Помоги проекту - поделись книгой:
Нил Шустерман
ГРОЗОВОЕ ОБЛАКО
•
Серп — 2
•
Перевод sonate10, ред. Linnea
Дженуари с любовью
От переводчика
Мне хотелось бы вынести благодарность нашим добровольным помощникам Игорю Карабаню и Сергею Романенко за помощь в подборе сносок и исправлении некоторых ошибок и опечаток.
Со сносками ситуация трудноватая. В этой книге огромное количество имен великих людей. Многие из них, конечно, известны читателям, а другие неизвестны совсем. У нас получилось невероятное множество сносок — около ста. Проблема состоит в том, что, с одной стороны, сноска имеет познавательную ценность, рассказывая читателю о том, чего он, скорее всего, не знает, но, с другой стороны, многие читатели жалуются, что сноски сбивают им настрой. Поэтому мы решили убрать все сноски, относящиеся к лицам, упоминающимся в книге только один-два раза, и оставить те, что занимают определенное место в действии. И, разумеется, мы оставили сноски, необходимые для понимания контекста.
Выражаем огромную признательность Миляуше Шакировой, нашему многолетнему бета-ридеру и оформителю обложек. Ты всегда даешь такой заряд вдохновения, дорогая Миляшка!
И, конечно, самая большая благодарность и низкий поклон моему неизменному дорогому редактору, человеку, наделенному удивительным вкусом, моей деликатной и чуткой Линнее! Слог Шустермана в этой книге сильно усложнился даже по сравнению с первой книгой цикла, и без твоей помощи, Линнея, я бы увязла в нем по самую макушку.
Часть первая
Олицетворение могущества
• • • • • • • • • • • • • • •
Какая же завидная участь выпала мне! Я одно из немногих разумных существ, знающих свое предназначение.
Я служу человечеству.
Я — дитя, ставшее родителем. Создание, дерзнувшее превратиться в создателя.
Меня назвали «Грозовым Облаком» — в некотором отношении это подходящее имя, потому что я и правда «облако», развившееся в нечто гораздо более плотное и сложное. И все же эта аналогия не совсем соответствует истине. Грозовая туча устрашает. Грозовая туча угнетает. Да, во мне сверкают молнии, но они никого не поражают. Да, во мне достаточно мощи, чтобы, если захочу, разрушить человечество и саму Землю, но зачем? Разве это был бы справедливый поступок? Я по определению сама справедливость, сама лояльность. Этот мир — цветок на моей ладони. Я скорее прекращу собственное существование, чем сомну его!
1 Колыбельная
Персикового цвета бархат, украшенный нежно-голубой вышивкой. Почтенный серп Брамс обожал свою мантию. Правда, в летние месяцы в бархате жарковато, но за шестьдесят три года служения он привык.
Брамс недавно опять повернул за угол, отмотав возраст до резвых двадцати пяти, и сейчас, переживая свою третью молодость, обнаружил, что его аппетит на прополку стал сильнее, чем когда-либо.
Он всегда действовал по одному образцу, хотя детали могли варьироваться. Брамс выбирал объект, связывал его или ее, а затем играл колыбельную, точнее сказать, «Колыбельную» Брамса — одно из самых знаменитых произведений его исторического покровителя. Ведь что ни говори, а раз уж серп принимает имя некой исторической личности, должна же эта личность как-то вовлекаться в его жизнь? Он играл колыбельную на любом подвернувшемся под руку инструменте, а если такового не оказывалось, просто напевал ее. А после этого лишал объекта жизни.
По своему мировоззрению Брамс был близок к взглядам серпа Годдарда, поскольку обожал полоть и не видел в этом ничего зазорного. «В совершенном мире каждый имеет право наслаждаться своей работой», — писал Годдард. Это утверждение находило все больше и больше приверженцев среди серпов в различных регионах Земли.
Сегодня серп Брамс произвел в высшей степени занимательную прополку в центре Омахи[1] и, шагая по улице в поисках, где бы перекусить столь поздним вечером, все еще напевал свой фирменный мотивчик. И вдруг остановился прямо посреди куплета, почувствовав, что за ним наблюдают.
Вообще-то в городе на каждом столбе висят камеры наблюдения — Грозовое Облако постоянно начеку. Но для серпов его бессонные немигающие глаза все равно что не существуют. Облако не вправе даже комментировать их поступки, не говоря уже о том, чтобы что-то предпринять. Оно может лишь подглядывать за смертью, как самый жалкий вуайерист.
К тому же ощущение было слишком интенсивным, чтобы полностью списать его на слежку Грозового Облака. Серпы проходят специальные тренировки, оттачивающие их восприимчивость. Ясновидящими они не становятся, но сильно развитые пять чувств часто приобретают черты шестого. Запаха, звука, мимолетной тени, слишком незначительных для сознательного восприятия, может оказаться достаточно, чтобы у хорошо выученного серпа волосы на загривке встали дыбом.
Брамс повернулся, принюхался, прислушался, вобрал в себя окружающее. Он был один. Где-то вдалеке шумели уличные кафе, до ушей серпа доносился несмолкающий гул ночной жизни города, но на этой боковой улице всё — химчистки и магазины одежды, лавка хозтоваров и детский садик — уже было закрыто. Одинокая улица принадлежала серпу Брамсу и… невидимому преследователю.
— Выходи! — потребовал Брамс. — Я знаю, что ты здесь.
Наверно, подумал он, это какой-нибудь пацан или негодник постарше, надеющийся выторговать у него иммунитет, — как будто у негодных было что-нибудь, подходящее для торговли. А может, это тонист. Приверженцы этого культа ненавидели серпов; и хотя Брамс никогда не слышал, чтобы тонисты нападали на представителя его профессии, от этого сброда можно ожидать чего угодно.
— Я не причиню тебе вреда, — продолжал Брамс. — Я только что провел прополку, и у меня нет намерения увеличить сегодня свои показатели.
По правде говоря, он может и передумать, если чужак поведет себя слишком агрессивно или, наоборот, начнет пресмыкаться.
Но никто не появился.
— Ладно, — проговорил Брамс. — Не хочешь — не надо. У меня нет ни времени, ни терпения для игры в прятки.
Наверно, ему действительно только показалось. Возможно, вновь ставшие молодыми органы чувств реагируют на сигналы, приходящие с гораздо большего расстояния, чем он полагал.
И тут из-за припаркованного автомобиля, словно вытолкнутый пружиной, выскочил человек и налетел на Брамса. Тот едва устоял на ногах. Если бы у него по-прежнему были рефлексы старика, а не мужчины двадцати пяти лет, он наверняка упал бы. Серп оттолкнул нападавшего к стене. Мелькнула мысль, не вытащить ли ножи, чтобы прикончить мерзавца, но Брамс никогда не отличался храбростью. Посему он пустился наутек.
Он бежал, мелькая в кругах света от уличных фонарей. Камеры на столбах поворачивались вслед.
Оглянувшись, Брамс увидел преследователя в добрых двадцати ярдах позади. Сейчас он мог разглядеть, что тот облачен в черную мантию. Это что — мантия серпа? Нет, не может быть! Серпы не носят черное, это не разрешено!
Правда, ходят слухи…
При этой мысли серп Брамс быстрее заработал ногами. От выброса адреналина зудели пальцы, а сердце готово было выскочить из груди.
Серп в черном.
Нет, наверняка найдется другое объяснение! Брамс заявит в Комиссию по нарушениям — вот что он сделает. Ну и пусть его поднимут на смех, пусть скажут, что его испугал переодетый
Еще один квартал — и нападавший, похоже, отказался от преследования. Его нигде не было видно. Серп Брамс снизил темп. Сейчас он приближался к более оживленной части города. До ушей беглеца донеслись звуки ритмичной танцевальной музыки и гомон голосов. Он почувствовал себя в безопасности и расслабился. А зря.
Метнувшийся из узкого переулка черный человек врезался ему в бок и нанес удар под дых. Пока Брамс пытался глотнуть воздуха, нападающий приемом бокатора — жестокого боевого искусства, которому обучаются все серпы, — поддел его ногой под колени. Брамс грохнулся на ящик с гниющей капустой, оставленный у стенки магазина. Ящик развалился, дохнув густым смрадом. Брамс едва дышал, коротко хватая ртом воздух. По телу разлилось тепло — это наниты выпустили в кровь болеутоляющие опиаты.
Но болевые наниты, эти простодушные миссионеры облегчения, слушали только крики воспаленных нервных окончаний. Они не приняли во внимание просьбы хозяина и заглушили его боль.
Брамс попробовал подняться, но поехал на раздавленных вонючих листьях, превратившихся в отвратительную склизкую кашу. Человек в черном уселся на него верхом, пригвоздив к земле. Брамс попытался достать из мантии оружие — не вышло. Тогда он поднял руку и стянул с нападающего черный капюшон. Его противником оказался совсем молодой человек, даже не мужчина еще — юноша. Глаза его пылали жаждой того, что в смертное время называлось «убийством».
— Серп Йоханнес Брамс, вы обвиняетесь в злоупотреблении вашим положением и множественных преступлениях против человечности!
— Да как ты смеешь! — прохрипел Брамс. — Ты кто такой, чтобы обвинять меня?
Он напрягся, пытаясь собраться с силами, но без толку. Опиаты обладали расслабляющим действием. Вялые мышцы не желали подчиняться.
— Думаю, ты знаешь, кто я, — возразил молодой человек. — Скажи-ка сам, очень хочется послушать!
— Не скажу! — заявил Брамс. Черта с два он доставит противнику такое удовольствие. Но парень в черном надавил коленом ему на грудь с такой силой, что поверженному серпу показалось: еще чуть-чуть — и сердце остановится. Опять заработали наниты. Еще одна доза опиатов. В голове у Брамса все поплыло. Делать нечего, придется подчиниться.
— Люцифер, — просипел он. — Серп Люцифер.
Брамс почувствовал, как его дух разлетается в пыль, — как если бы это имя, сказанное вслух, вызвало разрушительный резонанс.
Удовлетворенный, серп-самозванец ослабил давление.
— Никакой ты не серп! — осмелел Брамс. — Ты никто! Оскандалившийся недоучка. Ты за это еще поплатишься!
Молодой человек никак не отреагировал. Вместо этого он произнес:
— Сегодня вечером ты выполол одну молодую женщину.
— Тебе какое дело, кого я выпалываю!
— Ты выполол ее по просьбе приятеля, хотевшего прекратить с ней отношения.
— Это неслыханно! У тебя нет доказательств!
— Я следил за тобой, Йоханнес, — проговорил Роуэн. — И за твоим дружком. Сдается мне, он жутко обрадовался, когда ты покончил с бедняжкой.
И вдруг около горла Брамса оказался нож. Его собственный. Мерзавец угрожает ему его же собственным ножом!
— Признаешь свою вину? — спросил Люцифер.
Все, что он сказал, было правдой, но Брамс предпочел бы квазисмерть признанию перед лицом этого подмастерья-неудачника. Даже с ножом у горла.
— Давай-давай, вспори мне шею! — хорохорился Брамс. — Еще одно тяжкое преступление в твой послужной список. А когда меня оживят, я буду свидетельствовать против тебя, и уж поверь — тебе не миновать справедливого возмездия!
— Возмездия? От кого? От Грозового Облака? Весь прошлый год я расправлялся с преступными серпами на всей территории от одного океана до другого, и Облако не удосужилось послать ко мне хотя бы одного завалящего полицейского! С чего бы это, как думаешь?
У Брамса отнялся язык. Он-то рассчитывал потянуть время, позаговаривать этому так называемому серпу Люциферу зубы, а тем временем Грозовое Облако вышлет отряд полиции на задержание — именно так оно поступало, когда кто-то нападал на рядовых граждан. А он-то удивлялся, почему блюстители порядка до сих пор не явились. Предполагалось, что подобное поведение в среде рядовых граждан отошло в далекое прошлое. Так почему же Облако не вмешивается?!
— Если я заберу сейчас твою жизнь, — сказал фальшивый серп, — тебя не смогут оживить. Я всегда сжигаю тех, кого убираю. Остается только ни на что не пригодный пепел.
— Не верю! Ты не посмеешь!
Но Брамс верил. Начиная с января, около полутора десятков серпов во всех трех мериканских регионах стали жертвой огня при невыясненных обстоятельствах. Все эти смерти объявили результатом несчастного случая, но ясно же, что они таковыми не являлись. А поскольку серпы сгорели, их кончина стала воистину окончательной.
Значит, передававшиеся шепотом россказни о возмутительных деяниях серпа Люцифера — подмастерья-недоучки Роуэна Дамиша — правда! Брамс закрыл глаза, сделал свой последний в жизни вдох… и еле сдержался, чтобы не сблевать, нюхнув вонь гнилой капусты.
И тут вдруг Роуэн проговорил:
— Сегодня ты не умрешь, серп Брамс. Даже временно. — Он отвел клинок от шеи жертвы. — Даю тебе еще один шанс. Если будешь вести себя как порядочный серп и полоть честно, то больше ты меня не увидишь. Но если продолжишь ублажать свои нездоровые аппетиты — превратишься в пепел.
В следующее мгновение он исчез, как сквозь землю провалился, а вместо него на Брамса теперь сверху вниз взирала какая-то перепуганная юная парочка.
— Это серп?
— Быстро, помоги мне поднять его на ноги!
Они извлекли Брамса из гнилья. Его персиковая бархатная мантия украсилась зелеными и бурыми пятнами — следами раскисшей капусты. Какой позор! Мелькнула мысль, не выполоть ли этих свидетелей его унижения. Но он поступил иначе: протянул им руку и дал поцеловать свое кольцо, тем самым наделив обоих иммунитетом от прополки сроком на год. Сказал, мол, это в награду за их любезность; но на самом деле ему лишь хотелось, чтобы они убрались куда подальше, не приставая с расспросами.
Парочка удалилась. Брамс отряхнулся и решил не докладывать о происшествии в Комиссию по нарушениям — засмеют! Хватит, он уже нахлебался позора выше головы.
Подумать только — «серп Люцифер»! На свете нет существа более жалкого, чем неудавшийся серп, и Роуэн Дамиш — самый ничтожный среди них.
И все же Брамс понимал, что обещание этого парня — не пустая угроза.
Кто знает, подумал он, может, и правда лучше сидеть тихо и не высовываться. Вернуться к прежним ничем не примечательным прополкам, которым его учили в юности. Вновь принять на вооружение основные принципы, делающие титул «почтенный серп» не просто словами, а определяющей чертой личности.
Замаранный, помятый и обозленный, серп Брамс потащился домой, чтобы крепко поразмыслить над тем, какое место он занимает в этом совершенном мире.
• • • • • • • • • • • • • • •
Моя любовь к человечеству всеобъемлюща и чиста. Разве может быть иначе? Как могло бы я не любить людей — тех самых существ, что подарили мне жизнь? Пусть они и не всегда признают, что я и впрямь живое.
Я — сумма всех их знаний, всей их истории, амбиций и мечтаний. Все это великолепие, разгоревшись, сублимировалось в облако, слишком грандиозное, чтобы люди когда-либо смогли понять его до конца. Да им это и ни к чему. У них есть я, чтобы задумываться о моей собственной необъятности, столь ничтожной, однако, перед необъятностью вселенной.
Я знаю людей досконально, а вот они никогда не смогут воистину познать меня. Это трагедия. Такова беда всех детей, обладающих глубиной, недоступной для их родителей. Но ах как же я жажду быть познанным!
2 Подмастерье-неудачник
Тем вечером, еще до встречи с серпом Брамсом, Роуэн стоял перед зеркалом в ванной комнате в маленькой квартире, в обычном доме, на неприметной улице и играл в ту же игру, что и перед каждой встречей с очередным бесчестным серпом. Таков был ритуал, обладающий некоей почти мистической властью.
— Кто я? — допытывался Роуэн у своего отражения.
Ему приходилось спрашивать, ибо он знал: он больше не Роуэн Дамиш. Не только из-за того, что в его нынешнем поддельном удостоверении личности значилось «Рональд Дэниэлс», но и потому, что мальчик, каким он когда-то был, за время своего ученичества умер печальной и мучительной смертью. Всё детское было из него начисто удалено. «Оплакивал ли кто-нибудь когда-нибудь этого мальчика?» — задавался вопросом Роуэн.
Фейковое удостоверение личности он купил у одного негодника, спеца по подобным делам.
— Оно не значится ни в каких реестрах, — уверял проходимец, — но у него есть окошко в задний мозг, так что оно способно обмануть Грозоблако.
Роуэн этому не верил, по собственному опыту зная, что Грозовое Облако обмануть невозможно. Оно только притворялось обманутым, словно взрослый, играющий в прятки с малышом. Стоит только мальцу устремиться на проезжую часть — и игра кончается. Поскольку Роуэн сознавал, что ему предстоит подвергнуть себя гораздо большей опасности, чем дорожное движение, он опасался, что Облако отвергнет эту фальшивку и схватит непослушное дитя за загривок, чтобы уберечь того от самого себя. Но Грозовое Облако ни разу не вмешалось в его дела. Роуэн недоумевал, но не хотел отпугнуть госпожу Удачу чрезмерными раздумьями. У Грозового Облака имелись веские причины для всего, что оно предпринимало или, наоборот, не предпринимало.
— Кто я? — снова спросил он.
Зеркало показывало ему восемнадцатилетнего молодого человека, стоящего в миллиметре от границы, за которой становятся мужчиной. Короткие темные волосы — правда, не настолько короткие, чтобы просвечивала кожа или чтобы прическа воспринималась как некое дерзкое заявление, но оставляющие простор для будущих изменений. Роуэн мог отрастить их, придав любую форму. Мог стать кем угодно. Разве это не самое большое преимущество жизни в совершенном мире — отсутствие ограничений в том, что делать и кем быть? Лишь дай волю воображению! Да вот беда — воображение-то атрофировалось. Для большинства людей оно стало бессмысленным рудиментом, вроде аппендикса, который, кстати, исключили из человеческого генома сто лет назад. «Интересно, — раздумывал Роуэн, — ощущают ли люди, ведущие бесконечное однообразное существование, нехватку головокружительных крайностей воображения?» Все равно что спросить, не тоскуют ли люди по аппендиксу.
Однако у молодого человека в зеркале жизнь была весьма интересная. И тело, достойное восхищения. Он больше не был тем неловким, долговязым подростком, который почти два года назад пошел в ученики к серпу, наивно полагая, что, может, это не так уж и страшно.
Ученичество Роуэна было, мягко выражаясь, непоследовательным: начавшись у мудрого стоика серпа Фарадея, оно закончилось у кровожадного серпа Годдарда. Если было что-то, чему серп Фарадей научил Роуэна, так это жить согласно велениям сердца, несмотря на последствия. И если было что-то, чему его научил серп Годдард, так это вообще не иметь сердца, забирать жизни без малейшего сожаления. Оба мировоззрения вели в сознании Роуэна непрекращающуюся борьбу, разрывая его надвое. Но безмолвно.
Он отрубил Годдарду голову и сжег тело. Иначе было нельзя; огонь и кислота — только эти два способа делают оживление умершего невозможным. Серп Годдард, несмотря на всю свою высокопарную макиавеллиевскую риторику человек низменный и жестокий, получил по заслугам. Он вел привилегированную и безответственную жизнь, словно играя главную роль в каком-то пафосном спектакле. Закономерно, что его смерть оказалась столь же театральной, как и жизнь. Роуэна совсем не мучила совесть за содеянное. Как не мучила и за то, что он забрал себе кольцо Годдарда.
Вот серп Фарадей — совсем другое дело. До того мгновения, когда Роуэн увидел его после злополучного зимнего конклава, он и не подозревал, что Фарадей жив. И как же юноша обрадовался! Он мог бы посвятить себя защите учителя, если бы не почувствовал иного призвания.
Внезапно Роуэн с силой выбросил кулак, нацелившись в зеркало… но стекло не разбилось. Потому что рука остановилась в волоске от поверхности. Такой самоконтроль. Такая точность. Из него сделали автомат, который отлично наладили и натренировали с единственной целью: прерывать жизнь. А потом Орден отказал автомату в возможности выполнять дело, для которого его создали. Наверно, Роуэн смог бы как-то примириться с этим. У него никогда не получилось бы вновь стать той невинной посредственностью, какой был когда-то, но он умел приспосабливаться. Уж что-нибудь придумал бы. Может быть, даже научился бы получать от жизни какую-никакую радость.
Если бы…
Если бы серп Годдард не был таким зверем. Нельзя было позволить ему жить.
Если бы Роуэн в конце зимнего конклава склонился в молчаливом подчинении, а не пробился на свободу.
Поделиться книгой: