Евангелие от Магдалины. Тетрада Фалло

Так... ясно. Давно я подозревала Сиротку — теперь, значит, удостоверилась!

Я подошла к ней вплотную:

— Ты что? О...ла — сюда пришла?

— А что такое? — пропищала она. — Показала ребятам из хозуправления отделку — хочу такую сделать везде!

— Где?!

Кинув несколько изучающих взглядов, гости вместе с Сироткой спокойно удалились. Мара рычала. Да, большего плевка в душу, чем появление Сиротки на Марин день рождения, не придумаешь. Потом вдруг Мара подняла свою прекрасную полуобнажившуюся руку (она выскользнула из широкого рукава халата) и выдвинула ящик орехового комода, стоящего рядом с креслом. Там что-то брякало и гулко каталось. Не удержавшись, я вытянула шею и заглянула туда. Ого! Вот это наборчик! В гулком ящике грохотали несколько шприцев в стеклянном «боксе», штук десять каких-то ампул с узкими горлышками и еще — я заметила с удивлением — та самая оплавленная звездочка лейтенанта Зорина. Вот это да! В едином порыве приватизировали даже и это, «антенну для связи с Богом»? Молодцы! Не зря Цыпин, много раз подряд открывая мне душу в своем служебном кабинете, все время подчеркивал, что, уходя, «оставил Маре буквально все»! Намекал на это?

Я быстро отдернула взгляд... Ну ее!

Когда я снова повернулась к Маре, она спокойно курила, зажав мундштук в зубах. В левой руке у нее была ампула, в правой — стеклянная коробка со шприцами.

— Ну, мальчики, — проговорила она, обводя всех взглядом, от которого у каждого мужика, я думаю, должен зашевелиться змей-искуситель. — Кто сделает мне укольчик? Очень хочу! — Она повернулась к Мите и, дерзко улыбнувшись, добавила: — Диабет замучил!

Что она еще и колется, об этом я не знала — считала, что ей и так хватает пороков. Надо же! Она не сводила своих горящих очей с Мити. Уши Митины запылали. Этот может пойти ей навстречу, как всем он идет... Потом не расхлебаешь!

К счастью, нас выручил Апоп (от каждого может быть польза!) — он вдруг резко поднялся:

— Она так нас принимает, да? Она так нас уважает, да?

Он кинулся из комнаты. Как бы из солидарности с нашим другом, мы тоже откланялись. Уходя, я обернулась. Мара вольно раскинулась в кресле, в зубах у нее зажат драгоценнейший резной мундштук из слоновой кости с воткнутой в него копеечной вонючей «беломориной».

От дыма Мара щурит один глаз и нагло, как всегда, улыбается каким-то неведомым мыслям. Вспоминает свою бурную жизнь? Наверно.

Один из бомжей, молодой и кудрявый, за все время так и не снявший пальто с прилипшим к спине окурком, сидит за старинной фисгармонией и играет Баха.

Дурдом. Мы закрыли дверь. Иногда дверь закрывается, как крышка гроба: больше мы этого не видели.

Мы вернулись в свои комнаты. Апоп демонстративно спал — естественно, на нашем супружеском ложе. Как еще он мог выразить свой протест против несправедливости и притеснения?

После Мары все здесь у нас выглядело нищенским. Мы — люди черного хода, что же делать? С парадного входят адмиралы, дипломаты. Ничего, настанет время — и мы войдем с парадного.

Неожиданно оказался зверски пьяным Гуня — пришлось оставить его на скрипучей раскладушке.

Мы с Митей легли на раздвижном кресле. Апоп дергался и крутился на кровати так, словно плясал лезгинку. Сколько силы в нем, не туда, наверно, направленной и потому гибнущей. Порой вдруг «лезгинка» обрывалась, дыхание менялось и во тьме — еще чернее ее — появлялся черный глаз.

Если захрипит сейчас, как когда-то в купе: «Сними, сними... Пусть тело дышит!» — без всякого уже разговора пойду прямым ходом в ванную и повешусь.

Хотя Апоп и молчал, лишь учащенно дышал во тьме, я не выдержала, встала и пошла — пока что на кухню. Митя пришел за мной. Мы молча курили, глядя во двор. Вьюга помыла окна. Висела огромная луна.

— Ничего... — вздохнул Митя. — Все в общем-то двигаются к добру!

— Да, но с разной скоростью, — заметила я.

— И главное — в разные стороны! — с отчаянием сказал Митя.

В комнатах Мары продолжался гвалт... «А Германна все нет»! Мы нежно поцеловались, вернулись в комнату и под храп и бульканье наших собутыльников улеглись.

Меня охватило вдруг острое желание, я стала быстро целовать Митину шею — но тут дверь в нашу комнату со скрипом отъехала... и в ясном лунном свете появилась Она. Словно не было многомесячной пьянки и, более того, долгой жизни. Сейчас она казалась юной и прекрасной — огромные глаза, кудри на плечах, тонкие, изящные руки и ноги. На ней было почти девичье серое платьице повыше колен, ажурные черные чулки и такие же перчатки.

Левая рука ее была сжата в кулачок, в правой что-то сверкало... то ли нож... то ли маленькая пика... шприц!

Она медленно, глядя на луну за окном, подошла к нашей лежанке и вдруг, покачнувшись, стала падать на нас — я еле успела перекатиться через Митю, и она упала на спину рядом с ним, высоко закинув длинные ноги бывшей кафешантанной дивы. Потом повернулась к ошарашенному Мите и подала ему шприц:

— Скорее! Укол! Я умираю!

Плавно изогнувшись, она подставила Мите бедро — выпуклое пространство ослепительно белой плоти между окончанием кружевного чулка и такими же трусиками.

Она ткнула острие в точку и закрыла глаза.

— Скорей! — еле слышно прошептала она.

Митя с отчаянием глянул на меня. Я кивнула. Митя стал медленно двигать поршень.

— А-а-а! — Со сладострастным стоном Мара откинулась, открыв прекрасные свои зубы.

Мы смотрели на ее лицо, а она в это время разжала кулачок и что-то опустила в ладонь Мите. Он быстро, словно ожегшись, сунул это в тумбочку.

— Все! — Она гибко вскочила и, подняв руку со сверкнувшими кольцами, приложила ее к своим губам и откинула: — Привет!

Каблуки ее четко простучали по коридору. Хлопнула ее дверь, отозвавшись чуть запоздалым стуком нашей форточки.

Я оглянулась. Апоп и Гуня мирно спали. А может, и я спала?

Мне помнится: я вроде кинулась вслед за Марой, но коридор наш оказался удивительно долгим — наконец я добежала до ее двери — высокой, белой — и услышала, как в ней скрипит, закрываясь, замок.

Утро было солнечное и ясное. Сосульки над окном, просвеченные солнцем, были слегка наклонные — сдувались по мере намерзания ветром.

Начиналась весна.

Под форточкой во дворе затарахтел очередной «бензокозел». Митя лишь повернулся в ту сторону — и он, испуганно закашлявшись, мгновенно умчался... Возросла наша мощь?

Митя испуганно глянул на меня — но я отвернулась: хватит думать о чепухе!

— Все! Собирайся! Поехали!

— Чемоданы?

— Да.

— Значит, вместо моральных страданий предстоят физические?

— Ничего, моральные еще тоже предстоят!

Мы засмеялись и пошли одеваться.

Гуня и Апоп храпели на удивление дружно.

— Ладно, — подумав, сказала я.

Уже на выходе Митя дернулся к двери Мары, поднял руку, чтобы постучать. Там была мертвая тишина.

— Не надо! — крикнула я.

На честном слове и на одном крыле

Мы проехали через Литейный мост и свернули направо. Вдоль замерзшей Невы промчались до Охты.

Наш огромный серый Военгидромет возвышался на берегу, как крепость. Пятиэтажное здание, по фасаду разукрашенное звездами и якорями, с двумя каменными гигантами — летчиком и моряком, стоявшими у входа. Летчик недавно упал — и без моей помощи вряд ли поднялся бы. Впрочем, все тут падало и ничего бы без меня не стояло.

Мы вошли внутрь — мимо часового с винтовкой, оставшегося, как и каменные скульптуры, от прежних времен, и нового охранника — этот был уже более подвижный, вступал в вольные переговоры с входящими, особенно с девушками. Меня, однако, он приветствовал почтительно.

Осмотрев себя в огромном зеркале в фойе, я подумала, что черные чулки в военном учреждении смотрятся вызывающе. Но ничего, скушают... Не такое уж оно теперь военное.

Огромный вестибюль и гигантская лестница словно и были рассчитаны на гигантов, моряков и летчиков, после полярных и тропических исследований приходящих сюда с новыми открытиями... однако публика теперь здесь была в основном другая.

Встречались, правда, и прежние сотрудники института, уже пожилые, и все здоровались — причем многие кланялись именно мне, а не Мите. Все уже понимали, что теперь я главней.

Когда-то, выйдя замуж за Гуню, я сидела под этой самой лестницей в каморке, называющейся «Экспедиционный отдел». В ту пору ученые ездили много, особенно часто в глухие уголки нашей Родины, — это считалось особенно престижным. Сложные билеты, которые я им тогда доставала (тогда билеты надо было доставать), были изрезаны мелкими зубчиками, как бумажные кружева.

— Аленушка! Что бы мы делали без вас!

Потом замерцал призрак свободы, в том числе и свободы передвижений, пошли зарубежные поездки (пока еще не полностью разворовали и истратили деньги), поездки те были необходимы как нашей науке, так и зарубежной, но вызывали у наших зубров священный ужас: визы! провокации! проститутки!

Жалея их, непутевых, я соглашалась сопровождать их.

Однажды, помню, летели в Индию — и у Мити еще в нашем аэропорту сперли чемодан. Первые три дня по дикой жаре он ходил, веселя народ, в душном черном костюме, а после, и сам уже развеселившись, в моей блузке и мини-юбке.

Летали даже и в Аргентину (благо самолетик был свой!). Там как раз случилась вспышка «мышиной лихорадки», распространяемой мышами. Неделю не выпускали из гостиницы. «Главное — не ловить мышей!» — шутили мы. И дошутились.

За границу теперь летали совсем другие, новые люди. Могучий Военгидромет, некогда флагман советской науки, тонул быстро, как гордый «Варяг», и если бы не мое туристское агентство, из жалости открытое мною здесь, в не очень-то уютных стенах, то у них отключили бы за неуплату и свет и воду: тони без воды!

Поднявшись на второй этаж, мы с Митей не разошлись в разные стороны, как раньше, а вместе пошли в мой офис, бывший партком.

Первое время наши адмиралы, зайдя по привычке сюда, нервно вздрагивали, увидев голову Ильича, задвинутого носом в угол, — такое им не мерещилось раньше даже в кошмарах, потом они научились подмигивать, похохатывать: адмиралы у меня толковые, технических наук, дуболомов среди них не водится — сориентировались быстро.

Теперь у нас тут — в огромном парткоме и гигантском предбаннике, где некогда провинившиеся в ужасе ждали решения судьбы, — выговор или исключат? — размещалось не только туристское агентство с белыми компьютерами и глянцевыми плакатами, а также и тренажерный зал, и солярий, и сауна, помещения для шейпинга и фитнеса, ультразвуковые противоцеллюлитные аппараты, способные восстановить межклеточный обмен и вернуть твоей попке утраченную юность.

Тут же был салон нетрадиционных и эзотерических методов здоровья — им вполне толково командовал мой бывший муж Гуня, — и жены и подруги «новых русских», разнежась в руках опытного массажиста, с удовольствием наблюдали на беспристрастном компьютере, что по гороскопу им необходимо в ближайшие дни оказаться в Египте... как раз группу в Египет мы сейчас набирали.

А началась вся эта роскошь с пустячка. Однажды сюда, в бывший партком, где я еще только разворачивалась, заглянул директор института адмирал Цыпин. Как офицер и джентльмен, долго говорил комплименты, согнув стан, целовал пальчики и наконец разродился:

— Алена Владиславовна! Могу я иметь с вами доверительный разговор?

— Ну, если это не военные тайны, пожалуйста.

— Ну что вы!.. Скажите, среди ваших клиентов... ну, тех, что с вашей помощью летают на один день на Канары, есть люди, которым можно доверять?

— Сергей Иваныч! Смотря что доверять!

Посмеялись.

— Скажу прямо, Алена Владиславовна, нам надо продать наш лайнер!

Вздрогнуло сердце патриотки.

— А разве... для наших исследований... он больше не нужен?

— Алена Владиславовна! Какие исследования? Коллектив восемь месяцев не получает зарплату!.. Конечно, хотелось бы отдать нашу «аннушку» в скромные руки. Человеку, который понимал бы роль науки... позволял бы и нам «аннушкой» пользоваться, время от времени... в научных целях! Но чтобы человек этот и выложить мог прилично: две тысячи сотрудников с разинутым ртом стоят!

— Ясно. Богатый, но скромный.

— Редкость, конечно... Но ведь «аннушка» наша и доход может приносить! По всему свету ее можно гонять! А «крыша» наша!.. Пусть она так у нас и стоит! Экипаж, профилактика... чем плохо? Не обязательно же перед домом ему ставить?

— Ясно, Сергей Иванович! Нам нужен скромный человек, понимающий роль науки, но при этом очень богатый. И желательно — преступник, прячущий свои доходы и собственность от государства. Я правильно поняла?

Цыпин расхохотался:

— Правильно... но как-то уж больно беспощадно! Восхищаюсь вашей жесткостью... и умом! Ну что... существуют такие люди?

— Ну, как вы сами понимаете: одним из самых циничных буду я.

— Конечно, конечно! — воскликнул он даже с некоторым облегчением... Если как я, то это еще ничего. Бывают хуже!

Вдохнув побольше воздуха, для начала, для разгона я пошла в отдел к Мите. Там я застала такую картину: лучшие умы в области физики атмосферы — Котин, Столкер, Дронов и Митя — сидели за бутылкой дрянной водки и пытались решить сложную математическую задачу: как разделить крохотную окаменевшую сушку на четыре части?

— Алена! Садитесь к нам! — вскочил галантный Столкер. — Только, к сожалению, угощение не ахти.

— Какой пример показываете молодежи! — Улыбаясь, я села к ним.

— А водка же прозрачная, и стаканы — прозрачные! Никто и не увидит, что мы пьем! — радостно произнес Митя. Вылитый батя!

— К сожалению, других задач в настоящий момент общество перед нами не ставит! — резюмировал Дронов, старый пьяница.

Бодро глотнув их дряни и слегка растрепав Митин чубчик, я вернулась к себе в офис, решив: все! Этот «Рим периода упадка на пол» надо брать на себя — иного выхода нет.

Первый покупатель самолета, к счастью, был совсем рядом. Я набрала всего две цифры.

— Гунечка! Зайди.

Теперь Гуня, наблюдая происшедшие со мной изменения, восхищенно трясет головой: «Надо же — что потерял!» Но я-то вовсе не собираюсь его терять. Антипатия не должна мешать способности трезво оценивать людей. Гуня, при всей его склонности к романтизму, диссидентству, а ныне к эзотеризму, человек удивительно практичный и цепкий. Еще в студенческих стройотрядах он сколотил «шарашку» и начал делать дороги — и успешно занимался этим по сей день. Плюс еще доходы от эзотеризма. Но то, как он глухо скрывает свои доходы, позволяет надеяться, что и самолетом он будет пользоваться столь же бережно и незаметно.

Другим «единственным и неповторимым», и тоже «под страшным секретом», стал Апоп. Когда-то они с Митей у Апопа в горах, используя установку «Град», «пропивали облака», предварительно продавая их съехавшимся на метеостанцию председателям колхозов. «А вон то облачко нравится тебе?.. Чистый Пушкин!»