Тень сумеречных крыльев

– Чисто технически вы, кстати, правы. На самом деле смертью это было назвать сложно…

* * *

Если бы Кадиш мог – он бы, наверное, спрыгнул и убежал. Ну, хотя бы до ближайшего дерева, чтобы залезть на него и иметь достаточно свободы маневра в последующей дискуссии. Но сейчас силы были явственно не равны, и потому пришлось мысленно цыкнуть на замолотившее от ужаса сердце, попытавшись одновременно воззвать к разуму: если бы Темный хотел причинить зло – он бы причинил и раньше. Хотя, может, ему для этого требовалась удаленность от защищающего род Галеви дома и хранящихся в нем реликвий? Сомнения, сомнения…

Все это не укрылось от князя. Он снова улыбнулся, а потом посуровел:

– Ты ведь помнишь, что я давал клятву?

Пришлось кивнуть. Мужчина аккуратно посадил своего «пассажира» на крупный валун, а потом посмотрел на свои ладони, словно ища там правильные слова.

– Обещание, данное Иным перед Светом и Тьмой, нарушать нельзя. Это… чревато, – поморщился он, спрятав в итоге руки за спину. – Поэтому тебе не стоит бояться. Жизнь возвратится – ты и не успеешь заметить как. Идем, нам надо успеть до рассвета.

Ничего не оставалось, кроме как согласиться – и снова оказаться на руках Иного. Тот решительно направился в глубь пещеры, в паре шагов после входа прошептав что-то. В воздухе повис серебристый, ровно горящий огонек, и стало возможно различать детали. Жадные корни, тянущиеся к путникам с боков и сверху; осыпающуюся пахучими землепадами почву; бледные грибы, торчащие несвежими варениками из подгнившей листвы. Впрочем, вскоре и пол, и стены, и потолок сменились камнем, временами словно искрящимся в отраженном свете. Было жутковато, но красиво.

Шли долго, но не дольше, чем по земле. Временами пещера сужалась до лаза, в котором приходилось протискиваться боком или опускаться на корточки. Кадишу было ужасно неловко, что из-за него князю приходится так напрягаться и марать добротный, богатый контуш. Сам Анджей молчал, лишь периодически командуя: «На спину. На руки. Давай сам», – там, где спутнику предполагалось сменить способ передвижения.

Наконец они достигли цели. Грот, который раскинулся выше и шире всего, что попадалось на пути допрежь, был заполнен свисающими каменными сосульками, поблескивающими, когда волшебный огонек пролетал мимо. Где-то капала вода, было сыро и холодно. Галеви-младший поежился.

– Да, это здесь. – Иной снова опустил подростка на подходящий выступ, прошелся по свободному пространству ближе к середине грота, опустился на колени и зачем-то пощупал влажный пол. – Ну что, страшно?

Страшно было до икоты. Кадиш вдруг подумал, что зря он не взял с собой остатки хлеба – было бы что сунуть в зубы, изображая сосредоточенное жевание вместо разговора. Анджей подошел, сел перед ним на корточки и взял за запястья.

– Знаешь, и мне. Никогда такого раньше не делал. – Он неуместно хихикнул, и вот тут внук шойхета поверил: могущественный и древний Шонэ тоже боится. Почему-то от этой мысли стало легче. Мальчишка расправил плечи и, собравшись с силами и нахальством, слегка передразнил собеседника:

– Так ведь и я тоже…

Князь оторопел. Через мгновение оба они уже хохотали, легонько хлопая друг друга по плечам. Потом Анджей утер грязным большим пальцем выступившую слезу.

– А ты действительно молодец. Отличный из тебя получится… бескуд. Вот так и держись, парень. Так и держись, – он повторил это уже себе практически под нос, а потом снова взял Кадиша на руки. Тот глубоко вдохнул…

А выдохнул уже лежа на земле. Холод сразу же забрался ему между лопаток, втянулся в позвоночник, забурился под затылок. Иной, растянувшийся рядом, ухватил его за руку.

– Терпи. Надо.

Надо, повторил мысленно подросток. «Надо», – словно эхом отдалось от стен грота. «Надо», – сверкнул в темноте огонек, опустившись ближе. Сказанное вслух отдалось во всем мироздании, и природа вещей как будто устремилась исторгнуть слово обратно. От низкого, гудящего громыхания звук, поселившийся не то в камне, не то в голове Кадиша, постепенно перешел к мелкому рокоту, а потом и вовсе рассыпался на песчаный шелест…

И тут стало ясно, что шелестит все-таки не воспаленное воображение.

Со всех сторон к ним с князем тянулись, росли, ветвились тоненькие, словно из мутного стекла вылепленные трубочки. По ним будто струилась вода, то втягиваясь внутрь, то выбрасываясь наружу и тут же затвердевая. Некоторые из них уже почти доставали до ног, и удержаться от того, чтобы дернуться, не получилось.

– Спокойно, – донеслось сбоку. – Терпи. Надо.

Снова «надо». Кадиш постарался дышать медленно, не смотреть по сторонам, не думать о наползающем со всех сторон льдисто-каменном коконе. Холод начал сковывать, стягивать судорогами мышцы. Тут неожиданно помогла головная боль, снова дернувшаяся в висках. Пришлось зажмуриться, сделать несколько вдохов и выдохов, удержать тошноту…

Когда же парень проморгался, вокруг была только темнота. И затихающий, глохнущий шелест. Их с князем окончательно укрыло и погребло под растущей коркой.

И в этой темноте и тишине сознание начало отчебучивать и выкаблучиваться. Порывисто цепляясь за рукав молча лежащего рядом Анджея, внук шойхета вдруг начал видеть, слышать, осязать и обонять странное: далекие жаркие земли, и пески, и озеро, по берегам которого росли странные деревья с пучками широких листьев, похожих на папоротник, на макушке. В голове пронеслись слова: «ям Киннерет». Стоп, вспомнил Кадиш, это же из Писания!

Сам он будто сидел в лодке на корме, подозрительно знакомыми сильными руками выбирая закинутые в воду сети. На носу же трудился молодой мужчина, похожий на князя, словно брат. «Шимон», – услужливо подсказала новообретенная память.

Он снова отвернулся к воде – и вдруг спиной почувствовал чуждое. В лодке был еще кто-то. Нырнув в Сумрак – так вот это как! – он развернулся, оскалил клыки… И остолбенел.

Пылающая светом Пламени Неугасимого, Огня Творения, Искры Духа фигура была человеческой – но был ли это человек хоть когда-либо? Чтоб не ослепнуть, Кадиш прикрыл глаза рукой и услышал:

– Здравствуй, Адир. Как улов?

Свет погас, ладонь опустилась. Перед ним стоял невысокий, приятно улыбающийся мужчина в пыльных одеждах путника. Казалось, Сумрак был ему нипочем, не окутывая тело своей вязкой серой пеленой, а словно отступая от оного. Брат, которого пока не удалось уговорить подставить шею под укус, гостя не видел – все так же тянул невод в лодку. Внук шойхета, вернее, теперь уже рыбак и кровосос Адир, поморщился:

– Да негусто. И тот, и этот.

– Не надоело? – Мужчина искренне сочувствовал. Ирония в мягком, умиротворяющем голосе, впрочем, тоже присутствовала – но так, чтобы ее можно было едва уловить. Клыки нехотя втянулись под губу.

– А что, ты можешь предложить мне что-то интереснее?

– Могу, – перестав улыбаться, вымолвил гость.

И тут Сумрак заверещал тысячей разгневанных голосов и взвихрился, выплевывая Адира обратно…

* * *

– …Ты уверен, что хочешь на это пойти?

– Я не хочу, я должен, – снова звучит этот голос. – Так предопределено. Я смотрел в будущее, и будущее посмотрело в меня. Других вариантов нет.

– Но ты ведь можешь сам их создавать! – Адир беспокоится, он сжимает кулаки, умоляюще смотрит на собеседника. Вокруг них постепенно прорисовывается словно из небытия какая-то комната – похоже на корчму при дороге на Унгвар, вспоминает уже Кадиш. Он научился отделять свои воспоминания от чужих и потихоньку осознает происходящее.

– Творить вероятности способен каждый, – наставительно отвечает Йехошуа ха-Ноцрет. А это, несомненно, он. – Просто не каждый пробовал. Хочешь, научу?

– Так сотвори же себе! – пропускает заманчивое предложение мимо ушей его собеседник. – Пусть будет мир, где ты живешь, творя чудеса и неся людям истинный, полный любви, а не опаляющей целеустремленности Свет!

– Но ведь это будет уже другой мир, – замечает Светлый. – А я слишком люблю этот. У него тоже есть право выбора. И он хочет быть. Я же решил уступить.

Бывший вампир чуть не плачет от бессилия. И тогда Йехошуа наклоняется к нему и говорит:

– Ты же, друг мой, слушай внимательно. Когда тело снимут с креста, придет Йосеф, чтобы похоронить его…

* * *

Вокруг снова стемнело. Но мрак был понятный, природный – Адир стоял на вершине горы. Стискивая зубы, ставшие мелкими и острыми, как у ящерицы, он смотрел на лениво ползущую в сторону города тучу, плюющуюся молниями и порыкивающую громом. В голове же его звучали слова:

«Однажды придет тот, над кем Сумрак не будет иметь власти, как надо мной. Будет он полон гнева, а не любви; горя, а не радости; ненависти, а не сострадания. И встретишь его не ты, а твой потомок, коего сотворишь, как делают те из твоей породы, кто устает от вечности. Сам же уйдешь в глубины посмертия; там мы с тобой и встретимся.

А когда придет этот час – многое переменится. Потому – не «прощай», рыбак Адир. А «до свидания» говорю тебе. Иди и не печалься».

Слезы текли по обветренным, загорелым щекам. Первые капли дождя разбавили их соленый вкус, и тогда Иной заорал. Он кричал бессвязно и отчаянно, горько и искренне, оплакивая и в то же время воспевая своего… друга. Учителя. Самого любимого человека на свете. Потому что не только Свет есть любовь. Тьма тоже знает. Тьма тоже помнит. Помнит и ждет…

* * *

Потом Кадиш почувствовал, что ему снова становится холодно. Он поерзал – и понял, что все еще лежит внутри соляной камеры. «Геликтит, – подсказала память Адира. – Разбей скорлупу. Теперь можно». Вытянув руки, он поразился той легкости, с какой пальцы пронзили затвердевшее каменное плетение. Встал, отряхнулся, взглянул через Сумрак – теперь он умел это делать, – посмотрел назад.

Кокон, где лежал князь Анджей Илошвай, выглядел монолитным саркофагом.

Тогда Кадиш потянулся Силой, нащупал слабое место в своде каменной полости и, направившись к выходу из пещеры, дернул. Порода просела, грота больше не стало. Покой усопшего ничто и никто отныне не мог нарушить.

К дедушке он, естественно, возвращаться не собирался. О каком возвращении могла идти речь, если сквозь двери родного дома теперь было просто так не пройти? А заставить близких убрать охранные амулеты насовсем – опасно и несправедливо.

Поэтому новорожденный бескуд тихо выбрался из пещеры – и застыл, очарованный встающим над предгорьями солнцем. Под кустами, окрасившимися в лучах светила алым, в мелкой каменной пыли купался ранний воробей. А за лесом, за полями, за мостами ждали реки, города и дороги…

* * *

Ольгерд молчал. Бескуд выглядел так, словно у него с плеч свалился тяжкий, но привычный уже груз, и теперь было не вполне понятно, что делать дальше: то ли наслаждаться свободой, то ли пытаться вернуть все обратно. Пришлось встряхнуться и взять инициативу в свои руки.

– «Будет он полон гнева, а не любви», значит? – деловито изрек Темный, постукивая пальцем по коленке. – А еще «все переменится»… Кажется, я понимаю, к чему был весь этот рассказ.

– И снова прошу, – Цадик еще колебался, – нет, умоляю даже: не надо в отчетах про Иисуса и Андрея. И про… метод. – Он поморщился и пояснил: – Я пообщался с другими бескудами. Никто не любит распространяться…

– Уговорил, – нейтрально, но веско изрек Ольгерд. – Обойдемся канцеляритом. Мол, стало известно о пророчестве. Откуда? Кто? Что? Не наше дело. А вот Фазиль, жук, что-то знал… – сменил он вектор беседы. – Чувствовал что-то, старый хитрец. Стоит пообщаться с главой Светлых, как полагаешь?

На лице бескуда отображались всецелая поддержка и горячий энтузиазм. Он вскочил, поставил пустую чашку из-под кофе и собрался выметаться из кабинета, дабы не мешать начальству, когда глава Темных щелкнул пальцами.

– Василию я бы на твоем месте сказал. – И на поскучневший взгляд сотрудника ответил уже мягче: – Все-таки он твой друг.

А друг – это такой человек, который заслуживает искренности.

Друг – это святое.

[1] Череп (лат.).

[2] Воспаление мозга (лат.).

[3] Опухоль (лат.).

[4] Большая политика (фр.).

[5] Мерзость (чеш.).

Гостья из прошлого

Отчеты Ольгерд любил.

В них, как нигде, проявлялась его тайная страсть: выстраивание аккуратного, отутюженного, во-шеренгу-становись-квадратного Порядка и безжалостное курощение вольного Хаоса, творящегося вокруг. Несмотря на свою Темную природу, в душе глава Дневного Дозора города Воронежа был педант. И терпеть не мог те из проявлений разгульной свободы, которые привносили в его картину мира неожиданности и непредвиденности. Впрочем, признавался он сам себе, скорее всего дело было в нарушении оным Хаосом глубоко личного комфорта одного занудного и скучного Иного второго уровня. Так что ребус в целом сходился.

Но бывали, случались в подобном подходе труднообъяснимые на первый взгляд сбои. Словно под иглу старинного проигрывателя попадала не аккуратная дорожка виниловой грампластинки, а пересекающая диск царапина, вызывающая оглушительный щелчок в динамиках и недоумение слушателя. Как, например, когда Ольгерд прыгнул на Обвальщика, спасая Фазиля и подставляя собственную шкуру под нож. Или еще раньше, гораздо раньше, когда… Конкретная дата ускользала от памяти, к стыду шефа Темных. Он даже тайно посетил мать Олега, а потом попытался отправить останки его отца на генетическую экспертизу, но могилу обнаружить не удалось. Все остальное вроде сходилось – и в то же время путалось. Особенно воспоминания.

Сейчас же предстояло аккуратно объединить обе свои ипостаси. От руководителя Дневного Дозора требовалось, с одной стороны, свести в некую стройную систему все факты по делу «воронежского мясника», с другой – присовокупить к ним сведения о древнем пророчестве, полученном от самого Йехошуа, а с третьей – не ввязывать в это дело, собственно, библейские мотивы и историю Цатогуа. Задача виделась достаточно нетривиальной.

Энергично молотя подушечками пальцев по клавишам ноутбука в моменты вдохновения и, наоборот, «зависая», когда формулировки требовали особо иезуитской уклончивости, Ольгерд не переставал думать об Обвальщике. Парень, конечно же, сам нарвался: каждый из нас прежде всего несет ответственность за себя и последствия сделанного выбора должен грести полной мерой. Но если встать на его место…

Никому никогда не рассказывая – кроме разве что Форкалора, который сам был свидетелем некоторых событий, еще в Жемайтии, – Ольгерд порой припоминал ранние годы своей жизни. Далеко не сразу из мрачного, диковатого, вспыльчивого подростка вырос серьезный, скучный, порядочный до скрипа крахмала на воротничке Иной. По сути, это было вынужденное решение: именно будущий начальник убедил молодого Темного, что любая сила нуждается в самоконтроле. И прежде всего – сила значительная, искушающая тем, что якобы упрощает решение многих и многих вопросов.

Потому что это не так. Потому что каждая спрямленная дорога может пресечься обрывом. Потому что не зная, что лежит между точкой «А» и точкой «Б», можно в результате простых, понятных решений оказаться в таком «Ы», что не столько страшно, сколько стыдно. И не перед другими – перед собой в первую очередь.

За приоткрытым окном шумел проспект Революции, а за проспектом шелестел свежей, еще не до конца потемневшей листвой Петровский сквер. Какой-то любопытный воробей, прилетевший явно из тех краев, неспешно прогуливался по подоконнику и заглядывал внутрь, кося черным, дурноватым, хулиганистым глазом. «Почти как у Олега», – вспомнил Ольгерд и передернул плечами. Птица возмущенно чирикнула, вскинулась крыльями и канула отвесно вниз.

Вот так и Обвальщик пропадет. Будет брошен куда-нибудь в пражские катакомбы, заперт на семь замков, выставлен на обозрение скрытых и вандалостойких камер. Как опасный зверь, как бешеный пес, как бесправная скотина.

Или, что еще хуже, парня начнут стравливать с какими-нибудь крепко проштрафившимися низшими. Устраивать «гладиаторские бои». Снова под холодными, стеклянными – или из чего там сейчас делают линзы? – взглядами видеорегистраторов. Увешав все вокруг магическими детекторами и голокронами – словечко пришло из гиковской субкультуры, – записывая и анализируя каждое движение – как самого юноши, так и его жертвы и Сумрака вокруг них. Пытаясь поверить чернильной, канцелярской алгеброй жестокую гармонию гнева и уничтожения.

Помимо того что подобное отношение было негуманным – смешное обвинение, особенно в адрес Иных, особенно Инквизиции, – оно же несло в себе явную опасность. Ибо не бывает идеальных систем. Каждая сильна ровно настолько, насколько сильна слабейшая ее компонента. В данном случае, как ни странно, в роли ахиллесовой пяты выступала магия.

Успев убедиться в способности Обвальщика выжигать Сумрак вокруг себя и развеивать таким образом любые попавшие под раскаленную ауру заклинания, Ольгерд ни минуты не сомневался: сбежит. Выждет, выдержит, затаится. Почует нужный момент, пройдет сквозь барьеры и щиты, как хорошо наточенный нож сквозь стенку шейной артерии, перебьет кучу народу…

И сбежит. И будет сеять Хаос, попирая Порядок. Пока кто-нибудь не сопоставит наличные потери и потенциальные выгоды и не перейдет к проверенным методам физического устранения.

Кроме всего прочего, главу Темных тревожил рассказ Цатогуа. Если хитрый бескуд не врал – хотя с чего бы ему? – то величайший Нулевой Светлый провидел появление Олега. И уподобил его себе: «Придет тот, над кем Сумрак не будет иметь власти, как надо мной». Такое сравнение, можно поклясться чем угодно, было способно вызвать нервный тик у Гесера и Завулона разом. Что уж тут говорить о простом провинциальном дозорном?

Не менее тревожащей выглядела и другая строчка: «Когда придет час –многое переменится». Чем должно было быть многое с точки зрения Иисуса Христа, окормлявшего страждущих, утешавшего отчаявшихся, воскрешавшего мертвых одним универсальным движением брови – и все это не нарушая баланса Тьмы и Света?

Возможно, дело было в природной мнительности, возможно – передалось волнение Фазиля после звонка. Ольгерд вдруг ощутил приближение чего-то неотвратимого. Смутное беспокойство, которое не являлось манифестацией некоей конкретной угрозы, скорее, неоформленным предчувствием. Сосредоточившись, он решил взглянуть на линии вероятностей…

И обомлел.

Обычно картина конфигурировалась по конкретному запросу – и выглядела при этом, как схематично нарисованное дерево, темным силуэтом возможностей проступающее на квантовой пене бытия. Вспомнился рассказ Цадика: Древо сфирот, Древо миров. Может, и вправду на конце каждой из ветвей – своя собственная вселенная? И все они существуют здесь и сейчас – обретая как рождение, так и смерть в момент наблюдения?

Теперь же перед взором недоумевающего мага вихрилось нечто, больше всего напоминавшее результат крепкой взаимной дружбы между парой клубков шерсти и взводом отважных котят. Еще в голову почему-то лезло назойливое: «Когда был Пушкин маленький, с кудрявой головой…» Поклонником великого афропетербуржского поэта Темный Иной не был и на получившуюся каляку-маляку смотрел с искренним недоумением.

А кроме того, вдруг нахлынуло глубокое ощущение дежавю, причем в парадоксальной смеси со своим антиподом – жамевю. В том смысле, что окружающая обстановка одновременно вызывала странные воспоминания о, казалось бы, никогда доселе не прожитом – и при этом внушала мысли, что все это уже было, было, и не раз, и не два, и будет снова, и никуда от этого никому не деться. Мир покачнулся вокруг Ольгерда, и он вцепился в край стола, чтобы удержаться.

Нахлынуло – и отпустило. Глава Дозора разжал пальцы, потер ладонями, выдохнул. Оправил пиджак, пригладил волосы и ощутил, как на лбу проступают капельки пота. Это уже было ни в какие ворота, и потребность крепко выругаться пришлось давить с известным усилием.

Еще следовало проверить защиту. Скрупулезно исследовав все поставленные щиты, а также проинспектировав амулеты, штатные и сделанные по спецзаказу, Ольгерд с некоторым разочарованием обнаружил, что все они находятся в полнейшем, раздражающем порядке. Даже Глаз Нехалены – редкость, приобретенная по случаю у одного польского wiedzmin’а[1] и призванная развеивать насланные на владельца иллюзии, – издевательски молчал. Темный снова начал закипать.

«Спокойно», – прошептал внутренний голос. Та сторона личности, что отвечала за рацио. «Спокойно», – повторил он, и дозорный начал дышать медленнее и глубже. «Если это развлекаются какие-то недобрые шутники – мы их ущучим. Если сумеречный феномен – разберемся. А если это еще и связано с Обвальщиком…»

Кстати, о феноменах. Недописанный отчет безмолвно вопиял, но Ольгерду было уже не до него. Туманные предупреждения Фазиля, пророчество Цатогуа, собственные ауспиции – все требовало действий, и действий незамедлительных. Поэтому Иной порыскал взглядом по столешнице, затем хлопнул себя по нагрудному карману – и извлек наружу аккуратный, лаконично оформленный смартфон. Магия магией, а поступь прогресса требовалось отслеживать. В конце концов, это экономило уйму нелишних сил…

Но позвонить в Прагу Ольгерду не дали.

* * *

Даже если вы Иной. Даже если вы можете, не сходя с места, наколдовать стаю огнешаров и океанский лайнер посреди пустыни. Даже если чудеса и магия переплетены с дыханием вашей жизни, напрыгивают на вас из-за угла и выползают из подпола по ночам. Даже если вы работаете в Дозоре и можете смело умножить плотность сверхъестественных новостей за рабочий день на порядок-другой…

Хотя – почему «даже»? Как раз потому вы со временем ко всему и привыкнете. Оборотни? Один такой работает в соседнем кабинете. Призраки? Ваши сотрудники недавно развеивали психопроекцию в городском сквере. Кровожадные культисты и древние боги? Первые получили взыскание по служебной линии, а «божество» отправилось досыпать в свой саркофаг, ворча нечто маловразумительное о хамоватой молодежи и графоманских пророчествах.

Но даже Иного можно удивить.

Девушка словно сошла с ростового портрета, выполненного художником викторианской эпохи. Или, скорее, ловким и толковым дагерротипистом тех же времен: контуры ее тонкого, намеченного лаконичными и изящными штрихами лица медленно проступали на бумаге мироздания, выдернутые метафизическим гидрохиноном из алхимической экспозиции... Впрочем, уже через секунду «фотография» почесала переносицу и очень мило чихнула.