференцировать свои социальные роли. На конкретной странице в социальной сети пользователь рано или поздно вынужден выбирать единственную приоритетную идентичность, вокруг которой и будет конструироваться такая репрезентация, лишь в незначительной степени отображающая все аспекты его индивидуальной жизнедеятельности.

И если для многих пользователей обилие социальных сетей оставляет возможность создать в каждой из них отличающиеся репрезентации, ориентированные на разные целевые группы, то другая часть пользователей со временем вынуждена сводить свою онлайновую деятельность к единообразию.

Наиболее показательной социальной стратой в этом контексте представляются государственные служащие. Актуальным для иллюстрации этих процессов будет российский пример. Введенная в 2016 г. ст. 20.2 ФЗ № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» требует от государственных служащих и лиц, претендующих на замещение должности государственной службы, предоставлять сведения об информации, размещаемой в интернете, в том числе адреса страничек в социальных сетях. Известны случаи в России, когда деятельность в социальных сетях становилась фактором увольнения чиновников в связи с недопустимостью публикуемого ими контента. Дополнительным институтом, ограничивающим свободу публикации контента, становятся медиа, зачастую ретранслирующие информацию о личной жизни государственных служащих для представления их в невыгодном свете.

Еще более важным видится то значение, которое данный закон оказывает на сетевую идентичность. Государственный служащий таким образом обязуется учитывать при конструировании собственной виртуальной репрезентации в первую очередь именно социальный статус чиновника, который, в свою очередь, является фактором формирования репрезентации всего чиновничества в целом.

Исходя из вышесказанного, очевидно, что чиновник не только ограничен в своем праве определять, каким образом он может осуществлять собственную репрезентацию, но и в принципе лишается возможности представлять себя как-то иначе, нежели как государственного служащего. Государство в значительной степени отчуждает своего служащего от других его социальных ролей, оставляя за ним лишь одну закрепленную идентичность и подчиняя ей все прочие.

Контроль над контентом пользователей, ограничивающий их право на множественность репрезентаций, распространяется не только в политической сфере. Существует множество случаев, когда контент страничек в социальных сетях становился поводом для увольнений, репрезентация пользователя в социальной сети зачастую также является фактором его трудоустройства. В случае форс-мажорных обстоятельств пользователям — сотрудникам частных компаний приходится удалять персональный контент. Так, например, в связи с трагическими событиями в Санкт-Петербурге в

апреле 2017 года (террористический акт в метрополитене) SMM-щикам одной из крупнейших телекоммуникационных компаний было предписано

удалить со своих страничек контент, связанный с их отпусками и отдыхом.

Таким образом, Веб 2.0 создает условия, схожие с дисциплинарной властью М. Фуко, при которых формируется дискурс, строго подчиненный доминирующим политическим и экономическим акторам.

§ 3. Неовиртуальность: от культуры к технологии

Распространение технологий Веб 2.0 способствовало разрушению старой модели виртуальной реальности, полностью свободной в плане конструирования репрезентаций и идентичностей. Ресурсы «второго

Веба» крайне репрессивно отнеслись к господствовавшей в интернете ранее киберкультуре. Но возможности интернет-технологий создали на руинах старой виртуальности ее новую вариацию.

Индустрию конструирования репрезентаций нового порядка мы обозначили как «неовиртуальность»71. Отличие неовиртуальной реальности от старой виртуальной заключается в том, что старая виртуальность была связана с культурой маскарада, в то время как неовиртуальность предполагает технологию маскарада. Виртуальность становится симулякром самой себя. Старый симулякр обнаруживает в себе сформировавшуюся настоящесть и сразу же трансформируется в еще более нереальный, невидимый объект. Система симулякров вырождается в систему «симулякров симулякров».

Концепт виртуальной политики как игры в неовиртуальности уравнивается с реальной политикой. Таким же является и соотнесение виртуальной и неовиртуальной реальностей с политическим. Если виртуальная реальность предполагала деполитизацию путем перевода любой политики в игру, в нечто несерьезное, «ненастоящее», в феномен с утраченной значимостью, уравнивающий политику как игру с реальной политикой, то неовиртуальная реальность означает деполитизацию не игровой, а реальной политики посредством делегитимации смысла политической дискуссии. Информационное пространство заполняется политическим «флудом» — не имеющими целью реальное высказывание однотипными сообщениями, в массе которых любая попытка вести публичный политический диалог «тонет» в общем потоке порождаемых ботами постов и комментариев. Если в виртуальном пространстве «значимая» информация делегитимировалась

огромным количеством «незначимой» (великие нарративы VS локальные

нарративы и т. п.), то неовиртуальное пространство убивает релевантную

информацию посредством ее растворения в организованной, аргументированной дезинформации, в массовой мистификации сущего. «Восстание масс» сменяется «восстанием симулякров» — единицы массы оказываются окруженными виртуальными клонами друг друга.

Политика делегитимируется и в каком-то смысле деполитизируется, если понимать политическое в смысле Ханны Арендт. Рациональную дискуссию заменяет иррациональный по форме, но вполне рациональный по обусловленной «политикой постправды» цели «флуд».

Главные агенты неовиртуальности — это так называемые боты, которые продуцируются владельцами ресурсов, работниками PR-служб, а также владельцами так называемых фабрик ботов или фабрик троллей. Хотя в условиях современной эпохи «постправды» коннотативно термин «фабрика троллей» указывает прежде всего на российские интернет-технологии, пальма первенства в этой сфере принадлежит отнюдь не России, а количество стран, в которых эти технологии распространены, весьма велико. Задолго до скандалов, связанных с якобы участием России в американских выборах, было, например, сделано заявление пресс-секретаря Центрального командования ВС США Б. Спикса, в котором говорилось о том, что «для американской армии разрабатывается программа, которая позволит создавать онлайн-персонажей для „распространения проамериканской пропаганды“ через „Твиттер“, „Фейсбук“ и другие подобные серви-сы»72. Данная инициатива являлась частью операции «Искренний голос», первоначально направленной против террористических организаций и противников США на Ближнем Востоке.

Среди таких известных в мире организаций можно выделить китайские «водную» и «50-центовую» армии, израильские «секретные подразделения» (Covert units), Информационные войска Украины, британскую «Объединенную разведывательную группу исследования угроз» и американский «Центр стратегии контртеррористических коммуникаций», а также уже упомянутый «Искренний голос».

Применение этих фабрик может быть различным. Китайская «50-центовая армия», по утверждениям западной прессы, имеет огромную численность (до нескольких десятков тысяч человек) и занимается как скрытой пропагандой идей Коммунистической партии Китая в социальных сетях, блогах, форумах, чатах китайского сегмента интернета, так и «зачисткой» киберпространства от постов и комментариев нежелательного содержания. Примечательно и наличие антагониста «50-центовой армии» — «5 центов США»-комментаторов, выражающих антикоммунистическую точку зрения якобы за средства правительств западных стран.

Неовиртуальность в этом смысле является феноменом, который позволяет производить управление «постправдой» не на уровне самих медиа, а на уровне их аудитории. Задачами ботов в контексте «политики постправды» являются функции управления дискуссиями на политических площадках интернета. Символическое, дискурсивное доминирование на ключевых информационных площадках способно создавать иллюзию количественного превосходства оппонентов, а также делает почти любую дискуссию бессмысленной — ни один из дискутантов не может быть уверен в том, что не столкнулся с ботом, переубедить которого невозможно. Сутью дискуссии становится не поиск истины, не попытка переубедить собеседника, а массовые обвинения сторон в том, что они являются «ботами» с целью делегитимации противника.

Разумеется, подобная массовая паранойя, общая атмосфера подозрительности и охота на виртуальных ведьм-ботов не имеет под собой реального основания. Работа ботов как конструкторов неовиртуальности не способна охватить ни все киберпространство, ни даже значительную его часть. Даже в условиях работы китайской «50-центовой армии» и массового использования астротёрфинга боты «оккупируют» только основные магистрали киберпространства. Нашествия ботов таргетированы, им подвергаются в основном нишевые политические ресурсы. Действия ботов направлены на созидание соответствующего дискурса в социальных сетях и блогосфере. Таким образом, тематические виртуальные сообщества, не относящиеся к политике, ботами не охватываются. Из этого можно сделать вывод, что на такие сообщества влияние ботов может оказываться только опосредованно, как в двухуровневой модели коммуникации П. Лазарсфельда, где тематические сообщества будут составлять нижний уровень обсуждения политической темы, а влияние ботов может передаваться через того ключевого коммуникатора, который вхож на политизированные ресурсы.

Задача неовиртуальности не в том, чтобы распространяться всюду. Борьба ботов — это борьба за повестку дня. Верифицируемым критерием эффективности «фабрики ботов» является выведение новости в топ, «оккупация» первых страниц поисковиков и каталогов по определенным запросам ссылками на продвигаемые фабриками информационные ресурсы.

При этом создание качественного виртуала, как правило, приносится в жертву количественным показателям. Технические ухищрения, с помощью которых боты выводят посты друг друга в топы, очень часто легко выдают то, что они действуют заодно и используют одинаковые стандартные технологии, совершенно не свойственные обычным блогерам.

Поскольку политизированные интернет-медиа в основном представляют собой так называемые эхо-камеры, именно интернет-боты вкупе с модерацией ресурса способны поддерживать идеологическую гомогенность участников на «своих» ресурсах, а также создавать иллюзию делегитимации на «вражеских» ресурсах. Победа неовиртуальности оказывается не меньшей симуляцией, чем сама неовиртуальность — зачастую деятельность ботов в меньшей степени направлена на трансформацию политического сознания интернет-пользователей, а в большей — на символическое доминирование, которое, однако, может выступать фактором этой трансформации.

§4. Управление виртуальностью как «постправда»

Закономерно разделить пространства «правд» и «постправд» в зависимости от гомогенности коммуникаторов. В условиях дискурсивно гомогенного информационного поля, даже когда речь идет о международных коммуникациях, существует общее пространство «правд», в то время как в условиях идеологического, дискурсивного противостояния, жесткой информационной войны формируется мир «постправд». Пространство «правд» существенно отличается от пространства «постправд». Первое ориентируется на перспективу взаимодействия на основе рациональной дискуссии между коммуникаторами, выражающими ту или иную «правду». Гипотетическим результатом такой дискуссии является конвергенция «правд». И хотя мир «правд» не детерминирует формирование объективной истины, сама по себе такая идеалистическая цель предполагается. Мир «постправд» фиксирует плюральность «постправд» как данность. Он представляет собой завершенное состояние, не предполагающее дальнейшей качественной динамики.

В этом ключе крайне важным представляется рассмотрение процесса легитимации новостей как фактора формирования нарратива мира «прав-ды/постправды». Делегитимированные новости получают статус фейковых (фальшивых) новостей. При этом даже в научной литературе часто делается корректный далеко не для всех случаев вывод о том, что «фейковая» новость представляет собой объективный феномен.

Обычно генезис фейковых новостей прослеживают с возникновения желтой прессы, в рамках которой фальшивые новости, как правило, использовались для привлечения внимания к публиковавшим их медиа. На тот момент фейковая новость существовала в информационном пространстве как маргинальное явление, характерное в основном для специфических СМИ. Централизованная система массовых медиа, конвенционализм которых выступал в качестве деперсонализированного арбитра, была надежным индикатором легитимности новостей. При этом демократическая система могла себе позволить рациональную дискуссию, например, в условиях прозрачных выборов, когда та или иная новость оспаривалась одной стороной и защищалась другой. Помимо системы медиа важную роль в процессе легитимации играли судебные институты, обладавшие своей легитимностью за счет суверенитета. В целом такая система коммуникации позиционировалась как нацеленная на установление «правды».

Поскольку далеко не каждая новость «легитимируется» судебным решением, обычно в качестве средства определения новости как «правдивой» или «фейковой» предлагается процедура факт-чекинга73. Но проверка фактов возможна далеко не всегда, а не обладающий всей полнотой информации эксперт, устанавливающий подлинность новости, в любом случае вынужден доверять одним источникам больше, чем другим. В условиях интернета, скрывающего за аватарами и никами подлинные личности пользователей, которые и могут выступать ньюсмейкерами, подобный факт-чекинг еще более затруднен.

Так как интернет остается средой, не подчиненной суверенитету какой-либо одной страны, а в настоящее время также представляет собой пространство борьбы ряда стран за контроль над коммуникацией в сети, проблема легитимной правды выходит на новый уровень. И если в условиях немассового Веб 1.0 проблема бы решалась достаточно просто — установлением правового контроля над определенными ресурсами, то возникновение глобальных социальных сетей и других интернациональных ресурсов Веб 2.0, не предполагающих возможностей для «сегрегации суверенитета», привело к вопросу о том, чьи правила регулирования коммуникации будут основополагающими для подобных сайтов.

Отсутствие арбитра продуцирует ситуацию, при которой статус «фей-ковой новости» является в большей степени идеологическим ярлыком, нежели феноменом, относящимся к парадигме «истина — ложь».

Вопрос о необходимости управления легитимацией новостей в интернете неизбежно возник после скандальных выборов президента США в 2016 г., избирательная кампания на которых носила достаточно грязный характер. Как показало исследование, посвященное анализу коммуникации в американских социальных медиа в период президентских выборов, в момент избирательной кампании количество фейковых новостей стало стремительно возрастать с мая — июля 2016 г., а в августе — ноябре превысило число «мейнстримных» новостей74. Этот факт представляется значимым и фиксирует степень накала политической борьбы в новых условиях онлайновых кампаний, однако сами публикации, которые представили данные вышеуказанного исследования, интерпретируя ситуацию на выборах, зачастую демонстрировали опору на недоказанные факты, которые также можно было трактовать как «фейки», но они выдавались этими медиа как сами собой разумеющиеся. Показателен и концептуальный дискурс исследования, где фейковые новости противопоставляются «мейнстримным» новостям, тем самым переключая внимание с легитимации конкретной новости к легитимации повестки дня и структуры коммуникации в целом, что как раз и характерно для пространств «постправды».

Политическая ангажированность некоторых ресурсов Веб 2.0 прослеживалась задолго до большого конфликта вокруг выборов 2016 г., но вышла на совершенно новый уровень именно в контексте противостояния Трампа и Клинтон на фоне раздуваемого скандала вокруг так называемых русских хакеров.

В 2016 г. после провала американских демократов М. Цукерберг сделал заявление о том, что «команда Facebook уже занялась разработкой сервиса, который позволит помечать новости, предположительно являющиеся выдумкой»75. Дальнейшая передача прав на экспертизу для маркирования новостей исследовательскому коллективу Correctiv вызвала резкую критику со стороны представителей медиасообщества76. Подобные механизмы создавали возможность насаждения в этой социальной сети пространства «постправды».

В результате Facebook начал тестировать для определения фейкового содержания специальную функцию индикаторов доверия (Trust Indicators), позволяющую пользователям узнать данные о владельцах, распространяющих контент медиа77.

Безусловно, что подобные изменения в редакционной политике социальных сетей связаны с политическим давлением на них. Огласку получил, например, скандал, когда ряд критиков России заявил, что социальная сеть LinkedIn склонна доверять обвинениям их противников, в то время как те обвинения, которые выдвигались самими оппонентами России (прежде всего, речь шла о стандартных обвинениях в том, что их виртуальные визави выдают себя за других людей, что запрещено правилами ресурса, и

на самом деле являются гражданами России), администрацией ресурса не были поддержаны78.

Однако если в вышеприведенном случае речь идет о персональных конфликтах в сети, то наиболее существенное влияние оказывает все же институциональное давление. В октябре 2017 г. британский парламент запросил у Facebook информацию о вмешательстве России в референдум по Брекзиту79. И хотя Facebook смог подтвердить российские траты на рекламу как смехотворную сумму в 97 центов, в дальнейшем британский парламент пригрозил Facebook и Twitter санкциями в случае отказа в сотрудничестве.

Разумеется, наиболее существенные ограничения, имеющие отношение к «борьбе с фейками», связаны с расследованием по российскому влиянию на американские выборы. В сентябре 2017 г. в прессе появились сообщения о том, что администрацией ресурса Facebook были удалены 80 % групп, которые были идентифицированы ею как связанные с петербургским «Агентством интернет-исследований»80. Аналогичные действия были предприняты Instagram и Twitter. В декабре 2017 г. Facebook объявил о необходимости создания специального инструмента, позволявшего пользователям социальной сети проверять, не подписаны ли они на ресурсы, которые Facebook идентифицировал как связанные с «российской пропагандой». Такая необходимость обосновывалась тем, что люди должны «понять, как иностранные игроки пытались посеять раздор и недоверие с помощью Facebook до и после американских выборов 2016 года»81.

Апофеозом двойных стандартов стало решение Twiiter в октябре 2017 г., запрещавшее аккаунтам Russia Today и Sputnik размещать любые рекламные посты на этом хостинге микроблогов. Таким образом, Twiiter не только косвенно признал, что определяет политические рамки коммуникации на своем ресурсе, но и также ориентируется на политический курс

Белого дома, а не стремится играть независимую роль в определении информационной политики.

Проводимая Facebook политика факт-чекинга, однако, уже сейчас показала свою относительную несостоятельность. Facebook уже был вынужден отказаться от пометки Disapproved Flags, показывающей, что новость является сомнительной, либо просто не была проверена факт-чекерами. Помимо того, что сама процедура факт-чекинга не представляется прозрачной, достаточно субъективна и попросту замедляет работу медиа, опыт показал, что коммуникация в интернете проходит по совершенно иным правилам, нежели в традиционных медиа. Маркировка контента как сомнительного привела не к уменьшению просмотров, а, напротив, к увеличению репостов и лайков82.

Интернет в условиях усиливающейся балканизации показывает тенденцию к переходу от глобального пространства «правды» к пространствам «постправды». Для управления этими процессами мировые социальные сети все чаще берут на себя функцию редакторов и регуляторов коммуникации, вместо того чтобы осуществлять функцию поддержания нейтральных комфортных пространств. Однако очевидно, что этот процесс протекает крайне противоречиво, наслаиваясь как на новые феномены вроде неовиртуальности, так и на традиционные ограничения, связанные с принципами свободы СМИ.

ГЛАВА 5.

«ПОСТПРАВДА»: МЕДИА-ТЕХНОЛОГИИ КОНСТРУИРОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ

§ 1. Традиционные медиатехнологии

Как утверждает Ф. Ницше, фактов не существуют — есть только ин-терпретации83. Этот тезис особенно справедлив сегодня, когда медиа не только информируют о происходящем, но и представляют собственную трактовку событий. Уходя от привычной роли простого наблюдателя или «репортера», СМИ все больше смещаются к роли «сопродюсера», создателя политической реальности. В современных условиях СМИ являются главным инструментом трансформации ценностных ориентаций аудитории и формирования определенного отношения к тому или иному политическому событию. При этом важно подчеркнуть, что привнесение оценок и интерпретация как функция уже заложена в самой природе СМИ.

К традиционным инструментам воздействия СМИ на аудиторию, и в том числе конструирования «постправды», можно отнести установку медиаповестки дня, прайминг и фрейминг. Теория установки медиаповестки дня исходит из идеи существования зависимости между акцентом, сделанным СМИ на каком-либо событии, и относительной значимостью, придаваемой общественностью этому событию84. В соответствии с теорией установления повестки дня средства массовой информации не могут указывать своей аудитории, что думать (например, какую точку зрения занять на политическую проблему или какого кандидата поддерживать на выборах), но за счет отбора новостей они могут воздействовать на то, о чем думать (например, какие вопросы более важны, а какие менее). Самые ранние исследования по изучению повестки дня проводились в контексте президентских избирательных кампаний США. В них сравнивались, например, проблемы, освещаемые СМИ, и проблемы, названные в ходе опросов общественного мнения, как волнующие избирателей. В дальнейшем теория установления повестки дня доказала свою применимость и в других странах85.

Еще одной из технологий воздействия на массовое сознание является прайминг. Основой, благодаря которой прайминг обладает большим воздействующим потенциалом, является прайм. Прайм представляет собой объект, после встречи с которым происходит изменение способности человека действовать с идентичным или сходным объектом86. В русскоязычной литературе используется альтернативный термин «преднастройка». По своей сути прайминг — это некоторый прием, способствующий быстрому решению какой-либо задачи и формированию мнения в отношении какой-либо проблемы, благодаря сходным вопросам или действиям, имеющим место в прошлом. В то время как теория установления повестки дня утверждает, что средства массовой информации увеличивают значимость каких-либо политических вопросов в общественном сознании, прайминг предполагает, что освещаемые проблемы служат основными критериями, по которым отдельные лица оценивают политических лидеров. То есть прайминг в СМИ относится к процессу, в результате которого новости, транслируемые СМИ, влияют на восприятие политиков населением. К примеру, Ш. Йенгар обнаружил, что постоянное освещение определенных политических вопросов может не только повысить значимость этих вопросов среди зрителей, но и увеличить вероятность того, что при оценке деятельности президента будут учитываться его действия по отношению к этим вопросам87. По мнению Ш. Йенгара, чем чаще вопрос рассматривается на национальном телевидении, тем больший вес он имеет при анализе действий президента88. Если средства массовой информации больше внимания уделяют сфере внешней политики, чем внутренней, то оценка действий политиков гражданами будет в основном базироваться на их восприятии того, как политические лидеры справляются именно с внешнеполитическими вызовами. Таким образом, акцент средств массовой информации на некоторых вопросах за счет других может существенно изменить оценки политических деятелей.

Теория фрейминга основывается на предположении, что в зависимости от того, как проблема освещена в СМИ или какая интерпретация ей дана, аудитория будет по-разному воспринимать данную проблему. Одним из первых в области политической коммуникативистики рассмотрением вопроса фрейминга и его социально-психологических последствий занялся Р. Энтман. Исследуя в 1991 г. различия в освещении американскими СМИ двух схожих событий — катастрофы южнокорейского самолета, сбитого советскими ВВС в 1983 г., и сбитого в 1987 г. американскими ВМФ иранского самолета, — автор приходит к выводу, что данные события были поданы с разной оценкой — как акт насилия и как несчастный случай соответствен-но89. Публикации на тему данных событий оказали очевидное влияние на американское общественное мнение, повысив уровень недоверия к СССР и усилив поддержку американской внешней политики.

В монографии «Демократия без граждан» Р. Энтман утверждает, что сообщения, транслируемые СМИ, существенно влияют на мнение обще-ственности90. Однако исследователь приходит к выводу, что нельзя полностью изменить позицию индивида лишь при использовании транслируемых сообщений, но можно задать вектор мысли реципиента при помощи выбора информации и способу ее подачи.

М. Кастельс в своей работе «Власть коммуникации» утверждает, что медиафрейминг представляет собой процесс, состоящий из нескольких уровней91. Согласно модели «каскадной активации», формирование фрейма начинается с переговоров между главными политическими акторами, или группами интересов, после которых медиа определенным образом организовывает информацию и позже транслирует аудитории. При этом появившиеся фреймы в медиапространстве могут оказывать обратное воздействие на политическую элиту: «Когда фрейм „война с террором“ прочно закрепился в медиа, для политической элиты второго уровня стало весьма рискованным противодействовать ему своими заявлениями и решениями»92.

§ 2. Новые медиатехнологии конструирования «постправды»

В настоящее время ускоренного создания и потребления информационного контента, своеобразного информационного изобилия, необходимо отметить новые медиатехнологии конструирования и распространения «постправды»: а) персонализация политики; б) эмоционализация политики; в) развлекательная политика; г) гибридные медиакампании.

В последние несколько десятилетий в качестве определяющей тенденции современной политической коммуникации была выделена персо-нализация93. Персонализация политики во многом связана с изменением освещения политических тем в СМИ и выражается в смещении фокуса внимания электората с партий, организаций и институтов, которые представляют отдельные политики, на их личность. Закономерными представляются вопросы: выбрали ли британские избиратели Дэвида Кэмерона в 2015 г. или они выбирали Консервативную партию? Канадские избиратели выбрали Джастина Трюдо в 2015-м или выбрали Либеральную партию? Американцы выбирали Дональда Трампа в 2016 г. или все-таки Республиканскую партию? Примеров персонализации политики, когда СМИ фокусируются на личности лидера, а не на транслируемых им идеях, достаточно много в политической истории. Например, бывший актер стал одним из самых эффективных президентов США (Рональд Рейган), в то время как другой начинающий актер и драматург стал главой католической церкви (Иоанн Павел II), предприниматель создал партию и выиграл общенациональные парламентские выборы в Италии (Сильвио Берлускони).

Можно выделить несколько причин, по которым современные СМИ концентрируются в большей степени на личности политика. С одной стороны, благодаря распространению «быстрых» способов информирования населения, таких как интернет и телевидение, ориентации на получение прибыли в высококонкурентной медиаиндустрии, в целом усилению роли СМИ в политическом процессе, именно речь политика, его личность и внешний вид обладают первостепенной значимостью при формировании его образа. С другой стороны, процессу персонализации способствуют и изменения в самом обществе. Модернизация в ее социологическом смысле привела к ослаблению старых форм социальной организации и поиску новых, а персонализация как следствие ввела «популистскую» тенденцию. Персонализация побуждает избирателей формировать интуитивные впечатления о политических кандидатах, основанных на определенных факторах, таких как стиль языка, внешние характеристики и невербальное поведение, вместо хорошо продуманной аргументированной позиции и политических взглядов. Сегодня харизма, индивидуальность, впечатление, которые политики оказывают на общественность, становятся определяющими при формировании политических убеждений.

Эмоционализация политики. Данная тенденция смещает акцент с рациональных аргументов на эмоциональные составляющие. Последняя избирательная кампания в США подтверждает, что эмоции являются сильным фактором, влияющим на предпочтения избирателей. Например, если еще в 2008 г. Б. Обама использовал Twitter, в первую очередь как средство для информирования, а не общения с общественностью (только 1 % его твитов были личными комментариями и почти 80 % — данные о местонахождении и запланированных мероприятиях)94, то уже в 2016 г. ситуация кардинально изменилась. В своих сообщениях в Twitter Д. Трамп часто писал крайне импульсивно, используя множество восклицательных знаков и заглавные буквы95, что придавало его твитам эмоциональный окрас, благодаря чему сообщения Д. Трампа казались более живыми и искренними на фоне других политиков, старавшихся вести свои социальные сети максимально умеренно.

Более того, Twitter как платформа микроблогов, в которых записи обычно состоят из очень коротких реплик, фраз, быстрых комментариев, изображений или ссылок, способствует импульсивности больше, чем другие социальные сети. Исследования показали, что сообщения, вызывающие сильные эмоции, такие как юмор, страх, печаль или вдохновение, скорее всего, будут переадресованы96, а негативная информация, в свою очередь, распространяется через репосты быстрее и эффективнее, чем положительная97. Во многом ориентацией на эмоции можно объяснить и эффективность массового распространения фейковых новостей в период президентской кампании в США в 2016 г. Было зафиксировано, что вирусный медиаконтент в социальных сетях, таких как Facebook или Twitter, являлся основным источником политической информации для значительного числа граждан98; 99. По данным агентства Buzz Feed News, фейковые новости в конце предвыборной гонки получали большее распространение, чем обычные новости, и вызывали более активную реакцию среди пользователей Facebook100. Фейковые новости положительно влияли на рейтинги Д. Трампа101 во многом потому, что в них персона Д. Трампа была заключена в позитивный контекст (например: папа римский поддержал кандидатуру Д. Трампа на выборах в США102), в то время как фейковые новости о Х. Клинтон имели сугубо негативный характер (например: Х. Клинтон продает оружие Исламскому Государству или Х. Клинтон тяжело больна).

Фейки, сплетни и слухи легко создать, они часто не требуют доказательств и каких-либо подтверждений, они, как правило, апеллируют к чувствам и эмоциям аудитории, а первоначальное авторство почти всегда размыто. Более того, за счет коллективного характера распространения новости в социальных сетях ожидается истинность и правдивость информации. При необходимости любая часть вирусного контента социальных медиа может быть проверена тысячами пользователей, таким образом, повышается уровень доверия к контенту, но при этом не учитывается вероятность возникновения и циркулирования дезинформации.

Развлекательная политика. Развитие информационных технологий, и в первую очередь телевидения, способствовало в том числе и процессу трансформации политики в развлекательное шоу. Следуя желаниям своей аудитории и критериям новостийности, благодаря которым информация о событии может быть квалифицирована как новость, СМИ дозируют информацию, создавая при этом структуру общественных интересов.

В этой связи достаточно интересной представляется модель селективной фильтрации, разработанная Дж. Галтунг и М. Руж103. Ученые выделяют ряд критериев новостийности, которые можно рассматривать как маркеры информационного повода:

• частотность — критерий, позволяющий определить, в какой мере то или иное событие является рядовым и повседневным или же редким и уникальным;

• амплитуда — критерий, ориентирующий медиа на выбор событий, характеризующихся драматизмом по характеру протекания и последствиям — чем больше, тем лучше, чем драматичнее, тем вероятнее, что такой сюжет достигнет порога новостийности;

• удивление — критерий, позволяющий отбирать события, информация о которых неожиданна для реципиента и воспринимается им позитивно;

• однозначность — критерий, требующий от СМИ отражать события четко. Они должны быть поданы без усложняющих компонентов, так, чтобы сразу «бросались в глаза»;

• соответствие — критерий, основанный на учете того, насколько репрезентация события отвечает ожиданиям индивидов;

• узнаваемость — критерий, связанный с релевантностью события в контексте данной культуры, обеспечивающей его понимание;

• континуальность (непрерывность) — критерий, диктующий постоянство рубрик, разделов, а также периодичность выхода программ или номеров издания;

• композиция или баланс — критерий, в соответствии с которым поддерживается разнообразие медиарепрезентаций, позволяющее уравновешивать сообщения одного вида сообщениями другого вида. Например, негативные новости уравновешиваются позитивными, международные — новостями о событиях внутри страны.

Иного взгляда на критерии новостийности придерживаются Т. Харкап и Д. Онил в статье «Что есть новости? Переосмысление Галтунга и Ружа»104. По мнению авторов, на степень того, какое событие можно считать новостью, влияет:

• есть ли упоминание о политической элите (будь то отдельные личности или организации);

• упоминается ли селебрити;

• развлекает ли это событие (вызывает общественный интерес);

• вызывает ли удивление;

• хорошие это новости (например, спасение кого-то) или плохие (авария, трагедия);

• обладает ли это событие важностью;

• насколько оно близко культуре страны.

Таким образом, в соответствии с критериями новостийности СМИ чаще выбирают события с простой структурой, в которых есть конфликт либо драма с большей степенью привязки к той или иной персоне. В результате политика преподносится как развлекательное шоу. В условиях ускоряющейся коммуникации политика, организованная по правилам медиалогики, обязана быть интересной, забавной, быстрой и простой. Например, Twitter конструктивно ограничивает передачу подробных и сложных сообщений. Даже увеличив количество знаков в сообщении до 280, твит может быть умным или остроумным, но он не может быть сложным.

Безусловно, Д. Трамп использовал в своей предвыборной кампании знания и опыт в медиаиндустрии. Например, согласно результатам исследований ученых из Института языковых технологий университета Карнеги-Меллон, речь Д. Трампа по уровню сложности, подаче и словарному запасу соответствовала речи 11-летнего ребенка105. Также Д. Трамп часто использовал речевой прием, при котором многократно повторял одну и ту же мысль, что позволяло его идеям быть максимально понятными и доходчивыми для его читателей и слушателей. Таким образом, упрощение и схематизация сложных тем в совокупности с юмором и сатирой ведет к эмоциональному восприятию политики и позволяет следить гражданам за политикой как за развлекательной программой.

Гибридность медиа. В настоящее время можно наблюдать размывание между журналистикой и нежурналистикой, взаимодействие и взаимопроникновение медиа, политической и публичной повестки дня. В этих условиях политики вынуждены адаптироваться к новым требованиям и проводить гибридную медиакампанию. Например, твиты Д. Трампа порой имели недосказанность и двусмысленность, а также часто содержали внутри себя взаимоисключающие тезисы, противоречия. Так, Д. Трамп писал в Twitter о том, что в случае, если он станет президентом, то увеличит финансирование армии, но спустя непродолжительное время говорил о том, что он не собирается использовать армию вовсе. Таким образом, Д. Трамп получал дополнительное внимание со стороны прессы: журналисты пытались подловить политика на противоречиях и обсуждали их, что увеличивало его эфирное время. Лаконичный формат социальной сети Twitter и провокационный характер высказываний политика способствовали тому, что сообщения Д. Трампа оставляли большое количество вопросов и требовали более развернутых пояснений, для этого Д. Трампа приглашали на телевидение и брали интервью106. Именно так Д. Трамп многократно оказывался на ведущих телевизионных каналах, чтобы объяснить свою позицию. И вновь это служило новым информационным поводом для репортажей и внимания со стороны СМИ и телезрителей. При этом благодаря своей фотогеничной внешности и телевизионному опыту, Д. Трамп мастерски вел обсуждения с известными журналистами на самые разные темы, умело апеллировал к массовой аудитории и привлекал избирателей. Более того, двусмысленными сообщениями в Twitter Д. Трамп давал возможность электорату толковать его тезисы по собственному усмотрению, даже если они оставались незамеченными средствами массовой информации.