История экономической мысли

— Пожалуй, Сократ,—сказал Адимант (один из учеников Сократа),— первое будет легче, чем это.

— Здесь нет ничего странного, клянусь Зевсом. Я еще раньше обратил внимание на твои слова, что сначала люди рождаются не слишком похожими друг на друга, их природа бывает различна, да и способности к тому или иному делу также. Разве не таково твое мнение?

— Да, таково.

— Так что же? Кто лучше работает — тот, кто владеет многими искусствами или же только одним?

— Тот, кто владеет одним.

— Ясно, по-моему, и то, что стоит упустить время для какой-нибудь работы, и ничего не выйдет.

— Конечно, ясно.

— И по-моему, никакая работа не захочет ждать, когда у работника появится досуг; наоборот, он непременно должен следить за работой, а не заниматься ею так, между прочим.

— Непременно.

— Поэтому можно сделать все в большем количестве, лучше и легче, если выполнять только одну работу соответственно

44

ЛЕКЦИЯ 1 своим природным задаткам, вовремя, не отвлекаясь на другие дела (Plato, 1953k' P- 211-213; Платон, 1994^, с. 130-

131).

Это более или менее верное изложение принципов, на которых основывается разделение труда. Затем

Сократ (я не стану этого зачитывать) объясняет, что приведенный им пример очень узок, что будут и другие люди, которые станут заниматься другими вещами, но перечисленных им занятий так мало, что

Главкон (еще один его ученик) пытается возразить своему учителю. Он говорит примерно следующее

(и это знаменитые слова): «Ты создаешь государство свиней, людей, которые живут крайне примитивно». А Сократ отвечает: «Если ты хочешь создать общество, которое лихорадит, то в данный момент я не возражаю, но я считаю, что при более примитивном образе жизни общество создается бо- лее здоровым». И продолжает свои рассуждения. Вы видите, какая огромная разница между принципами разделения труда у Платона и у Адама Смита, в его знаменитой первой главе «Богатства народов» (Smith, 1776; Смит, 2007). В «Богатстве народов» абсолютное или почти абсолютное значе- ние придается образованию. Смит считает, что при рождении разница между философом и носильщиком незаметна. Разделение труда становится возможно благодаря тому, что происходит с ними после рождения. Платон же в этом диалоге об образовании не говорит (он обсуждает образование правителей далее), он говорит о природных склонностях. Нам известно, что под предлогом природных склонностей, во всяком случае по моему мнению, часто делаются аморальные и жестокие вещи. Как мы убедимся на следующей лекции, Аристотель оправдывал природными склонностями рабство. Но хотя почти все, кто говорит о природных склонностях, включая профессиональных ученых-естествен- ников, болтает ерунду, причем такую, которая легко превращается в аморальные действия, крайне важно понять, что Сократ в чем-то прав. В самом деле, если бы все лучшие наставники мира сконцентрировали свои усилия (чтобы никого не обидеть, я не скажу «на любом из вас») на образовании большинства людей, они не смогли бы воспитать Эйнштейна или Моцарта. Природные склонности существуют, хотя в данный момент мы не так уж много о них знаем. Это наводит Сократа на обсуждение моральности того, чтобы каж-

45

дый человек занимал в обществе подобающее ему место согласно своей природе. И если бы вы прочли

«Республику» целиком, то узнали бы, что правителям —весьма выдающимся людям — полагается выяснять, каковы природные различия людей, и определять, какие места они будут занимать в идеальной республике, что некоторым из вас может показаться не очень-то совершенной системой.

Хватит о Платоне и разделении труда. В начале завтрашней лекции я скажу буквально несколько слов о «Законах», а основная часть лекции будет посвящена Аристотелю, который имеет куда больше отношения к экономическому анализу, чем замечания Платона о разделении труда.

Лекция 2. Платон и Аристотель

НЕ СТОИТ тратить время, напоминая вам, о чем я рассказывал вчера, во всяком случае не в подробностях. Первая половина лекции была посвящена общим рекомендациям и апологии нашего предмета. Во второй части лекции я приступил к рассказу об истоках экономической мысли в моральной философии, начав с древних греков. Я говорил о Платоне, в «Государстве» которого кратко обрисована та роль, которую играет в становлении любого общества разделение труда. Платон, в сущности, описывал свое идеальное общество, для того чтобы исследовать его и узнать, какова в нем справедливость. Но обрисовывая идеальное общество, он дал выдающееся и, кроме того, первое описание в известном литературном произведении того, как разделение труда благотворно влияет на производительность. Но на этом он остановился. Далее он сделал выводы, моральные и политические, которые к нам не имеют отношения: о том, как важно, чтобы каждый человек занял подобающее ему место, при этом подобающее место определялось правителями. Я не хочу вслед за Платоном углубляться в этот вопрос, но хочу прочесть вам отрывок из «Законов», которые, как я говорил вчера, куда реалистичней описывают Платонову концепцию лучшего из всех возможных государств. Учи- тывая обстоятельства реальной жизни, эта концепция является скорее фашистской, а не коммунистической, как та, что содержится в «Государстве». Это отрывок случайный, но очень показательный. Платон обсуждает средства обмена и связанные с ним законы:

Никто из частных лиц не имеет права владеть золотом или серебром. Однако для повседневного обмена должна быть монета

47

(Платонова монета для повседневного обмена, вероятнее всего, должна была быть сделана из кожи), потому что обмен почти неизбежен для ремесленников и всех тех, кому надо выплачивать жалованье,—для наемников, рабов и чужеземных пришельцев. Ради этого надо иметь монету, но она будет ценной лишь внутри страны, для остальных же людей не будет иметь никакого значения. Общей же эллинской монетой государство будет обладать лишь для оплаты военных походов или путешествий в иные государства посольств либо (если это будет нужно государству) всевозможных вестников. Словом, всякий раз, как надо кого-то послать в чужие земли, государству необходимо для этой цели обладать действительной по всей Элладе монетой. Если частному лицу понадобится выехать за пределы родины, оно может это сделать лишь с разрешения властей; по возвращении домой оно должно сдать государству имеющиеся у него чужеземные деньги, получив взамен местные, согласно расчету. Если обнаружится, что кто-либо присвоил чужеземные деньги, они забираются в пользу казны; знавший же об этом и не сообщивший подвергается вместе с тем, кто ввез эти деньги, порицанию и проклятию, а также пене в размере не менее количества ввезенных чужеземных денег а

(Plato, !953 > Р-ЗЮ-З»; Платон, 19942, с. 193-

194)-

Знакомо, не правда ли? Имейте это в виду, изучая Аристотеля, которому я намерен посвятить большую часть этой лекции.

Аристотель в юные годы был учеником Платона. Он жил в 3^4~322 годы до н. э. и, как это бывает с учениками, не всегда был согласен со своим учителем, так что разные его труды ставят под сомнение сочинения Платона и предложенные им меры.

Очень трудно переоценить важность Аристотеля в истории экономической мысли, в чем я надеюсь убедить вас к концу этой лекции. Но я не могу обещать вам, что, читая Аристотеля, вы получите такое же наслаждение, как если станете читать Платона, потому что Платон был одним из величайшим писателей всех времен. К тому же он был известным поэтом, и, независимо от того, согласны вы с Платоном или нет, читать его одно удовольствие. В случае Аристотеля мы не располагаем исходными лекциями; у нас есть только записи его учеников, а они не всегда достоверно передают сказанное учителем и совсем не всегда столь же крас-

норечивы. Но, несмотря на это, из греков именно Аристотель, а не Платон, оказал заметное влияние на последующих мыслителей. Средневековые теологи называли Аристотеля просто

«Философ». До Возрождения Платон не был широко известен, в то время как к «Философу» апеллировало большинство авторов, писавших о моральной философии,— от Фомы Аквинского и далее. Даже по сей день в анализе, который вам преподают, можно найти остатки тех предпо- ложений, которые когда-то высказал Аристотель в «Политике» и труде по этике.

В какой-то момент Аристотель начал вызывать у ученых противоположную реакцию —реакцию отторжения. Вплоть до XVI и даже в XVII веке он доминировал в философской мысли, моральной философии и так далее. Затем наступило отторжение. Поэт Джон Драйден выразил эту реакцию в весьма запоминающихся строках. Прежде чем прочесть вам эти строки, я должен объяснить, что

Аристотель родился в месте Стагира, и поэтому его называли Стагири-том. Драйден пишет:

The longest Tyranny that ever sway'd, Was that wherein our Ancestors betray'd Their free-born Reason to the Stagirite,

And made his Torch their universal Light.

Величайшая тирания из известных миру наступила,

Когда наши предки уступили

Свой природный рассудок Стагириту

И провозгласили его факел универсальным светом...

(Dryden, 1663/1961, Р- 43)-

Должен сказать, что факел Аристотеля (хотя я бы не хотел, чтобы вы считали меня убежденным его последователем во всем) был не так уж плох, особенно для того исторического периода.

Он обсуждает ряд вопросов, которые Платон упомянул в «Государстве», но о которых я не собираюсь долго распространяться. Платон предположил, что хотя бы у правителей (людей, занимавших высшее положение в идеальном обществе и правивших остальными) жены и дети должны быть общими. Никто не должен был знать своих детей, и никто не должен был знать, кто какого ребенка родил или зачал.

49

Аристотель не считал этот план удачным. Аристотелю показалось, что такой план может привести

— непредумышленно — к инцесту, который он, очевидно, считал отвратительным преступлением.

Он счел, что люди в любом случае будут пытаться опознать своих детей и оказывать им пред- почтение. Аристотель выступал за нормальное семейное устройство и понятное положение детей, рожденных и зачатых в семье.

И в отношении материальной собственности, которую Платон в своем «Государстве» запрещал иметь, во всяком случае правителям, Аристотель с ним не соглашался. Если вы прочтете соответствующую часть Аристотелевой «Политики» (я не собираюсь подробно о ней рассказывать), то найдете в ней предвидение идей тех философов и экономистов, которые поддерживали институт частной собственности как имеющий отношение к полезности права и общественного устройства. Аристотель считал, что если собственность будет кому-то принадлежать и приносить прибыль, за ней будут следить лучше, чем в том случае, когда она будет считаться всеобщей. Он сказал, и сегодня это звучит весьма тенденциозно:

Рассмотренное нами законодательство (он пишет о предложениях Платона) может показаться благовидным и основанным на человеколюбии. Познакомившийся с ним радостно ухватится за него, думая, что при таком законодательстве наступит у всех достойная удивления любовь ко всем, особенно когда кто-либо станет изобличать то зло, какое существует в современных государствах из- за отсутствия в них общности имущества: я имею в виду процессы по взысканию долгов, судебные дела по обвинению в лжесвидетельствах, лесть перед богатыми — все это происходит не из-за отсутствия общности имущества, а вследствие нравственной испорченности людей, так как мы видим, что и те, которые чем-либо владеют и пользуются сообща, ссорятся друг с другом гораздо больше тех, которые имеют частную собственность; нам представляется, однако, что число тех, кто ведет тяжбы из-за совместного владения имуществом, невелико в сравнении с той массой людей, которые владеют частной собственностью

(Aristotle, 1948, р. 25; Аристотель, 19836, с. 411).

ЛЕКЦИЯ 2

Здесь Аристотель высказал идею, оказавшую существенное влияние на мыслителей всех времен, но я не собираюсь обсуждать ее дальше.

С нашей точки зрения, влияние Аристотеля было особенно значительным не в области экономической мысли, как ее определял Шумпетер (Schumpeter, ig54> Р- 3^~4°; Шум-петер,

2ОО4, с. 45~4&)> разделивший общие идеи об экономическом устройстве и экономический анализ; по-настоящему стойким влияние Аристотеля оказалось в сфере экономического анализа.

Однако обратите внимание, что Аристотель не называл свои мысли по этому поводу политической экономией или экономической теорией в нашем понимании этого термина. Для Аристотеля слово

«экономия» относилось к ведению хозяйства, и свои важнейшие замечания он делает в ходе дискуссии о ведении хозяйства и его связи с остальным обществом.

Но перед тем как рассказать об этих важнейших замечаниях, я должен привлечь ваше внимание к тому факту, что, обсуждая ведение хозяйства, Аристотель пытается оправдать рабство.

Оправдание рабства в его глазах (и по моему мнению, весьма слабое оправдание) заключается в том, что одни люди рождаются, чтобы быть рабами, чтобы подчиняться, а другие — чтобы приказывать. Аристотель подробно обсуждает этот вопрос. Очевидно, в Афинах уже тогда начали задумываться о нем. Появились просвещенные люди (слово «просвещенные» я употребляю с некоторой иронией), которые усомнились в институте рабства, и Аристотель считал, что как моральный философ он должен как-то оправдать рабство. Боюсь, что я сам считаю его теорию весьма слабой и недалекой, учитывая, что по странному стечению обстоятельств большинство греков (причем, подозреваю, и сам Аристотель тоже) считали, что они рождены, чтобы прика- зывать, а население всего остального мира (варвары, как выражается Аристотель) по природе своей более подходит для того, чтобы выполнять приказы.

Однако в рассуждениях Аристотеля звучит одна исключительно умная мысль. Он довольно пространно обсуждает, сомневаясь в убедительности новомодных идей, необхо-.' димость иметь в собственности не только вещи, но и людей, 1 которые служат инструментами для исполнения желаний своих хозяев. Но затем ему приходит в голову мысль, что,

:'.;, 51

если бы материальные инструменты вдруг стали бы достаточно сложными для выполнения скромной и простой работы, которой обычно занимаются рабы, если бы машины стали достаточно умными, как самодвижущиеся треножники (очевидно, какие-то ритуальные инструменты), которые самостоятельно могли входить в храм, так вот если бы машины были такими же умными и могли двигаться самостоятельно, то нужда в рабстве отпала бы. Это одно из самых мудрых замечаний Аристотеля.

Впрочем, нас больше всего интересует, что говорил Аристотель о ценности и деньгах, о которых он вспоминает, обсуждая ведение хозяйства. По его мнению, скромные хозяйства в примитивных условиях еще могут обойтись натуральным обменом, но как только ситуация усложнится, обмен станет непрямым: блага будут обмениваться на деньги, которые, в свою очередь, будут обмениваться на другие блага, которые участнику обмена были нужны больше, чем те, которыми он располагал изначально. Аристотель также понимает (и в этом причина, raison d'etre его изысканий; он говорит от лица морального философа, но вынужден углубиться в то, что мы назвали бы экономической наукой), что непрямой обмен может не только послужить ведению хо- зяйства (покупке ботинок, мяса, одежды и т.д.), но может дать начало торговле и тем сложным механизмам, которые Аристотель в целом не одобряет.

Однако он чувствует, что должен обсудить этот вопрос, и говорит (он обсуждает искусство приобретения в домашнем хозяйстве):

Итак, один из видов искусства приобретения является по природе своей

(как видите, слова «природа» и «природный» стали использоваться в экономической теории на очень ранней стадии) частью науки о домохозяйстве, и мы должны допустить, что либо он существует сам по себе, либо существование его обеспечивается теми, кто занят накоплением средств, необходимых для жизни и полезных для государственной и семейной общины. Истинное богатство, по-видимому, состоит в совокупности этих средств.

52

(тут в размышления Аристотеля закрадывается оценочное суждение)

Ведь мера обладания собственностью, которая достаточна для хорошей жизни, не беспредельна; хотя, как говорит

Солон в одном из своих стихотворений, «людям не указан никакой предел богатства» (Aristotle, 1948, р-15!

Аристотель, 19836, с-39°)-Однако он продолжает так:

Существует другой род (неестественный) искусства приобретения, который обыкновенно называют, и с полным правом, искусством наживать состояние; с этим искусством и связано представление, будто богатство и нажива не имеют никакого предела.

(отсылка к Солону)

Многие полагают, что это искусство вследствие его близкого соседства с искусством приобретения тождественно с последним; на самом деле оно не тождественно с названным

(то есть искусством приобретения при ведении домашнего хозяйства), но не является и далеким от него: одно из них существует по природе, другое — не по природе, но больше за счет известной опытности и технического приспособления (ibid., р. 16; там же).

А затем он говорит:

При рассмотрении этого искусства будем исходить из следующего положения

(я немного почитаю).

Пользование каждым объектом владения бывает двоякое; в обоих случаях пользуются объектом как таковым, но не одинаковым образом; в одном случае объектом пользуются по его назначению, в другом —не по назначению; например, обувью

пользуются и для того, чтобы надевать ее на ноги, и для того, чтобы менять ее на что-либо другое. И в том и в другом случае обувь является объектом пользования: ведь и тот, кто обменивает обувь имеющему в ней надобность на деньги или на пищевые продукты, пользуется обувью как обувью, но не по назначению, так как оно не заключается в том, чтобы служить предметом обмена. Так же обстоит дело и с остальными объектами владения

— все они могут быть предметом обмена. Первоначальное развитие меновой торговли было обусловлено естественными причинами, так как люди обладают необходимыми для жизни предметами, одними в большем, другими — в меньшем количестве. Отсюда также ясно, что мелкая торговля не имеет по природе никакого отношения к искусству наживать состояние, потому что вначале обмен ограничивался исключительно предметами первой необходимости. В первой общине, т.е. в семье, явно не было надобности в обмене; он сделался необходимым, когда общение стало обнимать уже большее количество членов. В самом деле, в первоначальной семье все было общим; разделившись, стали нуждаться во многом из того, что принадлежало другим, и неизбежно приходилось прибегать к взаимному обмену. Такой способ обмена и в настоящее время практикуется у многих варварских народов. Они обмениваются между собой только предметами необходимыми и больше ничем: например, они обменивают вино на хлеб и наоборот и т. п. Такого рода меновая торговля не против природы, но не является разновидностью искусства наживать состояние, ведь ее назначение — восполнять то, чего недостает для согласной с природой самодовлеющей жизни. Однако из указанной меновой торговли развилось все-таки вполне логически и искусство наживать состояние. Когда стала больше требоваться чужая по- мощь для ввоза недостающего и вывоза излишков, неизбежно стала ощущаться потребность в монете, так как далеко не каждый предмет первой необходимости легко перевозить. Ввиду этого пришли к соглашению давать и получать при взаимном обмене нечто такое, что, представляя само по себе ценность, было бы вместе с тем вполне сподручно в житейском обиходе, например железо, серебро или нечто иное; сначала простым измерением и взвешиванием определяли ценность таких предметов, а в конце концов, чтобы освободиться от их измерения, стали отмечать их чеканом, служившим показателем их ценности там же с

(ibid., pp. 16-17;

> - 39°~391)-

Вот так в литературе впервые, насколько мне известно, прозвучали элементарные предположения о происхожде-

54

нии денег, которым вас учат и сегодня. Аристотель продолжает:

После того как в силу необходимости обмена возникли деньги, появился другой вид искусства наживать достояние — именно торговля. Сначала она, быть может, велась совершенно просто, но затем по мере развития опытности стала совершенствоваться в смысле источников и способов, какими торговые обороты могли бы принести наибольшую прибыль. Вот почему создалось представление, будто предметом искусства наживать состояние служат главным образом деньги и будто главной его задачей является исследование того источника, из которого возможно почерпнуть наибольшее их количество, ведь оно рассматривается как искусство, создающее богатство и деньги. И под богатством зачастую понимают именно преизобилие денег, вследствие того, что будто бы искусство наживать состояние и торговля направлены к этой цели. Иногда, впрочем, деньги кажутся людям пустым звуком и вещью вполне условной, по существу ничем, так как стоит лишь тем, кто пользуется деньгами, переменить отношение к ним, и деньги потеряют всякое достоинство, не будут иметь никакой ценности в житейском обиходе (ibid., p. 17; там же, с. 392)-

Это, очевидно, отсылка к Платонову не имеющему ценности материалу, из которого сделаны монеты.

Аристотель говорит: это не так. «Человек, обладающий даже большими деньгами, часто не в состоянии будет достать себе необходимую пищу». Он приводит один из самых знаменитых примеров в истории экономической мысли: «Такого рода богатство может не иметь смысла, и человек, обладающий им в преизобилии, может умереть голодной смертью, подобно легендарному Мидасу, у которого вследствие ненасытности его желаний все предлагавшиеся ему яства превращались в золото». Вам известна легенда о царе Мидасе, которому боги пообещали исполнить любое желание, и он попросил, чтобы все, к чему он прикоснется, превращалось в золото. Когда это желание исполнилось, Мидас умер от голода. Аристотель продолжает: «На пра- вильном пути исследования стоят те, кто определяет богатство и искусство наживать состояние как нечто, отличное одно от другого. В самом деле, искусство наживать состояние и сообразное с природой богатство суть вещи различ-

55

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ные». Нормально использовать деньги, чтобы обеспечить себе все то, что вам необходимо при ведении хозяйства. Но если вы займетесь торговлей, которую Аристотель несколько презирает, и попытаетесь получить от нее прибыль, вы выйдете за грани нормального и морального, и ваша деятельность не будет представлять собой ценности, как искусство домохозяйства:

Некоторые считают это конечной целью в области домохозяйства и настаивают на том, что нужно или сохранять имеющиеся денежные средства, или даже стремиться приумножить их до беспредельности. В основе этого направления лежит стремление к жизни вообще, но не к благой жизни; и так как эта жажда беспредельна, то и стремление к тем средствам, которые служат к утолению этой жажды, также безгранично (ibid.; там же).