Политика постправды и популизм

г) рационального скептицизма в отношении полученных другими учеными и им самим знаниям, персональной ответственности за качество используемых в проектах данных и теоретических конструкций.

Априори полагаться в эпоху «постправды» на научную этику авторов статьи или доклада на конференции по политической тематике крайне нецелесообразно, поскольку многие политологи реализуют в тексте свои политические взгляды и убеждения или попросту обслуживают интересы политических акторов. В результате слишком распространенными становятся нарушения всех или большинства этических норм учеными как у нас в стране, так и за рубежом.

Восемь тестов Г. Лассуэла для определения признаков идеологии в псевдонаучном тексте работают не вполне эффективно. Для оценки качества политологических текстов в настоящее время недостаточной является и общепризнанная методика Г. Фоллмера, утверждающая следующие признаки истинности и научности текста: «отсутствие порочного круга в обосновании, непротиворечивость, объясняющая ценность, проверяемость и успешность проверки... широта, глубина, точность, простота, наглядность, способность к прогнозам, воспроизводимость описываемых, объясняемых, предсказываемых феноменов, плодотворность»28.

Псевдонаучность политологических текстов может быть обнаружена в случае использования их авторами необоснованных модальных операторов необходимости и неоправданных обобщений, сложных эквивалентов, номинализаций, декларирования ложной каузальности явлений. Отсутствие верифицируемости параметров описываемых явлений, апелляция к чувствам, очевидно эмоциональный тон текста, навешивание ярлыков, безапелляционность суждений, неоправданно глобальные обобщения, использование «агрессивной» пунктуации и таких речевых оборотов, апеллирующих к очевидности, как «всем совершенно очевидно», «никто и никогда...», — также важные признаки псевдонаучности.

Следует обратить внимание и на ситуацию, когда автор ссылается на источники, представляющие только одну национальную школу в политологии. Безусловно, наука интернациональна, однако пренебрежение наработками отечественных исследователей, особенно в ситуации, когда становится очевидным отсутствие в современной политической науке макротеорий или теорий, реально способных претендовать на универсальность обнаруженных закономерностей, действующих всегда и везде, априори выдает предвзятость автора.

Совершенно недопустимы ситуации со ссылками в научных текстах на статьи из «Википедии», «Студопедии» или публицистические материалы, если только эти материалы не являются собственно объектом анализа. Но самыми, вероятно, типичными проявлениями псевдонаучных политологических текстов в эпоху «постправды» является неупоминание альтернативных гипотез и теорий, отражающих иную позицию, чем придерживается автор, а также использование им «аргументов „от политики“ или „от рели-гии“. Особенно — с „национальным уклоном“»29.

В современном мире различные идеологии постоянно проникают в научные тексты о политике, чему есть объективные основания. И идеологические догмы, и научное знание о мире политики, представляя собой системы идей, сосуществуют в едином информационном потоке, используют частично пересекающиеся понятия, выполняют схожие функции (гносеологическую, логическую, методологическую, методическую, мировоззренческую функции) и связаны с реальными политическими практиками. При этом идеологии выражают интересы конкретных социальных групп и политических акторов, а политическая наука должна быть ориентирована на установление универсальных закономерностей в своей сфере.

Различаются и субъекты этих процессов: в первом случае речь идет об идеологических структурах политических институтов и идеологах, во втором — о научных и образовательных учреждениях, об ученых. Задача идеологии заключается в рутинизации и массовизации определенной точки зрения на развитие политических процессов, выгодной конкретному социальному слою или политической группе. «Задача идеологии состоит в том, чтобы превратить эти убеждения в общественное кредо и закрепить энтузиазм масс, проявленный в период неординарных событий»30.

Однако не только идеология встроена в политические процессы, наука также может быть политизирована и использоваться идеологами в том же качестве, что и идеология. «Понимание идеологии как средства социальной критики, даже если при этом политическая критика направлена против скрытой тирании господства, означает на деле чье-то притязание на власть!»31 Единственное средство противостоять этому — предельная научная честность ученых. И. Лакатос очень точно заметил, что «суждение может стать и псевдонаучной догмой, и подлинным знанием, в зависимости от того, готовы ли вы искать опровергающие его условия»32.

Многие политологи воспринимают как нечто должное ситуацию отождествления истинности знания с популярностью, распространенностью определенной точки зрения на какую-либо проблему как среди ученых, так и среди обывателей, далеких от науки. При этом основным аргументом оказывается конвенциональная неклассическая концепция истины, согласно которой истиной является в науке то, с чем согласно большинство ученых. Ситуация осложняется подчас тем, что научные дискуссии переносятся в онлайн-пространство и обсуждение спускается с научного на профанный уровень. Однако история общественных наук демонстрирует многочисленные примеры, когда большинство представителей научного мира и обычных граждан с восторгом и безусловной верой в истинность принимали теории, которые спустя десятилетия оказывались абсолютно несостоятельными. Стремящийся к истине исследователь «должен доказать каждое свое утверждение, подтвердив его фактами. Таков критерий научной честности»33.

Выступления на конференциях и статьи некоторых политологов заставляют задуматься, чем на самом деле являются их труды — следствием известного в психологии явления импритинга (запечатленные в сознании образы доминируют над логикой рационального анализа ситуации, а события воспринимаются как единый поток без различения причин и следствий) или сознательной фальсификацией фактов?

Вероятно, в наше время в науке, в том числе в общественных дисциплинах, весьма немногие исследователи готовы/способны следовать требованию, о котором Р. Фейнман проникновенно говорил в выступлении перед выпускниками Калифорнийского технологического института в 1974 г.: «Вся история научных исследований наводит на эту мысль. <...> Это научная честность, принцип научного мышления, соответствующий полнейшей честности, честности, доведенной до крайности. <...> Если вы ставите эксперимент, вы должны сообщать обо всем, что, с вашей точки зрения, может сделать его несостоятельным. Сообщайте не только то, что подтверждает вашу правоту. Приведите все другие причины, которыми можно объяснить ваши результаты, все ваши сомнения, устраненные в ходе других экспериментов, и описания этих экспериментов, чтобы другие могли убедиться, что они действительно устранены... Я говорю об особом, высшем типе честности, который предполагает, что вы как ученый сделаете абсолютно все, что в ваших силах, чтобы показать свои возможные ошибки. В этом, безусловно, состоит долг ученого по отношению к другим ученым и, я думаю, к непрофессионалам. <...> Я хочу пожелать вам одной удачи — попасть в такое место, где вы сможете свободно исповедовать ту честность, о которой я говорил, и где ни необходимость упрочить свое положение в организации, ни соображения финансовой поддержки — ничто не заставит вас поступиться этой честностью. Да будет у вас эта свобода»34. Многим ли обществоведам под силу быть честными учеными в эпоху «постправды»?

§ 2. «Политика постправды» в научных публикациях

Если в качестве объяснения причин распространения «постправды» в

обществе исследователи часто называют отсутствие необходимого уровня

образования, фрагментарность сознания, примитивность мышления, особенности языка и восприятия информации широкими массами населения, доминирования коммуникации онлайн в социальных сетях в ущерб получению информации из надежных источников, то подобное объяснение применительно к миру науки и ученым в области политической науки явно не подходит.

Многим членам редакционных коллегий и советов научных периодических изданий неоднократно приходилось сталкиваться с совершенно вопиющими случаями, когда авторы или «их представители» присылали тексты, являющиеся своеобразным калейдоскопом — набором фрагментов чужих текстов из интернета или бумажных версий монографий и журналов. Не менее сложная ситуация у тех, кто соглашается выступить официальным оппонентом или написать отзыв от имени ведущей организации на защитах кандидатских или докторских диссертаций по общественным наукам. В отдельных случаях «маститые и остепененные» присылают на конкурс государственных грантов в области общественных наук «лоскутные» тексты из фрагментов чужих работ, опубликованных еще в 1980-х гг.

В настоящее время программы обнаружения плагиата в интернете работают уже неплохо, но лет 10-13 назад об этом можно было только мечтать. Нужно понимать, что до сих пор проведена оцифровка ничтожной доли научных публикаций, да и в случае размещения научных материалов в онлайн-пространстве могут выкладываться сканы текстов в виде картинок, изображений, которые не позволяют программам поиска плагиата распознавать собственно слова и обнаруживать какие-либо совпадения.

Не менее неоднозначной является и ситуация обнаружения автором в публикациях другого человека своих идей, определений, классификаций, результатов исследований, когда этот недобросовестный «последователь» все же делает ссылку на первоисточник, но упоминает обворованную жертву лишь как одного из многих писавших на эту тему, а собственно авторские наработки, то, что фактически является предметом интеллектуальной собственности, присваивает и описывает от своего имени.

Еще более сложная ситуация в общественных науках с так называемым «рерайтингом», когда научный текст все же переписывается, меняется его структура и лингвистические конструкции, но идеи, замыслы, результаты ставших жертвами заимствований авторов все так же банально присваиваются.

Еще один типичный прием для написания статей, который вряд ли заслуживает одобрение, это перевод (чаще всего с помощью онлайн-переводчиков) и рерайтинг зарубежных научных текстов. По стилистике такие тексты все же можно «вычислить», но найти зарубежные первоисточники, чтобы четко указать на плагиат, значительно сложнее. Возможно, программисты могут написать программу для обнаружения таких статей, возможно, такие программы уже существуют и где-то применяются, но большинству ученых-обществоведов, работающих в редколлегиях журналов, о них ничего не известно.

Казалось бы, естественными и эффективными внутренними «ограничителями» для авторов в этом случае могут быть этические нормы поведения ученых, но такие понятия, как «честность», «порядочность», не очень в чести в обществе, которое строится на принципе максимизации выгоды; все чаще приходится слышать, что «цель оправдывает средства».

С так называемым «самоплагиатом» ситуация сложнее. В последние два-три года набирает силу точка зрения, согласно которой автор имеет право публиковать результаты своего исследования лишь единожды; даже малейшее повторение в новом тексте фрагментов уже опубликованных собственных его работ является недопустимым и требует обязательной ссылки на первый вариант опубликованного текста, принадлежащий этому же ученому. Ситуация действительно неоднозначная. Соблюдая корпоративную этику, а потому и не указывая на конкретные фамилии, отметим широкое распространение столь излюбленной некоторыми успешно публикующимися в зарубежных изданиях высокорейтинговыми российскими политологами (а это, согласно нормам «постправды», критерий не только личного успеха, но уже и критерий истинности их взглядов, и научности любого их высказывания) привычки многократно тиражировать собственные идеи в «перелицованных» статьях и монографиях. Эти люди настолько талантливо овладели мастерством рерайтинга собственных текстов и достигли в этом деле столь виртуозного мастерства, что никакая программа проверки на плагиат не может ничего обнаружить.

Но всегда ли следует осуждать ученого в случае неоднократного использования в научных публикациях каких-либо материалов, полученных им лично? Ситуации бывают очень разными. Сейчас это происходит все реже, но в 1990-х гг. и первом десятилетии 2000-х гг. бывали случаи, когда статьи перепечатывались другим изданием, а автора в лучшем случае ставили в известность «постфактум» (и автор в разные издания свои статьи не отправлял!).

При этом распространенными и вряд ли подлежащими осуждению являются и некоторые сложившиеся в отечественном и зарубежном научных сообществах устойчивые практики, например: а) апробация исследователем своих идей в выступлении на конференции, когда ученый публикует собственные наработки в тезисах или материалах конференции, а потом развертывает их в полноценной научной статье или серии статей в журналах; вероятно, в этом случае необходимо, но и вполне достаточно сделать отметку в сноске, что статья написана на основании своего доклада на такой-то конференции; б) публикация в нескольких статьях результатов проектов-мониторингов, когда материал накапливается постепенно; вполне

логично сделать ссылку на предыдущие публикации, но не закавычивать фрагменты таблицы или текста с выводами.

Отметим, что многие журналы в качестве условия публикации указывают требования не только 100 %-ной оригинальности текста статьи и эксклюзивного права на его рассмотрение, но и всех прав на публикацию. Речь идет о том, что статья не должна параллельно направляться автором ни в какое другое издательство, а в случае принятия положительного решения о публикации автор не может ни в каком виде воспроизводить даже незначительные фрагменты текста в иных изданиях, если на это не получено письменное согласие от издательства. Эти правила публикуются не только на сайте журналов, они отражаются и в лицензионном договоре, который автор подписывает при положительном решении редколлегии о публикации статьи.

Вместе с тем периодически в интернете и социальных сетях публикуется информация о разоблачениях якобы ничтожного уровня квалификации весьма авторитетных представителей какой-либо общественной науки (социальной антропологии, психологии, социологии, политологии, даже философии и т. д.). Чаще всего используется схема отправки в редакции уважаемых научных журналов «фейковых» статей с вымышленными результатами исследований, описанием абсурдных социальных или политических экспериментов, несуществующих теорий, ссылок на никогда не публиковавшиеся научные источники, указание на несуществующих авторов и т. д. В равной степени успешным оказывается продвижение текстов с описанием невероятных, примитивных, абсурдных и т. д. и эмпирических исследований, и якобы фундаментальных теоретических статей с многочисленными методологическими «выкладками». Рекомендации анализировать логику высказываний, характер подбора фактов в тексте статей, отдавать предпочтение текстам с количественными данными безусловных гарантий разоблачить «фейковые» статьи не дают. Количественные данные обладают эффектом «ауры надежности», но их очень легко фальсифицировать или представить так, что реальные тренды не будут очевидны.

С учетом того, что сейчас в издательствах серьезных научных журналов решение о публикации статей принимается на основании «слепого» двойного рецензирования присланных материалов, оценки с помощью специальных программ наличия в тексте плагиата, кроме того, внимательно анализируются собранные в интернете сведения об авторах (помимо присланных заявителем данных о себе), то появление в научных изданиях подобного рода «фейковых» статей действительно носит скандальный характер, но является вполне закономерным проявлением «политики постправды» в сфере науки, хотя такого не должно быть в принципе. Вместе

с тем подобные «эксперименты» над научными журналами не только являются неэтичными сами по себе, но это — в принципе недопустимая провокация в мире науки. Натурные эксперименты над учеными (да просто — над людьми) без их согласия, мыслимо ли такое в эпоху торжества просвещения и науки? В эпоху постмодерна и «постправды», как оказалось, вполне возможно.

В эпоху «постправды» размываются не только критерии истинности, но подчас сознательно разрушаются нормы нравственности и этичности поведения ученых. Так называемые «гибридная война» и политика «мягкой силы» в области общественных наук и образования подчас подталкивает авторов написать тексты, которые позволили бы им легко получить грантовую поддержку или опубликоваться в престижном научном издании. Не секрет, что определенные преференции при решении о публикации получают формально обладающие всеми признаками научности, но при этом глубоко идеологизированные тексты, если они вписываются в «мейнстрим» редакционной политики и совпадают с политическими взглядами наиболее авторитетных в составе редколлегии людей. Насколько научным является текст, если его автор при соблюдении всех необходимых формальных атрибутов научности (категориальным аппаратом, ссылками на первоисточники и теории, даже эмпирическими данными и проч.) стремился обосновать некую политическую идею, подобрать примеры, подтверждающие именно ее и т. д., то есть если искажение информации носит осознанный и системный характер? «Политика постправды» в науке делает сам вопрос о значении истины, о самой истине бессмысленным, задача для некоторых представителей науки заключается в «продвижении своего товара».

Этические требования на сайтах ведущих журналов гласят, что решение принимается на основе критериев научности, объективности и т. д., но многие из российских обществоведов уже неоднократно сталкивались с ситуацией, когда их статьи отвергали именно из-за того, что выводы присланных ими материалов не соответствовали политическим взглядам и представлениям членов редакции журнала. Кроме того, во многих научных изданиях предпочтение отдается текстам, тематика которых связана с борьбой против различных форм социальной несправедливости, злоупотреблений и акцентирует именно критическую составляющую исследования. Само по себе это не является чем-то плохим, но при этом часто размываются границы между научными и публицистическими текстами; доминирование в редакционной политике такого подхода значительно сужает перечень востребованных тем статей и предопределяет определенный набор ожидаемых от автора выводов. Нейтральность и беспристрастность рецензентов и членов редколлегии при принятии решения о судьбе научного текста, способность при оценке чужих научных статей отказаться от собственных методологических предпочтений и политических оценок — все это замечательные благопожелания, которые далеко не всегда реализуются в действительности. Хотя существует замечательная формулировка «мнение редколлегии может не совпадать с позицией авторов опубликованных в номере статей», более реальны практики отказа в публикации в связи с несоответствием идей автора точке зрения членов редколлегии.

Есть еще один тонкий момент в редакционной политике научных обществоведческих журналов, который вызывает вопросы: приветствуются не просто обширные пристатейные списки публикаций, фактически требуется доминирование ссылок на статьи из журналов, входящих в актуальные базы Web of sciences core collections и Scopus. Некоторая сюрреалистичность этого требования журналов, когда, по сути, фундаментальная монография оценивается как источник информации ниже любой статьи из престижных зарубежных баз периодических изданий, дополняется еще одним: ссылок на российские источники должно быть меньше, чем на англоязычные. Фактически формируется замкнутый круг с эффектом постоянного повышения цитирования журналов из этих баз на английском языке.

Итак, дело не только в научной честности и этике поведения ученых. Есть редакционная политика, которая вполне может оказаться «политикой постправды» институциональных структур, диктующих авторам научных текстов свою волю. Есть проблемы выбора при множественности правдоподобных описаний политических исследований, поскольку «научный подход требует от ученого установки на обнаружение того, что же на самом деле происходит в данной конкретной ситуации»35. Как отмечает И. Шапиро, «мир состоит из каузальных механизмов, существующих независимо от нашего исследования и даже осознания; научный метод — это лучший способ ухватить их истинный характер»36. Своего часа ждет анализ новых методов исследования в политической науке, например сверхпопулярных ныне Big Data, логика использования которых строится не на выяснении причинно-следственных связей, а на интерпретации совместной встречаемости признаков объектов без попыток выяснения универсальных принципов и сущностных характеристик изучаемых явлений. Интерпретация вместо объяснения — это тоже признак «постправды» в науке.

Как мы видим, «постправда» принимает в научном мире причудливые формы. И универсальных рецептов избегнуть этих «подводных камней» в поиске научной истины нет.

ГЛАВА 3.

ТЕХНОЛОГИИ КОНСТРУИРОВАНИЯ ДИСКУРСА «ПОСТПРАВДЫ»

§ 1. Политический дискурс в эпоху «постправды»

Поскольку данная глава в целом посвящена основным технологиям

конструирования дискурса «постправды», прежде чем говорить о самих технологиях, следует, на наш взгляд, указать парадигму, в рамках которой будут анализироваться технологии и особенности их применения, то есть сказать несколько слов о тех особенностях политического дискурса, которые позволяют говорить о «постправде» как реальном общественно-политическом явлении, и в первую очередь о таком системообразующем признаке политического дискурса, как смысловая неопределенность. Она, в свою очередь, обусловливает в числе прочих такой его признак, как фантомность, который, несомненно, относится к сфере политического сознания. Пространство политических значений во многом складывается из фантомов, не имеющих никаких конкретных денотатов, то есть «мира самореферентных знаков», знаменитых бодрийяровских «симулякров»37. В теории коммуникации для них наиболее подходит термин, предложенный Б. Норманом, — «лексические фантомы»38. К ним относятся обозначения вымышленных существ в фольклоре и литературе (мифологические и литературные фантомы), терминологическое закрепление ошибочных научных концепций (концептуальные фантомы) и, наконец, идеологические фантомы, в первую очередь присущие политическому дискурсу, в которых отрыв слова от денотата обусловлен идеологической деятельностью человека, разработкой той или иной социальной утопии, поддерживанием определенных социальных иллюзий, то есть прагматической составляющей, связанной с манипулятивными, убеждающими и успокаивающими функциями политического дискурса. В последнее время с легкой руки президента США Д. Трампа в публицистический дискурс вошло новое слово, объемлющее всю полноту значений создания и жизни таких фантомов-симулякров, — «фейк». И при всей острой актуальности и «модности» данного понятия оно далеко не продукт современности, а имеет очень долгую и наполненную историю. Фантомность политического дискурса, помимо вышеперечисленного, вытекает из приписывания языку магических свойств и порождает следующий его признак — фидеистичность, то есть сакральность, как транслируемая сверху адресантами дискурса, так и активно «требуемая» снизу его адресатами. Очевидно, что фидеистичность или фидеистическое отношение к слову является проявлением именно магической функции языка в целом (Мечковская Н. Б., 1998) и, в случае с политическим дискурсом, обусловлена такой его характеристикой, как иррациональность и опора на подсознание. Поскольку одной из причин фантомности и фидеистичности политического дискурса является опосредованный характер политического опыта большинства людей, которые принимают за реальность в том числе и политические симулякры (фейки), творимые и передаваемые коммуникативными посредниками (ретрансляторами дискурса), постольку политический дискурс обладает еще одной функцией, связанной с «правом на обладание» ключевых концептов политического дискурса, — герменевтической. Американский исследователь Д. Грин считает, что «явление овеществления — приписывания абстракциям свойств материальных объектов — выполняет в политике специфическую функцию: люди привыкают воспринимать абстрактные понятия типа „либерализм“ или „консерватизм“ как нечто реальное существующее и потому подлежащее „правильному“ определению. В этом случае чрезвычайную важность приобретает вопрос о том, кто контролирует толкование политических терминов. Политики соревнуются за то, чтобы овеществление проходило с их позиций, чтобы иметь возможность формировать общепринятые значения этих терминов и тем самым влиять на формирование категорий политического сознания»39.

Помимо ритуальных и обязательных событий, которые происходят независимо от СМИ и лишь освещаются в них, существуют так называемые псевдособытия, к которым Д. Бурстин, первым предложивший этот термин, причисляет события, специально запланированные с целью их немедленного показа или передачи информации о них40. Речь идет о тех самых знаменитых симулякрах, по мысли постмодернистов, буквально пронизывающих современный мир. К категории политических симулякров, определяемых СМИ и представленных в официальном политическом дискурсе, относятся интервью, пресс-конференции, телевизионные беседы и дискуссии, теледебаты и пр. Все эти дискурсные разновидности являются коммуникативными событиями, драматургия которых полностью задается средствами массовой информации, хотя содержательная их часть в значительной степени является спонтанной.

Но здесь требует своего освещения еще один немаловажный вопрос: в чем именно состоит отличие современного состояния общественно-политического процесса от «традиционного» времени, если мы считаем, что дискурс «постправды», как было показано выше, отнюдь не изобретение современной нам эпохи41? По большому счету, на наш взгляд, это различие состоит в разновекторности основных действующих на представителя электорально значимого большинства дискурсивных интенций. В доинформационную эпоху картина мира рядового реципиента дискурса была существенно менее противоречивой и более однозначной. Единый официальный дискурс, очень ограниченные каналы доставки, мощная машина контроля — все это делали усилия трансляторов дискурса весьма и весьма эффективными. В связи с вышеперечисленным необходимо коснуться теории развития СМИ, проблем воздействия их на общество и попыток власти воздействовать на них самих с точки зрения исторического развития «постправды» как явления.

§ 2. «Форма или содержание?»: исторический генезис дискурса «постправды»

В своем первоначальном виде теоретические модели политической коммуникации основывались на ранних концептуальных представлениях о массово-коммуникационных процессах, известных под названиями «теория волшебной пули» и «теория подкожной иглы». Эти теории, возникшие вскоре после окончания Первой мировой войны, одним из основоположников которых был Г. Лассуэлл, исходили из предположения об огромных, практически неограниченных возможностях информационно-пропагандистского воздействия на массовую аудиторию, которая в плане отбора сообщений ведет себя достаточно пассивно и по сути напоминает ожидающего пациента, чье состояние начинает меняться после получения дозы

лекарственного препарата в виде инъекции42. В политологическом контексте подобная постановка вопроса об информационной «волшебной пуле», которая, с одной стороны, всегда точно и безошибочно находит свою мишень, а с другой — выступает как единая система стимулов, порождающая систему сходных реакций, тем самым полностью подчиняя себе весь общественный организм, со всей очевидностью представляла несомненный интерес именно с точки зрения возможностей влиять на поведение избирателей через пропагандистское воздействие по каналам СМИ. Однако широко известные исследования электоральных процессов, проводившиеся в конце 1930-50-х гг. под руководством П. Лазарсфельда, Б. Берельсона и Э. Кэмпбэлла, показали, что эти теоретические представления не находят эмпирического подтверждения. На основе анализа результатов социологических данных, полученных путем проведения в канун президентских выборов в США в 1940 г. серии параллельных опросов избирателей, П. Лазарсфельд, Б. Берельсон и Х. Годэ предложили классическую двухступенчатую модель коммуникации, которая впоследствии стала одной из первых общепризнанных теоретических конструкций в политической коммуникативистике. Согласно этой модели, воздействие массовой коммуникации на индивида большей частью является не прямым, а опосредуется микрогруппами, где посредниками при передаче информационного воздействия выступают так называемые лидеры общественного мнения — лица, пользующиеся авторитетом в своей микрогруппе, которые интересуются какой-либо проблемой, активно читают газеты и слушают радио, а затем обсуждают прочитанное или услышанное в своем окружении, давая при этом фактам или событиям собственное толкование. Иными словами, идеи передаются от радио и газет к лидерам общественного мнения, а от них — к менее активным слоям населения. При этом информационно-пропагандистское воздействие по каналам массовой коммуникации в большинстве случаев способно либо закрепить предпочтения, уже имеющиеся у индивида на сознательном уровне, либо актуализировать его латентные предпочтения, способствовать сознательному уточнению неопределенной позиции, и лишь в крайне редких случаях может привести к переубеждению и переходу на противоположные позиции. Данное обстоятельство отчасти способствовало временному выдвижению на первый план так называемых теорий минимальных эффектов массовой коммуникации, в соответствии с которыми делались выводы о том, что информационное воздействие через СМИ по своей эффективности уступает другим факторам, предопределяющим особенности политического поведения, таким, например, как принадлежность к политической партии или определенной социальной группе. Главный аргумент, лежавший в основе таких выводов, сводился к утверждению о слабости воздействия безличных сообщений, адресованных массовой аудитории и, по существу, не связанных с нуждами и потребностями каждого конкретного, отдельно взятого индивида.

В противоположность «теориям минимальных эффектов» в середине 1950-х гг. были выдвинуты и принципиально иные концепции, исходившие, напротив, из представлений об активном поведении аудитории СМИ в плане выбора источников информации и отбора распространяемых сообщений: теория «когнитивного диссонанса» Л. Фестингера, а также «теория полезности и удовлетворения потребностей» Э. Каца. В конце 1960-х — начале 1970-х гг. в связи с интенсивным распространением телевидения заметно активизировались исследования, связанные с изучением воздействия СМИ на электоральное поведение и ход избирательных кампаний. Данные направления исследований восходили к идеям У. Липпмана, который еще в начале 1920-х гг. первым указал на то, что под воздействием СМИ в сознании индивидов возникает упрощенный, искаженный и стереотипизированный образ внешнего мира, «псевдоокружение», которое, наряду с самой реальностью, становится существенным фактором, предопределяющим и мотивирующим поведение людей в повседневной жизни. Из этих посылок исходит, в частности, «теория культивации» Дж. Гербнера и концепция «установления повестки дня», ставшая в последние два десятилетия одним из ведущих теоретических подходов к изучению воздействия СМИ на политическое поведение индивидов. Именно концепцией «установления повестки дня», по нашему мнению, руководствуется российская политическая элита в своем отношении к контролю над деятельностью СМИ.

Основные тезисы этой части сводятся к тому, что фейк призван формировать основные тренды официального и лоялистского дискурсов, донесение этих трендов до исполнителей принимаемых решений, а также проверять реакции адресатов на новые вводные, еще не вброшенные в публичное пространство. Одна из основных решаемых задач — создание «управляемой реальности» через формирование симуляционной действительности и озвучивание или доведение до логического конца интенций официального политического дискурса, по тем или иным причинам не могущим быть представленным публично. Наряду с созданием чистой воды фейков, можно наблюдать большое количество «фигур умолчания» в случаях, когда фиксация общественного мнения на том или ином аспекте жизнедеятельности страны невыгодна. Так как среднее звено политической элиты прекрасно осознает, что в вертикально интегрированной стране основные интенции всегда идут сверху, то официальному политическому дискурсу достаточно не высказываться по каким-то вопросам, и оно, а вместе с ним и общество, полагает это индульгенцией на свои последующие действия «по умолчанию».

§ 3. «Управляемая реальность»: основные современные технологии конструирования манипулятивного дискурса Очевидно, что в последние годы технологии конструирования реаль

ности, как открыто работающие в публичном пространстве, так и скрытые, стали не просто удобным инструментом и фактором технического прогресса, но частью общественно-политической жизни любого сколько-нибудь цивилизованного общества. Количество активных потребителей СМИ исчисляется уже не миллионами, а миллиардами человек, а внимание к роли любых активных информационных и/или рекламных кампаний со стороны всех заинтересованных сторон огромно43. И здесь на первый план выходят технологии, прежде всего работающие в виртуальном пространстве, так как интернет как единая информационная система сам по себе стал, несомненно, политическим инструментом и используется не просто в качестве информационной площадки, но и выступает как координатор тех или иных действий самой разной массовости — от флешмоба (причем как виртуального (в онлайн-пространстве, к примеру, в рамках какой-либо социальной сети), так и вполне себе реального) до массовых уличных акций.

С одной стороны, интернет предоставляет возможности для координации действий для различных политических движений по всему миру. К примеру, если еще несколько лет назад только обсуждалась возможная возросшая роль интернет-технологий в избирательных кампаниях ведущих государств мира, то в 2016-2017 гг. эта роль стала едва ли не ключевой — см., к примеру, кейсы избрания Д. Трампа в Соединенных Штатах Америки в ноябре 2016 г. или Э. Макрона во Франции в мае 2017 го. С другой стороны, осознавая эти возможности, различные политические силы пытаются, наоборот, ограничивать доступ к интернет-пространству, видя в них угрозу своему положению. В целом следует говорить о двух существующих подходах к этому вопросу — «инструментальному» и «внешнему», он же — «подход внешней среды». В первом случае речь идет о декларируемом принципе тотальной свободы интернета, который отстаивают, в первую очередь, Соединенные Штаты Америки, на чьей территории интернет появился изначально. В официальных документах Государственного департамента США говорится о том, что защита права свободного использования интернета необходима для достижения американской стратегической цели укрепления гражданского общества по всему миру44. Второй подход воспринимает возможности интернета как долгосрочные инструменты, которые укрепляют гражданское общество и публичную сферу. В соответствии с этой концепцией, позитивные изменения в жизни общества следуют за развитием гражданского общества, которое обусловливается в том числе и развитием интернета. Как бы то ни было, общество или государство вполне может эффективно использовать эти возможности для достижения общественно значимых целей.

Новые технологии и изменения в политических системах по всему миру меняют саму природу отношений между средствами массовой коммуникации, а также государствами и политическими режимами. Если в начале XXI в. казалось, что развитие идет в направлении неограниченных возможностей получения информации, невзирая на существующие государственные границы, то развитие ситуации к 2017 г. показало, что глобальный мир вовсе не является тем местом, где распространение информации свободно от каких бы то ни было ограничений. Ведущие государства, так или иначе, сумели адаптироваться к новым технологическим и политическим реалиям, а также к изменениям медийного рынка в целом. Более того, новые тенденции привели к существенному увеличению возможностей одних государств и режимов влиять на общественно-политическое пространство других. То, как развиваются медийные рынки отдельных стран, уже более не определяется только самими этими странами и их государственными аппаратами. Эволюция локальных медиасистем стала частью развития глобального медийного рынка.

Существуют две точки зрения на само развитие возможностей искусственного построения различных дискурсивных формаций — прогрес-систская и алармистская. Первая исходит из технологического детерминизма. Согласно этому принципу, человечество вошло в новую эпоху, в которой благодаря интернету все сферы жизни, и в первую очередь политическая и экономическая сферы, претерпят очень существенные, в большинстве своем, позитивные изменения. К примеру, взгляд таких либерально и оптимистично настроенных теоретиков представлен в работах социолога М. Кастельса, который утверждает, что мир под влиянием новых коммуникационных технологий трансформируется и можно зафиксировать переход к новому обществу сетевых структур, где вертикальные бюрократические структуры будут заменены горизонтальной самоорганизующейся сетью45. Стоит отметить, что эти теоретические построения были взяты на вооружение управляющей элитой ряда самых успешных в экономическом и социальном отношении государств. Так, в США, во время первого срока Б. Обамы и нахождения на должности Государственного секретаря Х. Клинтон, фонд семьи Клинтонов был одним из самых влиятельных проводников идеи усиления влияния интернет-технологий во всем мире. Именно в их применении виделся ключ к решению проблем демократизации и свободы слова, преодоления бедности стран третьего мира, нарушения прав женщин, постконфликтного урегулирования в странах со сложной гражданской и этнической ситуацией, борьбы с ксенофобией и даже устранения последствий природных катаклизмов46. К деятельности фонда были подключены такие масштабные фигуры американского истеблишмента, как Мелинда Гейтс, супруга основателя и владельца «Майкрософта» миллиардера Билла Гейтса, председатель Совета директоров «Гугла» Эрик Шмидт, ряд топ-менеджеров Силиконовой долины и множество известных деятелей Голливуда. Главной декларируемой целью такого рода усилий было провозглашено содействие процессам демократизации в странах с авторитарными и гибридными политическими режимами с помощью предоставления доступа к интернету и социальным медиа максимальному количеству граждан и ликвидация ограничений и цензуры в интернете. Так, в январе 2010 г. в ходе специального выступления о свободе интернета Х. Клинтон заявила: «Мы также поддерживаем разработку новых инструментов, которые позволят гражданам других стран пользоваться правом свободного доступа к интернету, преодолевать политически мотивированную цензуру. Мы предоставляем средства группам по всему миру, чтобы быть уверенными, что инструменты, позволяющие людям получить безопасный доступ к интернету, будут доступны на местных языках. Соединенные Штаты помогают этим усилиям, фокусируясь на реализации этих программ максимально результативно и эффективно»47.

Среди сочувствующих левым идеям активистов в США осмысление интернета как альтернативного государству свободного пространства сетевой самоорганизации получило новый импульс еще после публикации в 1996 г. «Декларации независимости киберпространства» за авторством Джона Перри Барлоу — основателя и заместителя председателя Фонда электронных рубежей (Electronic Frontier Foundation) — организации, посвященной исследованию социальных и правовых проблем, связанных с киберпространством и защитой свободы в интернете48. Этот текст оказался скопирован в тысячах блогах в десятках стран мира. Сознательно используя резкую критику в адрес власти, Барлоу хотел показать, как легко любая информация может быть распространена в сети. И если в любом СМИ власть может пресечь распространение нежелательной информации, то в сети это сделать практически невозможно. Основная мысль декларации состоит в провозглашении независимости интернета от государственных структур. Как отмечает Барлоу, виртуальное пространство выступает альтернативой обществу как таковому, ибо уже не является тем, что мы привыкли считать социальной реальностью. Кстати говоря, европейские левые теоретики пришли к похожим по смыслу выводам, в соответствии с которыми аутентичная политика возможна только вне государства и традиционных политических форм. Так, автор термина «постдемократия» К. Крауч, описывая социально-экономические и политические процессы последних десятилетий, пришел к выводу, что упадок классов, сделавших возможным массовую политику и распространение неолиберальной модели капитализма, привел к формированию замкнутого политического класса, больше заинтересованного в создании связей с бизнес-группами, чем в проведении программ, отвечающих интересам граждан49.

Рост социальной активности в сетях на практике привел к тому, что политические режимы усилили контроль над этой сферой через мониторинг, ограничение и приспособление к своим нуждам всех инструментов, предоставляемых интернетом. В связи с тем, что основная задача любого правительства состоит в том, чтобы минимизировать политическую кооперацию антиправительственной информации разной степени конвенци-ональности, правительственные институты видят свою задачу в том, чтобы ограничить доступ к определенной информации, а не полностью закрыть все возможности такой коммуникации.

В западной политической науке и публицистике к настоящему времени присутствует множество работ, посвященных влиянию коммуникационных технологий на общество. Одной из основополагающих работ, рассматривающих сдвиг от «старых» коммуникационных технологий (телевидения, радио, газет) к информационно-коммуникативным технологиям, является книга Г. Рейнгольда «Виртуальная община»50. Еще в 1993 г. Рейнгольд обозначил фундаментальные изменения в коммуникационном процессе, состоящие в том, что новая ситуация позволит менять саму структуру общения, что и приведет в конечном итоге к появлению и развитию иных типов журналистики не просто как социокультурного явления, но как важной части общественно-политического процесса.

Если говорить непосредственно о технологиях манипулятивного дискурса, то можно зафиксировать следующие тенденции, находящие свое отражение как в традиционных СМИ (в первую очередь в телевизионном продукте), так и ко всему конгломерату СМК, относящихся к Веб 2.0:

• апологизация интенций и действий политической элиты и лояльно настроенной части истеблишмента (политического, культурного, спортивного и т. д.) при одновременной диффамации таковых у недостаточно лояльно или оппозиционно настроенной части общества («Что позволено Юпитеру...»);

• осознанная, иногда даже незакамуфлированная (демонстративная) политика двойных стандартов по отношению к одним и тем же публично проявляемым форматам потребления у представителей различных политических сил;

• осознанное разжигание социальной и классовой ненависти по отношению к политическим оппонентам или «санкционированным» мишеням на основе демонстрации определенных особенностей их жизнедеятельности, в том числе с использованием политических и социальных стереотипов;

• высмеивание экологических и социальных инициатив в рамках ежедневного и бытового дискурса, идущих вразрез с официальной позицией, показываемых или как глупость («с жиру бесятся»), или как заговор против России («Гринпис»);

• антизападническая направленность не только политического контента, но и культурного, исторического, спортивного и т. д.;

• наличие большого количества коммерческой и политической рекламы (так называемые джинсы) и соответствующее информационное сопровождение (проблема «ботов»);

• конъюнктурность, выражаемая в реальном отсутствии оперативной памяти, когда мнение от одного и того же транслятора может меняться до противоположного на протяжении буквально одного месяца;

• апелляция к «простому человеку» при бытовом дискурсе.

Основные приемы манипулятивного дискурса, направленные на формирование определенного отношения к событиям социальной реальности основного адресата такого дискурса — электорально значимого большинства (ЭЗБ), представлены в современном общественно-политическом пространстве в полной мере. В рамках дихотомии «свой/чужой» в первом случае активно используются стратегии апологизации персоны, оправдания политических действий, умалчивания, во втором — стратегии дискредитации и диффамации, утаивания и предоставления неполной информации. В обоих случаях активно используются манипулятивные стратегии, обращенные в первую очередь к эмоциональной сфере человека: это и гиперболизация негативного образа, и активное формирование образа врага и нарастающей угрозы. Для реализации данных стратегий используется широкий спектр языковых и неязыковых средств: определенная оценочная лексика, дейктические знаки при номинации сторон, использование активного и пассивного залога, вводных конструкций, метафор и т. д.51

Также следует помнить, что трансляторы манипулятивного дискурса зачастую играют весьма специфическую роль — они априорно не направлены на электорально значимое большинство, а распространяются преимущественно внутри самой политической элиты и преследуют несколько целей:

1) формирование основных трендов политического дискурса, донесение этих трендов до исполнителей принимаемых решений;

2) проверка реакции адресатов на новые вводные, еще не вброшенные в публичное пространство;

3) создание «управляемой реальности» через формирование симу-ляционной действительности;

4) озвучивание или доведение до логического конца интенций политического дискурса, по тем или иным причинам не могущим быть представленным публично.

В заключение параграфа отметим, что, поскольку зафиксированные нами тенденции являются преимущественно интенциями, которыми руководствуется среднее звено политической элиты в своей повседневной практике, для дальнейшего развития политического дискурса в нашей стране весьма важным представляется не только его изменение на высших уровнях трансляции, но и соответствующие изменения в процессах на среднем уровне, в том числе и на уровне самих средств массовой информации. Запрос на такие изменения существует и сверху — от политической элиты, стремящейся улучшить имидж страны, и снизу — от представителей слабо развитого, но все же существующего гражданского общества, озабоченного своей неспособностью каким-либо образом влиять на формирование текущей повестки дня. В этом обоюдном желании многих частей нашего общества кроется пусть и не великий, но все же не равный нулю шанс на развитие политического дискурса в соответствии с общепринятыми демократическими нормами и реальное движение российского общества в сторону модернизационного развития.

§ 4. «Стимул/реакция»: роль и место дискурса «постправды» в современном общественно-политическом процессе Если говорить о роли и месте дискурса «постправды» в современном

общественно-политическом процессе, то в первую очередь стоит отметить, что такого рода дискурс стал уже неотъемлемой частью существующей медиасистемы. С этой точки зрения само понятие дискурса «постправды» следует рассматривать двояко: как новую типологическую медиамодель, обладающую собственными характеристиками, динамикой, ресурсным потенциалом и ценностью для развития (дискурс как «вещь в себе», знаменитая «машина порождения» самопроизводящихся смыслов), и как то, что играет в первую очередь прикладную инструментальную роль для современных средств массовой коммуникации и политически активных субъектов.

Также следует помнить, что вместе с взрывным развитием интернета медиасреда трансформируется, и для тех, кто создает информацию, и для тех, кто ее потребляет, время, финансовые ресурсы и пространство больше не являются такими жесткими границами, как раньше. Действительно, у традиционных СМИ была только односторонняя связь между производителями материала и потребителями, но она стала намного более объемной с появлением новых видов СМИ. За исторически очень небольшой срок были созданы миллионы сетевых ресурсов, теоретически доступных любому пользователю, независимо от места его пребывания. Как итог этих изменений, на смену централизованной медиасистеме пришли горизонтальные потоки информации между гражданами. Более того, новые информационно-коммуникационные технологии поменяли и политический мир, и, соответственно, появилось гораздо больше производителей и трансляторов любого рода дискурсов, и, далеко не в последнюю очередь, дискурса манипулятивного.

Само понятие дискурса «постправды», на наш взгляд, весьма тесно связано с понятием «новые медиа», которое используется применительно к интерактивным электронным изданиям и новым формам коммуникации производителей контента с потребителями. Продвижение новых медиа непосредственно связано с компьютеризацией общества, процессом развития цифровых и сетевых технологий. В социологическом контексте новые медиа представляют собой «понятие, принадлежащее серии концептуальных нововведений междисциплинарного анализа социокультурных изменений начала нового тысячелетия, связанных с появлением компьютерных сетей, цифровых систем хранения и передачи данных, конвергенции различных средств коммуникации»52. «Новыми медиа» являются не только сетевые СМИ, так как это понятие шире и включает в себя в том числе и множество виртуальных сообществ, а также виртуальных социальных структур. Новые медиа тесно связаны с социальным сообществом, поскольку они включаются в мир повседневности на уровне разговорного языка, на уровне пользователя. Это значит, что, по сравнению с «традиционным временем», появилось гораздо больше возможностей по трансляции и инкорпорации в общественное мнение различных элементов дискурса «постправды», причем из самых разных, зачастую абсолютно противоположных и антагонистических источников.

Обычно интенсивность использования такого рода каналов всеми участниками процесса коммуникации зависит от характера и развития события или ситуации. К примеру, все увеличивающееся участие профессиональных СМИ на различного рода виртуальных площадках имеет самые разные причины, основные из которых сводятся к коммерческим и политическим интересам, но теснейшим образом связаны с возможностью апелляции к недостоверным и непроверенным источникам и их легитимацию через фильтр «респектабельных» СМИ. В первом случае речь следует вести о возможности популяризации конкретного журналиста, сохранения его авторитета как лидера мнения, повышения персонального рейтинга и престижа СМИ как известного бренда, сохранения и расширения читательской аудитории, демонстрации открытости к диалогу с читателем и уважения к его мнению, учета популярных тем в новостном потоке. Во втором случае на первый план выходят систематический зондаж общественного мнения по поводу путей решения назревающих конфликтов, кризисных ситуаций, принятие спорных властных решений, «подогрев» общественного интереса к ожидаемым событиям, подготавливаемым непопулярным мерам, политическим и общественным деятелям, грядущим историческим датам и т. д., наконец, сохранение общественного статус-кво.

Всего следует выделить четыре модели распространения дискурса «постправды» в рамках современного информационного общества:

1) публикация ссылок на свои материалы, опубликованные в СМИ, с авторскими комментариями и возможностью диалога («принцип матрешки»);

2) использование различных социальных медиа для интерактивной связи с потенциальной аудиторией без привлечения традиционных СМИ (см., к примеру, феномен одиозного политического деятеля А. Мальцева);

3) использование различных материалов в качестве источников информации, а также обращение к пользователям для оформления экспертных оценок, мнения очевидцев того или иного события, интервью и т. д.;

4) использование различных офлайн- и онлайн-площадок в качестве уникальной ленты новостей по интересам.

Основой для новой политической идентичности, в которую непосредственно встроен манипулятивный дискурс, является производство такого политического сообщения, которое генерирует само себя, при этом потенциальный получатель сообщения сам выбирает источник информации и определяет дальнейший путь конкретного сообщения или контента во Всемирной сети. Таким образом, аудитория сама трансформируется в субъект коммуникаций, способный переопределить процесс социальных коммуникаций, который, в свою очередь, формирует культуру общества.

Исследования политической роли «новых СМИ» позволяют выделить ряд тенденций:

• появление «трансмедиа» или использование двух и более типов СМИ для освещения событий (так, согласно исследованиям, в США почти 80 % используют возможности интернета одновременно с просмотром телепрограмм);

• появление системы учета и вознаграждения тех, кто создает наиболее влиятельный контент;

• идеи, мнения, мультимедийный контент, апдэйты статусов — именно эти инструменты делают социальные СМИ все более влиятельной и часто разрушительной силой. Традиционные СМИ только приходят к осознанию этого, добавляя схожие функции к своим информационным системам;

• с одной стороны, развиваются системы поиска в социальных сетях, с другой — СМИ во все большей степени влияют на результаты поисковых систем. Так, страницы, которыми пользователь поделился в «Фэйсбуке», «Твиттере» или Google+, получают более высокие ранги в результатах поиска этого пользователя;

• другая тенденция — развитие так называемой социальной разведки (по аналогии с корпоративной разведкой).

Подытоживая сказанное, отметим, что традиционные, «старые» медиа продолжают играть определяющую роль в формировании информационной «повестки дня», но при этом «новые медиа», уже став инструментом политического и социального манипулирования, имеют очевидные перспективы как в глобальном информационном пространстве, так и в рамках тех или иных конкретных общественных систем, в которых наблюдается понижение уровня доверия традиционным СМИ.

Множество исследователей полагают, что новые информационные СМИ будут созданы и выйдут из недр таких известных информационных систем, как «ВКонтакте», «Фейсбук», «Твиттер», менее известных (типа «Мессенджера») или еще совсем не известных, — в любом случае именно они будут определять медиаландшафт в будущем. По факту, они уже сейчас являются самодостаточными СМИ: они имеют миллионную аудиторию, собственный штат и контент. Также нельзя не отметить и еще один момент — все возрастающую популярность непосредственной вербальной и визуальной коммуникации, которая, по сути, является одной из форм электронной межличностной коммуникации. Очевидно, что многие пользователи обращаются к такого рода сервисам именно с целью найти новые социальные контакты и получить необходимое или недостающее общение, что также играет важную роль и в общественно-политическом процессе.

Вместе с тем следует помнить, что в современных условиях при непосредственном анализе индивидуального дискурса того или иного политически активного субъекта необходимо оперировать действиями, а не только интенциями. Выше было показано, что заявления одного и того же адресанта (не важно, это политический актор (decision maker) или просто производитель политического контента (журналист, эксперт, обозреватель)) могут зависеть от текущей политической ситуации и прямо противоречить друг другу, поэтому на первый план выходят методы дискурс-анализа, направленные на составление когнитивной картины мира того или иного политического актора на основе большого массива его выступлений, или, что еще более важно, призванные выявить общие тенденции развития политического дискурса того или иного общества, заключенного в соответствующих трансляторах. Именно эти тенденции являются теми интенциями, которыми руководствуется среднее звено политической элиты государства в своей повседневной практике. Поэтому для дальнейшего развития политического дискурса весьма важно не только его изменение на высших уровнях трансляции, но и соответствующие процессы на среднем уровне, в том числе и на уровне самих средств массовой информации. Запрос на такие изменения существует и сверху — от политической элиты, озабоченной улучшением имиджа страны, и снизу — от представителей слабо развитого, но все же существующего гражданского общества, озабоченного свой неспособностью как бы то ни было влиять на формирование текущей повестки дня. Именно в этом обоюдном желании многих частей нашего общества кроется шанс на развитие политического дискурса в соответствии с магистральными идеями поступательного развития.

ГЛАВА 4.

ВИРТУАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО КАК ПРОСТРАНСТВО «ПОСТПРАВДЫ»

§ 1. Концепт виртуальной реальности и симулякры

В современном значении слово «виртуальность» употребляется с

1960-70-х гг. Именно тогда под виртуальностью стали понимать искусственное пространство, созданное с помощью компьютерных технологий. Ранее корень virt связывался с мужским началом, добродетелью, познанием божественной силы, условием познания душевного (нетелесного) начала и т. д.53 Среди по-прежнему актуальных коннотаций слова «виртуальный» следует упомянуть такие значения, как эфемерность, фальшивость, мнимость, имитационность, иллюзорность, потенциальность, воображае-мость.

Виртуальной реальностью считается реальность тех объектов, которые находятся на следующем, относительно константной, то есть порождающей их реальность, уровне54. Виртуальное пространство представляет собой созданный имитационной системой иллюзорный мир, в который погружается человек.

С 1990-х гг. виртуальную реальность стали связывать прежде всего с интернетом, вследствие чего произошло отождествление виртуального пространства и киберпространства (то есть интернет-пространства)55. Однако виртуальная реальность представляет не столько технологический, сколько психотехнологический феномен, поэтому необходимо рассмотрение виртуального пространства как социокультурного явления, формируемого посредством компьютерных технологий56.

Имитационность виртуальной реальности порождает несерьезное отношение к ней, что в свою очередь выражается в восприятии социальных отношений в киберпространстве и коммуникации в нем как своего рода игры.

Одним из центральных концептов, связанных с философским обоснованием виртуального, является симулякр. Идея симулякра призвана констатировать разрыв идеального и вещного, виртуального и реального и в этом ключе сама по себе является делегитимацией идеи правды как соответствия между двумя «мирами». Следует различать два подхода, по-разному интерпретирующих природу симулякра, — репрезентативный и не-репрезентативный57. Репрезентативный подход, восходящий к Платону, рассматривает симулякр как негативную искусственную сущность — копию копии, в то время как нерепрезентативный подход, восходящий к Делезу и Бодрийяру, рассматривает симулякр в контексте опровержения самой идеи образца как знак, способный творить собственную реальность.

У Платона копия-икона акцентирует ориентацию на сходство с эй-досом-оригиналом, в то время как «деградировавшие копии» — симуля-кры-фантазмы основываются на различии с ним. Симулякр является копией, в которой сходство с оригиналом отсутствует. Симулякр обладает лишь внешними подобием при фундаментально иной внутренней структуре58. Различая копии и симулякры Ж. Делез описывает как стоящих на прочных основаниях «претендентов», чьи претензии гарантированы сходством с оригиналом, в то время как симулякры представляют собой «ложных претендентов», «чьи претензии строятся на несходстве, заключающемся в сущностном извращении или отклонении»59. Современное общество, по Делезу, предполагает отсутствие смысла в оппозиции «оригинал — копия», поскольку любой оригинал теряется в симулякрах, все становится симуля-кром60.

В схожей логике мыслил и Ж. Бодрийяр, выделивший три порядка симулякров: копии, функциональные аналоги и собственно симулякры. Собственно симулякры представляют собой современные феномены, функционирующие по принципу символического обмена (к ним он относит деньги, общественное мнение и моду)61.