Помоги проекту - поделись книгой:
Современный этап истории полосок начался с американофилии, царившей во Франции и других странах, враждовавших с Англией в конце 70-х годов XVIII века. Американская революция также была плодом Просвещения, и флаг с тринадцатью красно-белыми полосками, которые символизировали тринадцать американских колоний, взбунтовавшихся против британской короны, предстает как образ свободы и символ новых идей[51]. Тем самым одежда в полоску быстро получает особый идеологический и политический статус: привычка наряжаться в нее, носить ее, появляться в ней на людях дома или на улице могла быть воспринята как желание заявить о своей англофобии или о приверженности борьбе за права и свободы. В то же время, что вполне очевидно, это явление объяснялось модой, быстро охватившей широкие слои общества. Даже в Англии, против которой эта мода была первоначально направлена, в середине 1780-х годов начинается увлечение полосками,
Новая мода не ограничилась одеждой, со временем она распространяется и на ткани, использующиеся при изготовлении мебели и оформлении интерьера: на обоях, пологах, коврах, мебели, простынях и просто постельном белье появляется строгий рисунок — полная противоположность гирляндам, мелким орнаментам и завитушкам в стиле шинуазери, бытовавшем в предыдущем столетии. Неоклассическая эстетика сама по себе способствует распространению полосок вполне определенного рода: тонких, вертикальных, исполненных в более ярких и светлых тонах, чем полоски XVI–XVII веков. Отныне преобладают сочетания красного и белого, синего и белого, зеленого и белого, зеленого и желтого цветов. Полоски зрительно увеличивают площадь изображения, придают ему динамизм, высвечивают поверхность, на которую они нанесены. Чаще всего они встречаются во Франции, стране декоративных искусств, — в частности, в конце эпохи «стиля Людовика XVI» и особенно во времена «стиля Директории»[52].
Впрочем, очень скоро все изменится и полоски будут поставлены на службу идеологии, став символом наступающей Революции.
Революционные полоски
Трудно точно сказать, почему Французская революция столь активно использовала полоски и полосатые поверхности, так что в итоге они даже стали одной из основных ее эмблем, наряду с фасциями, пикой, трехцветной кокардой, Марианной и фригийским колпаком. Не случайно в 1989 году ткани и предметы одежды в полоску были широко задействованы в представлении в честь двухсотлетия революции. Революционная атмосфера требовала полосок. В течение двух веков в живописи, гравюре, книжной иллюстрации, театре, позднее в кино, телевидении и комиксах любой декоративный элемент, связанный с революцией, обязательно будет полосатым, а патриоты и санкюлоты будут непременно носить жилет или штаны в полоску. Будет ли самонадеянным с нашей стороны усмотреть здесь реликты образов дьявола, жонглера и палача, подобно санкюлотам, нарушающие установленный порядок? Будет ли самонадеянным постфактум провести параллель, фантастическую и в то же время геометрически точную, между решетками Бастилии и тюрем времен Террора и одеждой в полоску, которая пользовалась таким успехом у людей эпохи Революции?
И все же полоски конца XVIII века связаны не только с Французской революцией. Как мы уже заметили, их родиной является Америка (и американские коннотации они сохранят вплоть до наших дней), на старом же континенте они входят в моду около 1789 года. С самого начала это явление не было чисто французским. Впрочем, во Франции одежда в такую полоску была очень популярна, ее носили как приверженцы Старого режима, так и революционно настроенные граждане. Как же объяснить связь полосок с идеологией республиканцев, патриотов и просто мятежников?
Во-первых, свою роль сыграли кокарда и трехцветный флаг. Оба они представляют собой разновидность поверхности в полоску; и хотя они отличаются от «классических» полосок (на смену двуцветной гамме приходит трехцветная, период с определенной последовательностью полосок не повторяется несколько раз, но дан раз и навсегда, занимая всю поверхность), они сохраняют свое главное свойство — ритмичность. А значит, они несут тот же смысл и воспринимаются примерно так же. Кокарда, внешне напоминающая мишень, как правило, состоит из трех концентрических кругов (иногда эта тройка повторяется два раза); эти круги становятся все более яркими по мере удаления от центра, как будто оживляя поверхность, на которую нанесены. Кокарда хорошо видна издалека, она гораздо заметнее, чем если бы была одноцветной; при этом ее носят на голове. Она выполняет роль знамени, оно же «знамение» (латинское
После знаменитого парижского восстания 17 июля 1789 года, обстоятельства и причины которого остаются не вполне проясненными, что бы ни говорил об этом Лафайет в своих «Мемуарах»[53], кокарда становится эмблемой национальной гвардии и, соответственно, начинает интерпретироваться как символ гражданского единства. Некоторые патриотически настроенные толкователи даже усматривали в ее расцветке отсылку к трем сословиям[54]. Во время праздника Федерации (14 июля 1790 года) был сделан особый упор на эту идею — праздник стал апофеозом трехцветных знамен и декоративных элементов, первое место среди которых занимала кокарда. В начале эпохи Конвента ее наличие становится обязательным в целом ряде церемоний; кокарда становится официальным, чуть ли не священным символом нового режима: сорвавший или осквернивший ее считается государственным преступником и подлежит крайне суровому наказанию, а продажа кокард других цветов (отличных от государственных) карается смертной казнью.
Трехцветный флаг получил официальное признание гораздо позже. Собственно, в том виде, в каком мы его знаем, его нарисовал Давид, а введен в употребление он был декретом монтаньярского Конвента от 15 февраля 1794 года. Практическое же внедрение потребовало еще какого-то времени. В течение нескольких лет горизонтальные полосы продолжали конкурировать с вертикальными, которые, в свою очередь, не всегда были расположены единообразно: полоса у древка могла быть как красного, так и синего цвета. И только в эпоху Консульства французский флаг был приведен к окончательному стандарту[55].
К тому времени сочетание трех цветов уже давно стало эмблемой и символом революционной Франции. Оркестровка этой трехцветной симфонии производилась за счет выбора того или иного носителя, в основном из текстильных материалов: это могла быть кокарда, полотнище флага, вымпел, а также ленты, шарф (начиная с мая 1790 года, Национальное собрание вручает мэрам их трехцветные шарфы), плюмаж, султан, балдахин, палатка, обои и т. д. Французская революция питала особое пристрастие к эфемерному декору — неудивительно, что именно ткани стали основным носителем для ее символов. Это позволило объединить эмблемы, исполняющие идеологическую функцию, с модой, трансформировав последнюю в инструмент пропаганды. Очень характерный момент, особенно если учесть желание революционеров осуществить идеал единства в том числе и в области одежды — они мечтали о едином костюме в полоску, обязательном для всех граждан. Так брюки и жилет в красно-белую полоску, которые носили ремесленники и крестьяне, юбка и фартук в бело-синюю полоску, по которым можно было узнать швею или прачку, превращаются после 1789 года в настоящую униформу, служащую патриотической пропаганде. Носить одежду в полоску — значит не только демонстрировать свою гражданскую сознательность, но и подчеркнуть свою приверженность основным ценностям идеологии, которая сейчас в моде. В результате революции прежние цвета, формы и структуры приобретают новые значения. Так, Робеспьер был вполне старорежимным человеком в том, что касается костюма и прически, и, вероятно, носил свой знаменитый полосатый редингот и до 1789 года. Но в 1792 году этот редингот, внешне практически не изменившийся, приобретает значительную символическую нагрузку.
Словом, эпоха революции была крайне насыщенным периодом в истории полосок. Они не только распространяются повсюду, но и становятся более разнообразными по форме, приобретая новые значения. Например, на волне популярности трехцветного флага в моду вошло «утроение» полосок, до того момента встречавшееся довольно редко. Отныне полоски на тканях и одежде бывают трех, четырех и даже пяти цветов, и все они чередуются в определенном порядке, создавая четкий ритм.
Но сильнее всего обновляющее влияние Французской революции сказалось в области эмблем и знамен, где она сыграла роль катализатора. Приняв эстафету у старой геральдики, революционная символика способствовала созданию новых флагов за счет введения в широкий обиход формообразующих элементов, состоящих из линий и полосок. Во-первых, сине-бело-красный флаг послужил моделью для новых штандартов: в самых разных уголках планеты появилось множество трехцветных эпигонов — символов свободы и независимости. Как следствие во многих странах Европы различные институции стали использовать в своих эмблемах полоски — геометрический узор оказался легко воспроизводимым и более удобным в употреблении по сравнению с растительным и животным орнаментом старых гербов. Наибольшего размаха это явление достигло в армии. Наконец, подобные эмблемы стали использоваться не только в государственных учреждениях, но и в коммерческих фирмах, частных заведениях, в мире игр и спорта. Словом, начиная с Французской революции и вплоть до сегодняшнего дня, немногие фирменные знаки обходятся без полосок.
Во времена Консульства и Первой Империи, когда флаги и униформы были особенно в почете, к этим новым формам прибавилось еще одно: экзотические и орнаментальные полоски, возникшие в 1799–1800 годах на волне популярности всего египетского после наполеоновского «Исхода из Египта», — в них в очередной раз совместились западная (в данном случае, французская) мода и восточный декор (вернее, считавшийся таковым). Конечно, широкое применение «романтических» полосок в области дизайна интерьера имело место еще в период Директории, но систематически они стали употребляться не раньше 1800-х годов. Полоски фигурируют уже не столько на одежде, сколько на обоях и мебельной обивке. В период Консульства в хорошем обществе было принято ставить дома полосатые палатки «в египетском стиле», ночевать в них, обедать и принимать друзей[56]. Палатки ассоциируются с полосками, и эта связь, если присмотреться, имеет давнюю историю: ее можно заметить и в средневековой миниатюре, и на современных пляжах. Как и другие ткани, имеющие отношение к ветру и воздуху (вспомним, например, воздушные шары), палатка всегда связана с полосками — это могут быть полоски декоративного типа, полоски как часть какой-либо эмблемы, наконец, полоски, выполняющие технические функции[57].
Действительно, текстильные полоски во многом определяются способом производства, и когда мы говорим об их распространении в ту или иную эпоху на том или ином виде материалов, необходимо держать в голове также историю техники. Несомненно, что экспансия полосатых тканей в области одежды, мебели и декора во многом связана с механизацией ткацкого дела, начавшейся в 70-х годах XVIII века (вспомним изобретение прядильной машины Джеймсом Харгривсом, «мюль-машину» Сэмюэла Кромптона, принцип работы ткацкого стана для узорчатых материй, открытый Жозефом-Мари Жаккаром). Техническое и символическое измерение всегда взаимосвязаны. Так, в конце XVIII — начале XIX века полоски приобретают новые значения — и все это благодаря индустриальной революции.
После падения Империи мебель и обои в вертикальную полоску все еще были в моде, но уже без идеологического содержания и каких-либо восточных коннотаций, и так продолжалось в течение всего периода Реставрации вплоть до Июльской монархии. Популярность вертикальных полосок можно объяснить причинами «физического» характера: они зрительно увеличивают объем. Именно поэтому в апартаментах времен Реставрации, состоявших из серии небольших комнат с низкими потолками, активно использовались ковры в полоску (то же самое мы наблюдаем и в период Директории). Можно задаться вопросом, не было ли у «старых» горизонтальных полос, украшавших стены огромных залов феодальных замков, аналогичных функций — но с обратным знаком: благодаря им потолок кажется низким, а пространство — более сжатым. Возможно, этот эффект работал еще в средневековой культуре — ведь очевидно, что речь идет не о физиологии и не об оптике, но о чисто культурном явлении — умении видеть в вертикальных полосках мотивы, которые зрительно увеличивают поверхность изображения, а в горизонтальных — мотивы, производящие обратное действие[58].
Полосовать и наказывать
Появление романтических полосок, довольно быстро превратившихся в революционные, ознаменовало решающий этап в истории полосатых тканей. Отныне текстильные полоски могут быть и вертикальными, и горизонтальными, а главное — они могут восприниматься как нечто положительное. Тот, кто носит полосатую одежду, уже не обязательно окажется изгоем или социально униженным, как в Средневековье.
Такое положение продлится в течение многих десятилетий, с конца эпохи романтизма до наших дней. Однако «отрицательные» полоски вовсе не исчезли. Напротив, для современной эпохи характерно сосуществование двух противоположных систем значений, в основе которых лежит одна и та же структура. Начиная с конца XVIII века одежда в полоску воспринималась, соответственно, как что-то позитивное, или негативное, или и то и другое одновременно, — но никогда как что-то нейтральное. Об этих двух системах значений мы и поговорим в последних двух главах. А чтобы не потерять ощущение большого времени, начнем с негативных полосок, которые, как мы помним по экскурсу в историю Средневековья, призваны подчеркнуть отрицательные стороны какого-либо персонажа или явления.
Сегодня полосатый костюм может ассоциироваться с самыми разными профессиями и социальными положениями, но первое, что приходит в голову, — особенно если это широкие полосы контрастных цветов, — перед нами арестант. Конечно, ни в одной стране мира уже не встретишь заключенных в такой одежде[59], но сам образ укоренился в нашем сознании настолько крепко, что подобный костюм кажется непременным атрибутом тюрьмы; это почти архетип. Неслучайно в комиксах (по сути представляющих собой набор высказываний в форме кодов разного уровня) узники тюрем, каторжники и бывшие заключенные практически всегда носят тунику или рубашку в полоску. Французские читатели помнят, конечно, комиксы про Счастливчика Люка (выходившие с 1950 года), где смешные и страшные братья Дальтон неизменно одеты в рубашку в черно-желтую полоску. Такая одежда сама по себе подчеркивает, что ее обладатели — люди «вне закона», сбежавшие из тюрьмы или с каторги. Сходный код мы видим в рекламе, где заключенные и каторжники также изображаются в полосатой одежде (что на самом деле уже стало анахронизмом).
Но подлинная история костюмов в полоску, отличавших тюремных арестантов и каторжников, с трудом поддается реконструкции[60]. Создается впечатление, что и в этом случае родиной полосок стала Америка. Впервые полосатая одежда появилась в исправительных заведениях Мэриленда и Пенсильвании примерно в 1760 году. Можно предположить, что американские колонисты, взбунтовавшиеся против британской короны (как, позднее, французские революционеры), сознательно оделись в арестантские полоски, сделав их символом освободительного восстания. Позднее, в начале XIX века, эту одежду можно было встретить в некоторых английских и немецких тюрьмах, а в последующие десятилетия — на каторжных работах в Австралии, Сибири и даже в Оттоманской империи. К французской каторге это не относится — там вместо полосатой робы фигурировала красная форма[61]. Однако в обоих случаях преследовалась одна цель — та же, что и в Средние века: подчеркнуть, что человек, одетый таким образом, изгнан из социума и лишен основных прав.
Примечательно, что обе расцветки — и однотонная красная, и двуцветная в полоску — действуют по единому принципу. Явление это интересно в нескольких отношениях. Во-первых, его легко датировать: в Средневековье и даже в XVI веке такое соответствие было бы невозможным, поскольку красный цвет был слишком популярен и не мог обозначать нечто маргинальное[62]. Зато в семиотическом плане оно передает вневременную, почти абсолютную связь между красным цветом, полосками и пестрой расцветкой — это всегда что-то «зримое», кричащее, динамичное. Чтобы усилить эффект, французских каторжников заставляли вместе с красной кофтой надевать штаны охристого или коричневого цвета; осужденные на пожизненное заключение были обязаны, в придачу к тому, носить зеленые береты, а рецидивисты — желтые рукава[63]. Каждого арестанта необходимо было узнавать издалека, отличать от охранников, понимать, к какой группе он принадлежит, легко отслеживать его перемещения, если он убежит из тюрьмы или спрячется, — а полосатые и пестрые ткани подходили для этого как нельзя лучше. Именно поэтому они соответствуют друг другу — свойство, на котором мы подробно останавливались, когда говорили о сигнальной функции полосатой одежды в средневековом обществе. И все же, признаюсь, мне не удалось обнаружить преемственность ни между средневековыми маргиналами и арестантами Нового времени, ни между их одеждой. И все же связь между ними есть, если верить дошедшим до нас произведениям и сведениям о культуре и ментальности тех времен. Но каким именно образом в Европе Нового времени из одежды в полоску возникла такая специфическая вещь, как арестантская форма? Этот вопрос еще ждет подробного исследования[64].
При этом в полосках Нового и Новейшего времени присутствует измерение, которого не было в полосках средневековых. Полосатые костюмы каторжников и заключенных — это не просто социальный маркер, символ изгнания из общества или знак особого социального статуса. Нанесенные на грубую материю, эти полоски несут на себе печать глубокой деградации, начисто лишая того, кто их носит, достоинства и надежды на спасение. Более того, они сочетают цвета настолько тревожные, вульгарные и грязные, что создается впечатление, будто и сами они обладают злотворной силой. Они не только делают человека заметным и подчеркивают его изгнание из общества, но и унижают, калечат, приносят несчастье. Самый показательный и трагический пример такого рода полосок — форма, которую носили узники лагерей смерти. Никогда полоски на человеческом теле не являли собой столь разрушительного насилия над личностью.
Если пойти еще дальше, можно предположить, что корни преемственности социально маркированных костюмов эпохи Средневековья и современной арестантской формы следует искать именно в новоевропейском заключении безумия в специальных учреждениях. Дорога от шута к безумцу и от безумца к узнику нигде не обрывается, и полоски, возможно, претерпели сходную эволюцию. Важным этапом на этом трагическом пути стала сама практика содержания в заключении — возникнув в начале XVI века (сначала в Англии, потом и на континенте), она все чаще применялась к так называемым «сумасшедшим», а затем, во второй половине XVII века, — ко всем правонарушителям, по мере того как лишение свободы постепенно заменяло телесные наказания[65]. В геометрическом и метафорическом отношении горизонтальные полоски, фигурирующие на арестантской форме, тесно связаны с вертикальными прутьями тюремной решетки. Прутья и полоски пересекаются под прямым углом — кажется, что перед нами уток, или сеть, или даже клетка, которая еще больше отделяет заключенного от внешнего мира. Здесь полоски оказываются не только маркером, но и препятствием. Заметим, что такие полоски-препятствия (обычно в красно-белых тонах) можно встретить и сегодня — на железнодорожных переездах, пограничных постах и других местах обязательных остановок.
Есть еще одна область, где связь между полосками и идеей наказания выражена с особой наглядностью, — это лексика. В современном французском языке глагол
Подобное лексическое родство есть и в немецком: можно предположить, что глаголы
Обратимся к латыни — здесь также есть слова, выражающие связь между идеей подчеркивания и наказания. Такие слова, как
Итак, в европейской культуре полоски тесно связаны со всем, что имеет отношение к запрету, преграде и наказанию. Проводить черту значит исключать — в течение долгого времени все, кто носил одежду в полоску, были исключены из общества. При этом подобное исключение могло мыслиться не только как лишение прав и свободы, но и как защита. Костюм в полоску, который в средневековом обществе полагалось носить безумцам и умственно отсталым, несомненно, является знаком позора и изгойства, но он может быть и оградой, решеткой, фильтром, призванным защитить от злых духов и бесов. Здесь мы вновь имеем дело с полосками как препятствием, но уже в положительном смысле. Безумец — существо хрупкое и беззащитное, поэтому он чаще других становится добычей дьявола. Чтобы он не стал одержимым, нужно, пока не поздно, создать для него ограду, т. е. облачить его в защитный костюм — костюм в полоску. И ничто не мешает нам предположить, что вера в охранительные свойства одежды в полоску сохранилась вплоть до наших дней. Не одеваем ли мы на ночь полосатую пижаму, чтобы она защитила нас, хрупких и бессильных, от дурных снов и вмешательства темных сил[70]? Быть может, наши полосатые пижамы, наши простыни и матрасы в полоску — это, в некотором смысле, решетки и клетки? Задумывались ли об этом Фрейд и его эпигоны?
ПОЛОСКИ В СОВРЕМЕННУЮ ЭПОХУ
(XIX–XX ВЕКА)
Полоски и гигиена
Существует множество причин, объясняющих наличие полосок на постельном белье. Собственно, на примере полосатых пижам и ночных рубашек можно представить себе всю проблематику «нижнего белья», т. е. одежды, которая соприкасается с телом. Почему эту одежду так часто украшают полоски и ленты разных цветов? К какому времени восходит эта традиция? Как она вписывается в долгую и совсем не линейную историю тканей в полоску?
Чтобы ответить на эти вопросы, нужно обратиться не столько к истории ткацкого производства и культурно-гигиенических практик, сколько к социальной и моральной символике. И здесь особое значение приобретает проблема цвета. Обратившись к ней, мы выйдем из круга идей, связанных с пейоративными полосками, и вернемся в мир «правильных» полосок, который мы пока видели лишь мельком, когда говорили об эпохе романтизма. Но сейчас речь пойдет о полосках совсем другого рода, и основным вопросом станет не их расположение (горизонтальное или вертикальное), но цвет и ширина, а главное — вновь и вновь возникающая проблема социальной нормы. На этот раз — в связи с гигиеной тела.
Начиная с эпохи феодализма и вплоть до «второй промышленной революции» (конец XIX века) одежда и ткани, соприкасающиеся с голым телом (рубашки, вуаль, кальсоны, простыни), могли быть или белыми, или неокрашенными. В некоторых монастырских уставах, например, специально оговаривалось, что одежда такого рода не должна быть «суровой», небеленой — это максимально точно передавало идею «нулевой степени цвета». Дело в том, что краски считались чем-то потенциально нечистым (особенно если они содержали вещества животного происхождения), более или менее бесполезным и уж точно нескромным. Они не должны были соприкасаться со столь интимной поверхностью, как кожа. На этом во все времена сходились приверженцы самых разных традиций: в XII–XIII веках — цистерцианцы и францисканцы (святой Бернар и святой Франциск отличались особой нетерпимостью к краскам и цвету), в конце Средневековья — авторы законов против роскоши, в эпоху Реформации — протестанты (известные своим неприятием всего цветного), во времена Контрреформации — католики (поскольку они были вынуждены принять некоторые протестантские ценности). Наконец, ту же тенденцию мы наблюдаем в эпоху становления индустриального общества, унаследовавшего в этом отношении, как и во многих других, традиции протестантской этики[71]. Таким образом, с XI по XIV век постельное и нижнее белье было либо белым, либо бесцветным[72].
Положение начало меняться после 1860 года, сначала в Соединенных Штатах и Англии, а потом и в остальной Европе. По мере освобождения от гнета протестантской этики, капиталистической морали и буржуазных ценностей производители и потребители товаров начали продавать и покупать нижнее и банное белье, постельные наборы и спальные костюмы, выполненные уже не из некрашеных или беленых тканей, но «в цвете» — явление это, поначалу незаметное, приобретало все больший размах, особенно накануне Первой мировой войны[73]. Этот процесс постепенного перехода от белого к цветному продлился больше века, причем эволюция происходила по-разному, в зависимости от типа ткани и категории одежды. Если в 1860 году голубая рубашка была чем-то немыслимым, то в 1920 году она уже была достаточно популярна, а в 1980 году стала банальностью (сегодня мужская голубая рубашка — обычная будничная одежда, она распространена даже больше, чем белая). При этом и том же 1860 году постель из ярко-зеленой или красной ткани нельзя было даже вообразить, и такое положение продолжалось не только в 1920-м, но и в 1960 году. Десять лет спустя ситуация изменилась, и сегодня такое белье встречается, хотя и не слишком часто. Таким образом, разноцветные ночные рубашки появились в результате последовательной эволюции, в случае же простынь и постельных наборов, напротив, произошел резкий скачок.
Итак, в каждой области переход от белого к цветному осуществлялся в своем ритме. Однако было два элемента, которые на промежуточном этапе использовались всюду: пастельная гамма и полоски. Собственно, нигде не наблюдалось резкого сдвига от белого к ярким и насыщенным цветам; всегда были промежуточные этапы, когда господствовали ткани в полоску и ткани, окрашенные в пастельные тона, будь то нижнее белье, полотенца или ночные сорочки. В истории одного и того же изделия бывали периоды, когда пастель и полоски мирно сосуществовали — цвет постепенно укреплял свои позиции либо за счет пастельных и ненасыщенных тонов, или же благодаря сочетанию (в форме полосок) белого и других цветов, также неярких оттенков. В обоих случаях начало этого процесса, т. е. период до 1920-1940-х годов, характеризовалось преобладанием холодных тонов[74].
Здесь надо отметить абсолютное, почти грамматическое соответствие между полосками и пастелью как в конце XIX века, так и в наше время (к другим эпохам и культурам эта аналогия неприменима). Пастельный цвет — не вполне цвет, цвет несостоявшийся, «цвет, не решающийся назвать свое имя»[75]. Полоски же выполняют сходную функцию, играя роль полуцвета, — цвет в полосатой ткани как бы усечен, перемежаясь с белым. И в том и в другом случае цвет оказывается как бы прибавочным знаком, почти как в геральдике, и хотя технически это разные вещи, у них одна и та же двойная функция — придать некую живость белизне и добиться чистоты цветовой гаммы. Полоски и пастель позволили освободиться от долгого засилья белых и небеленых тканей, не нарушая норм гигиены и социальной морали. Надо сказать, что все вышесказанное относится не только к тканям и одежде, сходный процесс происходил и в других областях, связанных с гигиеной, здоровьем и уходом за телом, как то: стены кухонь и ванных комнат, больничные палаты, плитка для бассейна, бытовая техника, посуда, туалетные принадлежности и упаковки лекарственных средств. Здесь также имел место переход от гигиенического белого к живым и разнообразным краскам при посредстве полосок и пастельных тонов.
Но вернемся к текстильным изделиям. Если посмотреть вокруг, мы увидим, что гигиенические полоски — порождение индустриального общества, нечто вполне далекое от полосок, о которых мы так подробно говорили, прочно обосновались в нашей повседневности. Мы все еще носим полосатые рубашки[76] и пижамы, пользуемся салфетками и полотенцами в полоску, спим на полосатых простынях. Полоски сохранились даже на покрытии наших матрасов. Будет ли самонадеянностью предположить, что эти пастельные полоски, соприкасающиеся с нашим телом, призваны не только сохранять его в чистоте, но и защищать его? И защищать не только от грязи и внешних воздействий, но и от наших собственных желаний, от нашего извечного влечения к нечистоте? Здесь снова уместно вспомнить о защитных полосках, полосках- фильтрах, которые мы упоминали в связи с заключенными и каторжниками.
Как бы то ни было, очевидно, что в течение долгих десятилетий обществом были выработаны определенные культурные коды, объединяющие полоски и гигиену. В этом отношении типичен случай с рубашкой и костюмом (в современном значении слова). Здесь установилась настоящая знаковая система, классифицирующая отдельных лиц и группы людей по социокультурному признаку, в зависимости от типа полосок на одежде: перемежают ли они белый с яркими или же с пастельными цветами, широкие они или узкие, вертикальные или горизонтальные, сплошные или прерывистые. Одни полоски считаются вульгарными, иные свидетельствуют о хорошем вкусе их хозяина, некоторые могут стройнить или выделять человека[77], другие — старить или молодить. Какие-то полоски могут быть в моде, а какие-то нет. И, как часто бывает, эти типы полосок используют друг друга, переходят в свою противоположность, позволяют отличать один социальный класс от другого, одну страну от другой.
В послевоенный период в западном обществе сформировались определенные конвенции. Там, где речь идет об одежде, соприкасающейся с телом, а также о некоторых видах верхней одежды, тонкие полоски бледных оттенков более популярны, чем широкие полосы контрастных цветов. Таким образом, та же рубашка и костюм в полоску могут быть характерны и для банкира, и для преступника, однако это будут разные полоски: в первом случае они будут тонкими и неброскими, во втором — широкими и бросающимися в глаза.
Полоски последнего типа принято считать вульгарными. В то же время, естественно, бывают особые места и обстоятельства, где безвкусица может намеренно выставляться напоказ, как «последний писк моды». Сегодня, например, многие женщины носят вещи в полоску, хотя в нашей культуре такая одежда считается скорее мужской. Некоторые ученые даже говорят о противостоянии между полосатым «мужским» декором и крапчатым «женским» (что отсылает к архетипической оппозиции длинного и круглого). Но это не абсолютное правило: если мужские трусы в горошек или в цветочек встречаются действительно нечасто, то обратное неверно. Многие женщины носят белье в тонкую полоску, и это вполне женственно и элегантно.
Итак, на протяжении XX века полоски на одежде приобретали все более разнообразные коннотации, с множеством нюансов. Конечно, эволюция затронула не только полоски, связанные с гигиеной и телом. Сложившаяся система значений была внутренне организована и обогащена за счет полосок иной природы. И здесь особое значение приобрели «морские» полоски.
Сине-белый мир
Нелегко определить, где и когда у моряков вошло в обычай носить одежду в полоску. Тем более сложно выявить, как и почему это произошло[78]. Тексты долгое время умалчивали о подобной практике, живопись сообщает о ней не раньше середины XVII века, когда на английских и голландских батальных картинах появляются моряки в характерных кофтах («тельняшках») в горизонтальную полоску, красно-белую или сине-белую. Однако общепринятой нормой такие изображения становятся лишь к концу XVIII столетия, примерно тогда же моряки получают брюки в тон тельняшкам.
Впрочем, тельняшку носили не все моряки, а только матросы, т. е. рядовые члены экипажа. В живописи XVIII века она уже прочно ассоциировалась с матросами, выступая в роли опознавательного знака, и сохранила это значение до наших дней. Носящий такую одежду оказывается внизу социальной иерархии, иногда этому сопутствуют пейоративные коннотации. Так, среди офицеров военно-морского флота и поныне бытует грубый обычай звать курсантов, уже получивших звание офицеров, но еще не закончивших училища, «зебрами», в память о полосатых вязаных сине-белых тельняшках, которые они носили в былые времена[79].
Историк может задаться вопросом, существует ли связь между матросской тельняшкой Нового времени и средневековой одеждой в полоску, с ее подчеркнуто отрицательными коннотациями. Может быть, одежда с таким рисунком изначально была «отмечена» как знак чего-то низкого? Или дело просто в том, что тельняшки выполняли сигнальную функцию — ведь работа на корабле связана с постоянной опасностью, и матросам очень важно иметь возможность видеть друг друга при любых обстоятельствах. Полоски всегда заметнее, чем однотонная поверхность, особенно если речь идет о красных и белых полосах — именно такое сочетание использовалось в морском деле первоначально, задолго до появления сине-белой расцветки.
А может, не стоит искать идеологических и семиотических объяснений и все дело в ткани? Матросская тельняшка — это трико, т. е. одежда, надеваемая на голое тело и сохраняющая его в тепле, сама же ткань представляет собой вязаное изделие, изготовленное в соответствии с традициями европейского трикотажа. А трикотажные изделия (чулки, перчатки, кальсоны, чепцы), надо сказать, долгое время были полосатыми — это объясняется особенностями производственного процесса[80]. Можно ли связать появление трикотажных тельняшек, очень пригодившихся матросам в плаваниях по холодным морям, с резким ростом популярности трикотажной одежды в середине XVII века, последовавшим за появлением механических станков? Тогда нам пришлось бы отказаться от идеи символической преемственности различных традиций ношения полосок, зато о конкретном феномене можно было бы говорить с большей достоверностью, подкрепляя рассуждения хронологией.
Как бы то ни было, факт остается фактом: морские полоски покорили все континенты и продолжают существовать и поныне, спустя века. Постепенно одежда и ткани в полоску стали вызывать «морские» ассоциации и даже прямо отсылать к миру моряков. Надо также заметить, что матросские тельняшки — не единственные обладатели полосок на борту корабля. Они соседствуют с парусиной (продолжающей традиции Античности и Средневековья, когда паруса чаще всего были полосатыми)[81] и флагами, чьи полотнища, по крайней мере с XVIII века, оформляются в соответствии с различными знаковыми кодами, устроенными по тем же принципам, что и геральдика[82].
Но самое интересное кроется не в этом, и даже не в том, что обычай носить одежду в полоску переняли рыбаки, а также работники речного флота, яхтсмены и венецианские гондольеры. Лично меня, как историка, занимает прежде всего трансформация, произошедшая на рубеже XIX–XX веков, когда полоски, связанные с дальними плаваниями, перешли в область прибрежного отдыха, а оттуда — в область спорта и досуга. Функции, традиционно закрепившиеся за тканями в полоску, оказались сведены в единую систему — и система эта до сих пор играет огромную роль в нашей повседневной жизни. Поговорим же об этом поподробнее.
По мере того как европейское общество открывало для себя морские купания и пляжные забавы, менялись и коннотации полосок, связанных с морской тематикой, — они как бы «переместились» от морских просторов к прибрежной полосе. Так одежда и ткани в полоску перешли из моряцкого быта в пляжную моду, не известную до конца XVIII века и даже в первой половине XIX века встречавшуюся редко; ее расцвет начался в конце Второй империи на нормандском побережье и продолжился в последующие десятилетия. Многочисленные свидетельства тому сохранились в живописи, в частности в изображениях приморских городов авторства Эжена Будена, относящихся к концу 1850-х — 1860-м годам. Полоски фигурируют у него повсюду — на тканых покрытиях тентов и пляжных стульев, купальных костюмах, дамских платьях, зонтиках молодых барышень, детской одежде[83]. Эта мода затронула юго-западное побережье Франции, немного позже — приморские курорты Англии и Бельгии. Накануне Первой мировой войны пляжи Западной Европы представляли собой настоящий театр полосок[84].
Чрезвычайная популярность купальных полосок объясняется не только модой. Конечно, людям света доставляет удовольствие подражать в одежде людям низших классов, а на море можно отказаться от некоторых условностей и решиться на то, что в городе было бы невозможно; здесь люди нарушают некоторые правила, а иные могут даже «опуститься». Но сюда приезжают не только за этим, но и просто подышать воздухом, принять морские ванны, заняться физическими упражнениями и укрепить здоровье. Во времена «Бэль Эпок» (1890–1914 годы. —
В этом отношении показательна история с купальным костюмом. Врачи-гигиенисты предпочли бы видеть его белым, но это было невозможно, ведь влажные белые вещи фактически становятся прозрачными, независимо от материала. С другой стороны, они не могли настаивать на черном цвете и темных оттенках, поскольку в те времена надевать однотонные яркие вещи на голое тело все еще считалось неприличным. Это и породило моду на купальные костюмы в полоску, где чередовались светлый и темный цвета (обычно белый и аквамарин) — спасительный выход с точки зрения как социальной морали, так и телесной чистоты; так гигиенические полоски оказались сплавлены с полосками тельняшек.
Мы не будем подробно расписывать, какую необыкновенную популярность приобрели эти «приморские» полоски после двадцатых годов. Десятилетия сменяли одно другое, и на пляже становилось все больше вещей в полоску: купальники, легкие прогулочные костюмы, пеньюары, полотенца, палатки, солнечные зонты и ширмы, шезлонги, шторы, детские игрушки, мячи, спортивные сумки и другие аксессуары. И только в 1970-х, скорее даже в 1980-х годах этот процесс замедлился, а затем пошел на спад. Пляжные аксессуары в полоску, конечно, не исчезли полностью, но постепенно на их место пришел другой стиль, сначала экзотический (имитирующий побережья тропических и южных морей), позже «калифорнийский» (здесь устроители пляжей ориентировались на подростков и молодежь с их вкусами и увлечениями).
Предшествующий же период пляжной истории, между тридцатыми и шестидесятыми годами, прошел под знаком экспансии полосок; сами же пляжи при этом несколько демократизировались. Отдых на море перестал быть привилегией состоятельных классов; их привычки, нравы, ткани и одежда постепенно становятся достоянием представителей других социальных групп. Мода на те или иные вещи начинает культивироваться повсеместно и тем самым обесценивается. Однако, в отличие от других элементов декора, полоски так до конца и не «демократизировались». Несмотря на их широкое распространение, особенно после Второй мировой войны, они всегда воспринимались как знак элегантности и хорошего вкуса. Снобизм обладателей вещей в полоску, достигший своего апогея в 1900-1920-е годы, конечно, исчез, но прежние коннотации тем не менее сохранились. И сегодня полосатый купальник на пляже привлекает внимание — несмотря на то что полоски полоскам рознь, и малейшее отклонение от принятой в настоящее время нормы относительно ширины полос, их расцветки и текстуры будет свидетельствовать о вульгарности их хозяина[86].
Полоски всегда придают одежде оттенок «шика», особенно если речь идет о сочетании какого-либо цвета с белым. Благодаря ему за чередованием красок проступает некое единство, создавая ощущение чистоты и свежести — еще одно свойство полосок, использующееся в сферах, никак не связанных с пляжем, — например, в торговле скоропортящейся едой. В молочном, мясном и рыбном магазинах, лавке, торгующей овощами и фруктами, можно часто встретить занавески и витрины в полоску. Это всегда производит хорошее впечатление — кажется, что полоски сами по себе являются гарантией свежести и хорошего качества продуктов. Впрочем, это касается и других магазинов, не имеющих отношения к продовольственным товарам, — в их обстановке часто присутствуют шторы или обои в полоску, что сразу оживляет интерьер, внося в него дух летней беззаботности. Дело в том, что за прошедшие десятилетия «морские» полоски окончательно превратились в символ лета и каникул и уже не имеют ничего общего ни с одеждой моряков, ни с гигиеной. Вокруг них возникает новый круг ассоциаций: развлечения, игры и спорт, мир детства и юности. Так полоски, связанные с морем, здоровьем и светской элегантностью, превратились в символ веселья и активного образа жизни.
Игровые полоски: «будьте как зебры»
Полоски были издавна связаны с детством. Уже на некоторых средневековых изображениях можно увидеть младенцев в пеленках, перевязанных параллельными лентами[87]. Позднее, при Старом режиме, в аристократической среде стало принято одевать детей в полосатую одежду — эта мода пришла из мира взрослых. От революционной эпохи до нас дошло немало гравюр, изображающих юных патриотов в полосатых кюлотах, жилетах, юбках и фартуках. Но все это остается на уровне отдельных фактов. Действительно тесная связь между полосками и детством устанавливается не раньше второй половины XIX века; впоследствии она будет лишь усиливаться.
Осмелюсь предположить, что в современном обществе именно дети, как младенцы, так и подростки, чаще всего носят одежду в полоску. Матроски, которые так любили маленький Пруст и юный Сартр, давно исчезли, но на смену им пришли полоски другого типа. Сегодня детскими кумирами являются не матросы, а спортсмены. И те и другие — белые вороны, вернее, «зебры», и хотя у каждого из них свое происхождение, в одном они похожи — в обществе они являются маргиналами.
Дело в том, что тесную связь между полосками и детьми надо рассматривать с социологической точки зрения. И здесь историк вновь сталкивается с искушением провести аналогию между явлениями разных эпох, усмотрев в полосатых костюмах нынешних детей сходство со средневековыми полосками, подчеркивающими низкий социальный статус. Можно сказать, что в некоторых отношениях ребенок является отверженным, подобно прокаженным, жонглерам и проституткам, а полоски выступают как знак этой маргинальности. Но не заведут ли нас слишком далеко подобные рассуждения? Если посмотреть внимательно, мы обнаружим, что детская нательная одежда в полоску получила распространение в то же время, что и белье пастельных цветов, т. е. во второй половине XIX века. Здесь мы снова встречаемся с гигиеническими полосками, как и с отмеченным выше соответствием между полосками и пастельной расцветкой. Костюмы в полоску, как и белая, розовая и голубая расцветка, нисколько не принижают детей в наших глазах, напротив (полная противоположность полоскам Средневековья!)[88].
Полоски на детской одежде — маркер, который не только обозначает некоторую обособленность, но и содержит гигиенические коннотации, подчеркивая, что ребенок живет в атмосфере чистоты и здоровья. Кроме всего прочего, считалось (и до сих пор считается) что одежда в полоску пачкается меньше, чем любая другая. Идея, естественно, ошибочная, поскольку грязеустойчивость зависит скорее от химического состава материала, но если мы говорим о зрительном восприятии, то здесь есть доля истины: полоски привлекают внимание и скрывают одновременно, и именно благодаря этому пятна становятся незаметны. Мы еще поговорим об этой визуальной особенности полосок.
«Детские» полоски являются одновременно «буржуазными», поскольку ассоциируются со здоровьем и чистотой, но одновременно в них есть что-то игровое. Может быть, этим они обязаны самим детям, но скорее дело в другом: тут совмещаются коннотации двух других типов полосок, о которых мы уже говорили, — с одной стороны, они связаны с развлечениями, отдыхом и морем, с другой — с жонглерами, комедиантами и всеми, кто в том или ином смысле занят «игрой». В детском полосатом костюме есть что-то маскарадное, кажется, что он нам подмигивает; он напоминает костюмы, которые носили наши бабушки и дедушки на морских курортах, — образец чистоты, здравомыслия и светского лоска, и в то же время есть в этом что-то веселое, порой даже забавное. Это неофициальная одежда, вызывающая симпатию и если не смех, то, по крайней мере, некоторое оживление. От этих полосок становится весело, поскольку они привлекают внимание к самому факту переодевания — так же, как одеяния клоунов и всех, кто занимается развлечением публики. Не случайно Колюш, стремясь придать живости своим скетчам, выступал в комбинезоне на лямках, как у детей. Так же как не случайны огромные подштанники в вертикальную бело-голубую полоску, которые носит Обеликс, товарищ Астерикса из одноименного комикса. И Колюш, и Обеликс, хотя и остаются персонажами разных жанров, выступают здесь в роли скоморохов, «нелепых зебр», как говорят французы. А современное общество, как и Бюффон, питает нежную симпатию к зебрам, хотя и знает их, как правило, только по книгам[89]. Это удивительное животное, «не такое, как другие», отличается живым нравом и любит порезвиться, а главное, кажется, что кто-то специально нарядил его в этот костюм. Именно благодаря полоскам все зебры выглядят молодо. Не бывает «старых зебр» ни в прямом, ни в переносном смысле. Если взрослый человек, достигший положения в обществе и определенной респектабельности, будет носить полосатую одежду кричащих или просто ярких цветов, это будет воспринято как эксцентричность, т. е. стремление нарушать общепринятые нормы — ведь полоски созданы для молодежи, клоунов и художников. Они украшают не только одежду, но и другие материалы, связанные с детством, праздниками и играми: сладости (вспомним о карамельках «берлинго»), игрушки, ярмарочные шатры, цирковые и театральные принадлежности[90].
В наше время детские полоски — это что-то спокойное и дышащее здоровьем и одновременно динамичное и игровое. Именно эти качества подчеркивают коммерческие фирмы, продавая свои изделия для самых юных и всех, кто хочет оставаться таковыми. Замечательный пример использования полосок в коммерческих целях — зубная паста марки Signal, появившаяся в конце шестидесятых годов и ориентированная прежде всего на детей и подростков. Стоит надавить на тюбик, и из отверстия появится цилиндрик пасты — но не привычного белого цвета: вдоль его окружности мы видим красные полосы. Эффект неожиданный и совершенно замечательный[91], что и доказала коммерческая успешность проекта. Полоски подчеркивают «гигиеничность» пасты, превращают ее в изящное изделие и создают впечатление, что она выходит из тюбика быстрее, чем другие пасты, придавая ей живость, делая ее забавной, аппетитной, обращая процедуру чистки зубов в игру. Так и хочется съесть эту белую пасту вместе с ее красными полосками! Заметим, что она действительно расходуется быстрее, чем обычная паста. Тюбики быстро пустеют, ведь чистка зубов из неприятной обязанности превращается в удовольствие — именно поэтому на щетку выдавливают больше пасты. С коммерческой точки зрения создание этого продукта представляет собой гениальный маркетинговый ход. Как только паста Signal оказалась на прилавках, она тут же вышла в лидеры по объему продаж. Через какое-то время ее стали копировать другие фирмы, но ни одной из них не удалось повторить успех. Возможно, причина тому удачное название, ведь основной функцией полосок является именно сигнал, — в этом смысле паста оказалась настоящим «говорящим гербом»[92].
Все вышеупомянутые качества, свойственные в первую очередь «детским» и «молодежным» полоскам, присущи и полоскам на спортивных костюмах: это и сигнальная функция, и коннотации, связанные со здоровьем, игрой и динамичностью, и, наконец, ассоциации с летом и молодостью[93]. Спортсмен, как и ребенок, — существо маргинальное, «зебра», так же как клоун, паяц, актер и все, кто играет на сцене. Подобно им, спортсмен выступает в полосатом костюме на огороженной площадке, подчеркивающей, в некотором смысле, если не изгойство, то по крайней мере его обособленность и необычность его одеяния. Во многих отношениях спортсмен — скоморох нашего времени.
Однако есть у спортивной полоски особая функция — эмблематическая (в одежде детей и комедиантов она почти не встречается). По типу полосок можно определить, за какую команду человек играет, к какому клубу принадлежит эта команда, за какой город, регион, страну он выступает. Дизайнеры спортивных полосок руководствуются теми же принципами, что и создатели гербов и флагов. В любом крупном соревновании, где задействовано много игроков в ярких костюмах (например, футбольный матч или олимпийские соревнования по легкой атлетике), ощутимо присутствует геральдическое измерение, напоминая нам о средневековых турнирах, где щиты и знамена видоизменяются по вполне определенным принципам, тем же, что и фигуры и цвета на майках и шортах атлетов. И здесь мы снова встречаем полоски — горизонтальные, вертикальные, диагональные; цвет же, как правило, соответствует символике клуба или страны. Одежда спортсмена повторяет цвета его флага, так же как экипировка рыцаря — рисунок его герба[94].
Спортивная одежда еще ждет своего историка. Остается только пожелать, чтобы ученые не ограничивались общими работами, но и занялись составлением иллюстрированных каталогов, наподобие справочников по истории военной формы. Было бы интересно выяснить, например, почему в некоторых видах спорта (бейсбол, баскетбол, хоккей) арбитры сохранили полосатый костюм, позволяющий легко отличить их от игроков, а в других, как то футбол или регби, от этой формы в какой- то момент отказались. Хотелось бы также выявить некоторые системные закономерности, узнать, что именно определяет рисунок и цветовую гамму полосок на форме игроков, приняв во внимание, например, их возраст, профессионалы они или любители, выступают ли они в основном составе или в составе запасных. Интересно было бы посмотреть, как эти параметры соотносятся с эмблематикой города, за который выступает команда, как полоски используются болельщиками, поговорить об их истории и значении, сравнить полоски «аристократических» («Клуб де Франс» с его бело-голубой расцветкой) и студенческих (бело-фиолетовые полоски «Пари Универ- сите клуб») клубов, проанализировать символику корпоративных команд. Наука не занималась в этой связи даже таким престижным футбольным клубом, как туринский «Ювентус» с его знаменитыми черно-белыми вертикальными полосками. В сущности, спортивные полоски — все еще «непаханное поле». И это очень обидно, ведь для историка знаков спорт с его сложной, живой символикой — практически идеальный объект изучения.
Полоски — это подозрительно
Люди в полосатой одежде зачастую оказываются странными типами. Полоски сами по себе настолько сильно выделяют их, как зрительно, так и социально, что бывает нелегко понять, какие коннотации они привносят — положительные или отрицательные. На одном полюсе оказываются моряк, купальщик, спортсмен, клоун, ребенок, на другом — безумец, палач, заключенный, преступник. Между ними располагается целая палитра оттенков — персонажей, принадлежащих к нескольким мирам одновременно. Всех их объединяет одно — маргинальное положение в обществе, заинтересованного в динамическом равновесии и потому играющего на этой многозначности, усиливая амбивалентность и взаимопроникновение смыслов (особенно с недавних пор, когда система значений полосок усложнилась).
В период «Бэль Эпок» в среде авангардистов появляются «эпатажные» полоски; они продолжали встречаться и после Первой мировой войны. Речь идет главным образом о кофтах или майках с широкими горизонтальными полосами ярких цветов. Эффект получился интересный — сочетание эпатажа, тревожности и пародии; по сути же эти полоски представляют собой смесь как минимум трех типов, рассмотренных выше: полоски на одежде заключенных, матросов и атлетов.
Такую одежду носили прежде всего мужчины, в частности Ги де Мопассан, когда сплавлялся по Сене, останавливаясь в маленьких городках, чтобы пообщаться с представителями социального дна. Импрессионисты, изображавшие жителей предместий, развлекающихся в кабаре и компании женщин полусвета, часто облачали их в полосатые кофты. Впрочем, поверхности в полоску всегда пользовались популярностью у художников (ранее мы говорили об этом на примере Иеронима Босха и Питера Брейгеля), хотя бы потому, что они привлекают внимание, демонстрируют некое отличие, потому что в полосках есть музыка и движение. Они очень рано появляются в живописи и остаются на всем протяжении ее истории, от каролингских миниатюр до абстрактного искусства наших дней. Некоторые художники пошли еще дальше и стали надевать вещи в полоску и в реальной жизни. Таков случай Пикассо, который никогда не упускал случая появиться в одежде в полоску и заявлял, что, чтобы делать хорошую живопись, нужно «исполосовать себе зад»[95]. Другой пример, более близкий к нам по времени, — Даниель Бурен, французский скульптор, дизайнер и разрушитель традиций. Уже более тридцати лет он использует тему полосок в своем творчестве — как выясняется, они по- прежнему способны вызвать скандал, как будто со времен XIII века ничего не изменилось[96].
Перед тем как перейти к анализу художественной и музыкальной функции полосок, хотелось бы отметить значение «эпатажных» полосок 1900-х годов в современной жизни: они по-прежнему присутствуют в рекламе, комиксах и карикатуре. Так, персонаж в полосатой майке, скорее всего, окажется подозрительным типом — не обязательно опасным преступником, речь может идти и о мальчишках-хулиганах, шпане из предместий и просто сомнительных субъектах. Архетипическим героем такого рода долгое время был Филошар, персонаж комикса «Никелированные ноги»[97]. В 1920-1930-е годы у него появились соперники, мафиози из американских комиксов про гангстеров «Аль Капоне», — их полоски выглядели гораздо более зловещими. Столь же заметные, они были уже не горизонтальными, а вертикальными и располагались не на майке или рубашке, но на костюме. После экранизации этот костюм стал непременным атрибутом представителей воровского мира, сначала в кино, а потом и в других видах визуального искусства. Во Франции и Италии его до сих пор можно увидеть почти ежедневно в газетных шаржах и карикатурах, подчеркивающих сомнительную или откровенно криминальную репутацию того или иного политика. Достаточно изобразить человека в вульгарном костюме в широкую полоску — и народный избранник превращается в страшного мафиози[98].
Итак, пейоративные полоски никуда не исчезли, несмотря на отмену каторги и триумф спорта и пляжного отдыха. Они все еще актуальны для нашего общества, просто их присутствие стало менее явным — вернее, их коннотации стали более узкими по сравнению с «позитивными» полосками. При этом значение полосок претерпело некоторую эволюцию: они больше не являются символом дьявольского мира, как в Средние века, или нарушения социальных норм. Теперь они прежде всего указывают на опасность и являются не столько маркером, сколько сигналом. Особенно активно они используются в знаках дорожного движения: красно-белые полоски поджидают нас повсюду, предупреждая об опасности, призывая к осторожности или запрещая проезд куда-либо. Сбавить скорость, объехать, остановиться, выполнить то или иное указание — таковы прямые и косвенные указания, глядящие на нас с табличек с красно-белой каймой. Само сочетание этих двух цветов, один из которых символизирует запрет, а другой — терпимость, замечательно выражает амбивалентность полоски: она проводник, она же и препятствие; и фильтр, и барьер одновременно. Иногда это означает, что проехать можно, но с соблюдением различных ограничений, в других же случаях необходимо немедленно остановиться — например, перед спуском, пограничным пунктом или постом ДПС. Обо всем этом нас оповещают красно-белые полоски, которые не только хорошо заметны — вероятно, сегодня это наиболее действенное цветовое сочетание, особенно если нужно различить что-то издалека[99], — но и внушают некоторую тревогу. За полосками такого типа всегда скрывается опасность. А где опасность, там и власть — опасность другого рода — в лице жандарма, полицейского, охранника или таможенника. Полоски чреваты появлением людей в форме, а люди в форме грозят наказанием.
Таким образом, красно-белые полосы, которые мы видим на знаках дорожного движения, функционируют как экран. В некотором смысле они представляют собой усеченный образ двери или изгороди, за которую можно попасть только при определенных условиях. Если взять, к примеру, простую горизонтальную линию в красно-белую полоску, расположенную перпендикулярно движению (она может обозначать, в частности, железнодорожный переезд), и поставить на ее место какую-нибудь огромную решетку, раскрашенную в разные цвета, — эффект будет такой же! Тут особенно наглядно проявляется основной принцип действия полосок — метонимия. Полоски — это структура, которая повторяет сама себя до бесконечности; они могут располагаться на огромной или крошечной поверхности, но свойства их от этого не меняются. Часть равнозначна целому, структура главенствует над формой. Отсюда невероятная пластичность полосок — на протяжении веков они оставались маркером, знаком, знаменем, эмблемой и атрибутом на любой поверхности, независимо от изменений техник и общего культурного контекста.
Другую разновидность дорожных полосок представляет собой пешеходный переход, образуемый чередованием белых и черных линий, напоминающих окрас зебры (немцы так и называют его —
Примером «фильтра» могут служить жалюзи и шторы в полоску. Здесь мы снова имеем дело с экраном, который пропускает, защищает, не запрещая полностью, останавливает вредное и проводит полезное. Возможно, эта способность «пропускать сквозь фильтр» — одно из главных достоинств полосок. Мы уже говорили об этом в связи с гигиеной тела: нательная одежда в полоску соприкасается с кожей, сохраняя ее в чистоте, как бы защищая ее. Эту же функцию мы видим и здесь, только в роли тела выступает помещение: ставни, закрывающие оконный проем и состоящие, как правило, из скрепленных между собой вертикальных планок (тех же полосок), охраняют сон жителей дома, защищая их от опасностей, которые могут прийти с улицы, — от шума, холода, ветра, бродяг, нечисти и самого Дьявола. Планки ставень, как и пижамные полосы, обеспечивают спокойный сон. Мотив защиты очень важен — показательно, что в ряде регионов (Савойя, Пьемонт, Тироль), если структура ставней не предполагает такого рода планок, полоски рисуют прямо по дереву[100].
Изобилие полосок может приводить к противоположному результату — они не защищают от опасности, но, напротив, скорее притягивают ее. Альфред Хичкок посвятил этой теме целый фильм, «Spellbound» (в российском прокате — «Завороженный». —
От следа к маркеру
Полоски и музыка — это отдельная большая тема. Еще в Древнем Риме некоторые актеры и музыканты носили одежду в полоску — как и менестрели феодальной эпохи, ангелы с трубами и арфами на готических миниатюрах, и джазмены первой половины XX века[103]. Музыканты всегда находились на обочине общественной жизни, неудивительно, что, как и другие маргиналы, они носили полосатые костюмы. Кроме того, сама игра на музыкальном инструменте подталкивает к выбору такого одеяния. Ведь струны скрипки или арфы, органные трубы, клавиатура пианино — это в некотором роде тоже полоски.
И все же в целом музыка и полоски связаны более тесно, почти на онтологическом уровне. В сущности, полоски — та же
В природе поверхности в полоску встречаются редко. И когда человек сталкивается с ними, они представляются ему чем-то необычным — он или боится их (в Средние века), или любуется (в современной культуре). Возьмем, к примеру, прожилки минералов, овощные волокна, в большей степени — окрас животных, например тигра и зебры, — прежде в них видели свирепых чудовищ, сегодня же считают чуть ли не самыми красивыми из всех земных тварей. То, что раньше внушало страх или отвращение, теперь привлекает и завораживает[105] — потому что это исключение.
На самом деле полоски не являются природным маркером — это маркер культурный, и человек пользуется им, чтобы разметить окружающую среду, поставить свое клеймо на вещах, навязать людям определенные правила. Он начинает с освоения природы: сначала лемех плуга, потом зубцы грабель и дорожная колея и наконец — железнодорожные рельсы, электрические и телеграфные провода, автодороги. Перемещаясь, человек вторгается в пейзаж, оставляя следы в виде полосок. Что касается вещей, то тут полоски оказываются не только маркером, но и способом контроля. Полоски используются как сигнальное средство (например, красно-синие полоски по контуру авиаконвертов): они помогают выделить поверхность, на которую нанесены, противопоставить или, наоборот, связать с другой поверхностью, а значит, классифицировать ее каким-либо образом, держать ее в поле наблюдения, проверять, подчас даже налагать какие-то ограничения. Нанести полосы на товар — значит «погасить» его (как, например, гасят марку или почтовое отправление) — и полоски все чаще выступают в этой роли. Компостеры и буквенно-цифровые коды уходят в прошлое, вместо них сегодня используются черно-белые полоски (например, на входных билетах и чеках). Особенно показательно в этом отношении введение в крупных магазинах штрихкодов: на смену прежним этикеткам с цифрами, указывавшими стоимость вещи, пришли параллельные вертикальные полосы[106].
Что касается полосок, наносимых непосредственно на человеческое тело, то они выполняют те же функции: отмечают, классифицируют, помогают контролировать и устанавливать иерархии; это относится и к соответствующим татуировкам, принятым у некоторых африканских племен, и к тканям в полоску, которые носят аборигены Америки и Океании, и к различным культурным кодам в одежде, геральдике и вексиллологии, о которых мы говорили в связи с европейской культурой. Фактически полоски — это инструмент социальной таксономии. То, что изначально было отпечатком, следом, стало маркером, средством регламентации. Проводить линии и борозды — значит «упорядочивать» (наилучшей иллюстрацией тому служат гребень и грабли), оставлять следы и выстраивать в ряды, подводить под определенные категории, ориентировать, отмечать и упорядочивать — ибо любая организация, как и (вернемся к музыкальной терминологии) любая оркестровка, всегда направлена на созидание. Именно поэтому гребень, грабли и плуг, оставляющие борозды на всем, до чего дотрагиваются, с древнейших времен являются символами богатства и плодородия — как, впрочем, дождь, пальцы и другие символы, связанные с полосками и следом. То, что отмечено полосами, не только маркировано и подведено под определенную классификацию, — это еще и нечто созданное, построенное, как ткань, а также доски[107], заборы, лестницы и полки; в этом же ряду находится письмо, связанное с упорядочивающим знанием, — недаром написанный текст выглядит как ряд полосок.
Теперь становится понятно, почему на протяжении веков в европейском обществе было принято отмечать полосками все, что имело отношение к беспорядку. Полоски «огораживали» беспорядок, защищали от него, помогали очистить и окультурить пространство. Одежда в полоску, которую были обязаны носить сумасшедшие и каторжники, — это решетка, изолирующая от общества, и одновременно опора, поддержка; кажется, что ее прямые линии призваны вернуть человека «на путь истинный». Полоска не равна беспорядку, но она указывает на него, и она же — средство упорядочивания. Полоска — не изъян, но маркер изъяна и попытка восстановления целостности. В средневековом обществе обязанность носить одежду в полоску, как правило, не распространялась на отверженных, которые считались
Иными словами, «человек предполагает, а полоска располагает». Полоски по природе своей не укладываются в культурные коды, создаваемые обществом. Есть в них что-то, что противостоит системности, что несет волнение и смуту, что «создает беспорядок». Полоски и являют, и скрывают, но этим их амбивалентность не ограничивается; они и фигура и фон, конечное и бесконечное, часть и целое, и все это одновременно. А потому поверхность в полоску часто кажется чем-то неконтролируемым, почти неуловимым. Где она начинается? Где заканчивается? Что в ней пустота и что наполненность, где здесь замкнутость, а где — открытое пространство? Что тут разрежено, а что плотно и как различить эти участки?[108] Что считать фоном, а что составляет передний план? Где здесь верх, а где низ? Зебра — это белое животное с черными полосками, как в течение долгого времени утверждали европейцы, или черное животное с белыми полосами, как и по сей день считают африканцы?[109]
Тут мы сталкиваемся прежде всего с проблемой зрительного восприятия[110]. Как объяснить тот факт, что в большинстве культур полоски видны лучше, чем однотонная поверхность, и в то же время создают оптическую иллюзию? Возможно ли, что глаз лучше видит то, что обманывает? Полоски, противопоставляемые однотонной поверхности, воспринимаются как нечто отличное, акцентированное, как некий маркер. Но сами по себе они становятся миражом, смущают взор, заставляют моргать, волноваться, спасаться бегством[111]. Структура стала фигурой, она находится вне правил евклидовой геометрии. Полоски будоражат взор, заставляя нас отводить глаза. Это вспышка, от которой темнеет в глазах, путаются мысли, мутится сознание.
От такого обилия полосок можно и с ума сойти.
Библиография
Эта книга родилась из созерцания картин — средневековых, которые я, будучи историком, вынужден был просматривать почти ежедневно, и картин современной жизни, которые окружают нас всех. Она состоит скорее из впечатлений и вопросов, чем научных экскурсов. История полосок и полосатых тканей фактически представляет собой одну большую лакуну, ни один автор пока не рискнул ею заняться. Так что предлагаемая ниже библиография — всего лишь набросок к этому сюжету, заметки на полях. Она ставит своей целью сориентировать читателя, который захочет побольше узнать о той или иной теме, затронутой на предыдущих страницах.
Bezon (Jean), Dictionnaire général des tissues, Paris, 1859.
Bril (Jacques), Origine et symbolisme des productions textiles, Paris, 1984.
Endreï (Walter), L’Evolution des techniques du filage et du tissage, du Moyen Age à la revolution indistruelle, Paris, 1968.
Francesco (G. de), A propos de l’histoire de la centure murale // Cahiers Ciba, 1. fasc. 4 // Cahiers Ciba, 1, fasc. 4, 1946, p. 106–130.
Grass (Milton M.), History of Hosiery, New York, 1955.
Singer (Charles), A History of Technologies, Oxford, 1954–1958, 5 vol.
Erich (Oswald A.), Die Darstellung des Teufels in der Christlichen Kunst, Berlin, 1931.
Glasenapp (F.),
Hammerstein (Reinhold),
Pastoureau (Michel),
Поделиться книгой: