Арарат

– Так, минуточку! Я никогда не утверждал, что это демон. Я только сказал, что у него рога, как у демона.

Эррик махнул руками.

– Вот и я о том же! – Он снова повернулся к Мериам. Вокруг стали раздаваться голоса – одни в поддержку Эррика, другие – призывающие его сесть. – Доктор Патил знает об этом существе больше всех, но даже он не пытается сравнивать его с человеком. А все почему? А потому, что это не человек!

– О, опять началось! – простонал кто-то из толпы.

Хелен Маршалл велела Эррику сесть и послушать, что скажут другие.

Тут встал со своего стула Кемаль.

– Единственные демоны среди нас – это маленькие страхи, бегающие в головах тех, кто в них верит. Не бывает никаких демонов! И не бывает Зла! Это просто…

– Я тоже никогда в них не верил, – перебил Эррик. – Но теперь чертов демон лежит в семидесяти метрах от нас!

– Нет, это не…

– Нет? – эхом ответил Эррик. – Ты продолжаешь говорить «нет»?

Он повернулся на месте, ища кого-то в толпе, затем увидел Ким Сон и пошел прямо к ней.

Уокер немедленно встал.

– Отвали от нее, парень.

Эррик замешкался. Вокруг шумели люди, споря друг с другом.

– Эй! – крикнула Мериам. – Хватит, черт возьми!

От вырвавшейся наружу ярости крик прозвучал хрипло и жутко. Потрясенные сотрудники взглянули на нее одновременно. Ну наконец-то.

– Эррик, – сказала она в этот раз тихо, но в наступившей тишине голос ее расслышали все. – Сядь. Не вынуждай меня повторять.

Мериам подождала, когда студент вернется за стол, затем, немного успокоившись, поправила стул и тяжело на него опустилась. Уокер, Кемаль и еще несколько человек, вскочивших со своих мест, расселись обратно на стулья. Те, кому стульев не досталось, уже готовы были присесть куда угодно, лишь бы избежать хриплого окрика Мериам.

– Буду с вами честной, – сказала она, и все тут же напряглись.

Обычно люди вспоминают про честность перед тем, как солгать. Но от слов, которые последовали дальше, даже у Мериам заколотилось сердце.

Неприкрытая правда выглядела слишком нарочитой, и, озвучивая ее, Мериам против воли краснела.

– Я не верю ни в дьяволов, ни в ангелов, – сказала она. – Может быть, есть некое великое мудрое существо в космосе – такое, наверное, вполне возможно. Просто потому, что считать, что мы самые умные существа во Вселенной – это слишком самонадеянно. Но демоны, призраки, Божественный Глас, рай и ад? Не сомневаюсь, что все это – полнейшая лажа. Но я хочу признаться и надеюсь, вы меня поймете правильно: я хотела бы, чтобы все это оказалось правдой. Если ковчег реален, если Бог велел какому-то парню по имени Ной построить это старое корыто только потому, что решил затопить весь проклятый мир, то, значит, должен существовать и рай. И смерти, значит, тоже нет, и мы все где-то продолжаем жить, и, возможно, однажды я опять увижу бабушку. Она никогда не отличалась набожностью, но любила меня так, как никто больше.

Несколько людей тут же взглянули на Адама, гадая, как он отнесется к этому заявлению, учитывая, что Мериам согласилась выйти за него замуж. Но в этот момент ей было наплевать на его чувства.

– Вот что мне действительно известно: тело, которое мы нашли, сильно деформировано. Мы даже не можем определить его пол. Поэтому местоимение «оно» к нему вполне подходит. Как только закончится шторм, мы перевезем его в Стамбул. Но до тех пор, если оно заставляет вас нервничать или если ваши религиозные предрассудки настолько велики, что вы на самом деле его боитесь, то я предлагаю просто сконцентрироваться на выполнении своей работы и держаться подальше от огороженной зоны задней части первого этажа. А теперь, если вопрос исчерпан, то я…

Хакан неожиданно хлопнул в ладоши. Громкий звук разлетелся с эхом.

Все головы обернулись на звук. Мериам хотелось убить Хакана. Он хлопнул, чтобы помешать, чтобы привлечь к себе внимание, и сделал это так, словно дал команду собаке «к ноге». А ведь он был официальным бригадиром ее проекта. Он постоянно грубил ей, разговаривал пренебрежительным тоном, умалял ее пол, но никогда еще не шел на конфликт так открыто.

– Ты хочешь что-то сказать, Хакан?

Хакан усмехнулся.

– Ты произнесла «религиозные предрассудки» так, как другие говорят «дерьмо собачье».

– Я не думаю, что…

– Плевать, что ты там думаешь! – перебил Хакан.

Фейиз выругался и пошел по пещере наперерез, как бы пытаясь отделить Мериам от своего дяди. Хакан посмотрел на молодого проводника хмурым взглядом, впрочем, без всякой опаски. В Фейизе он не видел для себя никакой угрозы.

– Может, ты и права, – произнес Хакан. – Может быть, бояться нечего. Но если нет, то ты подвергаешь всех нас опасности, даже не оставляя выбора – хотим мы тут находиться или нет.

Опять возобновились разговоры, полные сомнений и тревог.

«Вот сука», – подумала Мериам.

Его недовольство тем, что приходится подчиняться женщине, зрело неделями и наконец прорвалось.

– Хочешь уйти отсюда? – спросила она, злобно глядя на Хакана. – Ну и вали!

Уже добравшийся до дяди Фейиз попытался схватить его и отодвинуть в сторону. Но Хакан оттолкнул племянника. Фейиз потерял равновесие, взмахнул руками и упал на один из пластиковых столов, расколов его пополам.

Вновь повисло молчание. Что касается Мериам, то она уже сказала все, что хотела сказать.

Она огляделась, удивляясь, почему не вмешивается Адам. Она не нуждалась в том, чтобы ее мужчина заступался за нее или пытался вместо нее говорить, но в данный момент поддержка бы не помешала.

Затем она заметила его – стоявшего слева в отдалении, почти у самого выхода из пещеры с камерой в руках, на которую он снимал происходящее. Справа же, почти сразу за спиной Хакана, она увидела Каллиопу, также снимавшую все: вероломство и насилие, презрение к полу Мериам и ее лидерским качествам, невежество и страх. Если это вставить в документальный фильм, то зрители увидят в Мериам дуру с плохим характером, которая абсолютно не умеет руководить.

Адам, ты что, черт побери, задумал?

Мериам взглянула в сторону жениха, но на нее смотрел лишь бездушный глаз объектива.

Спустя несколько часов после наступления темноты Ким тихонько пробиралась по холодному пространству верхнего уровня ковчега. Благодаря куртке и теплому белью из толстой ткани она рассчитывала на то, что не замерзнет, но все равно – не могла себе даже представить, насколько здесь окажется холодно. Ким старалась идти тихо, поскольку не хотела беспокоить никого из тех, кто обрел здесь временное пристанище. Ей казалось, что единственные, кто сейчас бодрствует, – это она и сам ковчег.

Впрочем, она понимала, что кто-нибудь да не спит. Кто-то работал допоздна, стоял на вахте или, как она сама, был не в состоянии заснуть после событий дня, даже несмотря на усталость.

Несмотря на безумие.

Ее зубы выбивали легкую дробь, и она вновь отпила чай из пластиковой кружки, которую ей выдали в кухонной зоне. Курдский повар – какой-то дальний родственник бригадира Хакана – сжалился над ней. «Слишком поздно для кофе», – с трудом ответил он по-английски, но воду тем не менее вскипятил. Ким была ему (до сих пор была!) очень благодарна… Чай имел землистый привкус и был перенасыщен ароматами трав, но он отогрел ее немного, а сегодня ночью даже «немного» будет иметь большое значение.

Дорога к тому, что они называли своим жилищем, несмотря на освещение и генераторы, изобиловала длинными участками, погруженными в глубокую тьму. Проходить их было неуютно. Тени словно становились гуще, когда она к ним приближалась, и смыкались позади – после того, как она оставляла их за спиной. Тени заставляли вспомнить о пленочном ограждении на нижнем уровне, о черном саркофаге, стоявшем там, и его иссохшем содержимом. Ей не хотелось думать о кадавре, но мысли возвращались к нему снова и снова, пока она не почувствовала, что сознание ускользает от нее, а сердце начинает истерически биться в груди. Периферийным зрением – на границе осознания – она увидела черные и красные лужи, которые стали разрастаться и слипаться между собой. Ей показалось, что она тонет в этих тенях, полных скользких сущностей, которые стали тянуться к ней, и если им удастся к ней прикоснуться…

Раздались какие-то крики. Не выдержав, она побежала.

«Что я здесь делаю?» – уже не в первый раз возник вопрос в ее голове.

Ветер скользил по полу и закручивался в ленивый смерч, подметавший мелкую пыль и уносивший ее прочь. Проходя быстрым шагом мимо загона, который делили между собой Уокер и отец Корнелиус, Ким увидела Уокера, стоявшего снаружи палатки и с пыхтением запивавшего таблетки из многоразовой бутылки для воды. Заметив ее, он посмотрел таким виноватым взглядом, словно его застали за чем-то предосудительным.

– Головная боль? – спросила она.

– Слишком тяжелый день, – сказал он, уйдя от прямого ответа.

В его словах подразумевалась благодарность за то, что она проявила к нему внимание, но для Ким это было равнозначно признанию, что таблетки вовсе не имеют отношения к головной боли.

Конечно, она удивилась, но ей совсем не хотелось продолжать расспросы. Если бы работе Уокера мешали препараты, принимаемые по рецепту или как-то иначе, то ей, безусловно, пришлось бы обратить на это внимание. Если подобного не случится, то она даже не станет поднимать этот вопрос вновь.

Но сейчас Уокер вел себя так, словно был на грани. Он стал слегка дерганым, и теперь, разглядев то, что невозможно было не увидеть, она почувствовала укол сомнений. Ее пригласили только наблюдать, предмет исследований Уокера ее не касался. Тем не менее она засомневалась в нем.

Точно так же, как уже сомневалась в себе.

И по-другому здесь было невозможно.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, когда молчание стало совсем тягостным.

– Не могу уснуть, – ответила она и показала ему свою «походную» кружку. – Повар сварил для меня какой-то особый курдский чай.

Уокер наклонил голову и улыбнулся – словно наперекор самому себе. Как будто час был настолько поздний, а ночь настолько холодная, что уже стало не до напряжения, возникшего между ними.

– А вы знаете, что в чае есть кофеин? Если у вас возникли проблемы со сном…

– Чай меня успокаивает, – перебила Ким. – К тому же хотелось немного согреться.

– Очень хорошо вас понимаю.

Они стояли еще несколько секунд молча, пока не вернулась неловкость, затем она улыбнулась и пожелала ему доброй ночи.

– Спите спокойно, – сказал ей Уокер, совершенно не выказывая желания вернуться в свою палатку.

Зато Ким ушла в свою, села на лежащий на полу рюкзак и стала прислушиваться к вою ветра, проносящегося через древнее сооружение. Казалось, будто сам ковчег погрузился в сон и дышал во сне, вдыхая и выдыхая воздух огромными легкими. Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Она отпила чаю.

В своем воображении она вновь увидела лицо кадавра, услышала эхо своих безумных криков и поняла, что ни за что не сможет сегодня заснуть.

Она никогда в жизни не чувствовала себя так далеко от дома.

Аржен стоял на вахте во вторую ночную смену – с двух часов до рассвета. В свои двадцать лет Аржен очень любил спать, поэтому всякий раз, когда наступала его очередь дежурить, он проводил эти темные холодные часы, негодуя на дядю Хакана. С тех пор как сошел оползень, жизнь на горе значительно изменилась, и самое заветное желание Аржена состояло в том, чтобы все стало так, как прежде. Но, находясь в нескольких метрах от продуваемого ветром края пещеры, от коварного, слегка припорошенного снегом камнепада и бушующей вокруг ненастной ночи, он понимал, что прошлого не вернуть. А ведь в те времена, когда он жил той еще жизнью – разбивая лагерь, разбирая лагерь, обучая туристов элементарным альпинистским навыкам и помогая иностранцам за несколько часов до рассвета подняться на вершину Арарата, – он мечтал совсем о другом.

Теперь он проклинал себя за те глупые мечты.

После лавины были похороны. В основном кузенов. А потом дядя Хакан и его двоюродный брат Барис начали борьбу за контроль над бизнесом. Много лет члены их обширной семьи водили туристов на гору, и теперь бразды правления должны были перейти к новому поколению. Поскольку дядя Хакан оказался в числе первооткрывателей ковчега и теперь имел возможность нанимать прочих членов семьи в качестве рабочей силы на проект, то его позиция в качестве главы семьи и руководителя бизнеса значительно усилилась. Казалось бы, благодаря родственным связям Аржен должен был пользоваться особыми правами, но с каждым днем его обида на дядю только росла. Он понимал, что не очень хорошее к нему отношение было вызвано отчасти его же ленью, но склонность к праздности не мешала ему иметь собственное мнение о дяде Хакане. Дядя всегда был высокомерным и жестким человеком, иногда даже жестоким, и стремительное возвышение лишь усугубило эти черты характера. Но, к счастью, у Аржена был Фейиз. Их матери были родными сестрами, и Аржен всегда восхищался старшим двоюродным братом. Фейиз же относился к нему покровительственно. Смотрел сквозь пальцы на его лень. Защищал перед Хаканом, если видел, что Аржен старается.

Но теперь что-то изменилось.

С самого начала работы в «Проекте Ковчег Карги – Холцера» Аржен наблюдал, как Фейиз «бодается» с дядей Хаканом по поводу того, что тот отвратительно обращается с рабочими и постоянно нашептывает им гнусности о Мериам и Адаме. Его презрение к ним постепенно заражало других. Аржен видел это и совершенно не удивлялся. Дядя задавал тон для остальных членов семьи, работавших под его началом. Они выполняли все физические работы, которые требовал от них проект, обеспечивали доставку нужных материалов к ковчегу или из него, но не испытывали ни малейшего уважения к своим работодателям. И дядя Хакан этому никак не препятствовал.

Только Фейиз и Аржен вели себя по-другому. Но после сегодняшнего вечера даже Аржен стал смотреть на Мериам и Адама немного иначе. Ему показалось, что Мериам уже дошла до края и в любой момент может окончательно сорваться. Напряжение между рабочими, студентами и профессорами достигло апогея и висело теперь в пещере подобно густому тяжелому туману. Все это натворил ящик. И мертвое рогатое существо, лежавшее в нем. Почему они не учли всех последствий, которые вызовут слухи? Почему недооценили ущерб, который нанесет страх, распространившийся на весь проект? Даже Аржен это отлично понимал, хотя не имел образования и никогда не отъезжал от дома дальше чем на тридцать километров. А Мериам просто обязана была это предвидеть.

Сегодня вечером она попыталась, наконец, привести команду в чувство, и Аржен увидел, что многих ее слова убедили. Но страх остался, и дядя Хакан ничем не помог. В глазах Фейиза тогда мелькнула очень большая тревога, но Аржену не хотелось ни во что вмешиваться. Сегодня он впервые не возражал, когда дядя велел ему стоять на вахте вторую ночную смену. И чем больше он об этом думал, тем больше хотел, чтобы дядя разрешил ему дежурить каждую ночь – и даже сделать эту вахту своей основной обязанностью. Тогда бы он спал бо́льшую часть дня и бодрствовал, когда все остальные спят.

«Как мирно», – думал он, глядя на легкий блестящий снег, кружившийся на фоне темной глубокой ночи.

В этот час казалось, что рассвет никогда не наступит. Ему даже нравилось об этом думать – о том, что никто никогда не проснется. С шеи и плеч спало напряжение. Теперь он мог спокойно мечтать о том, что приготовит мать, когда он спустится с горы, или как улыбнется его троюродная сестра Навбахар, когда скажет, что не ждала уже, что отсюда кто-нибудь вернется.

– Словно музыка, – прошепал он вдруг, имея в виду шум горного ветра, и ничего больше.

И тут же упрекнул себя за причудливые мысли, в которых никому никогда не признавался. В этих мыслях было что-то глупо-поэтическое, но улыбка Навбахар его и вправду заставляла вспоминать о музыке. Или о тех чувствах, которые он испытывал, когда слушал музыку.

Аржен вздохнул и отвернулся от края. Дежурные обязаны были ходить вдоль входа в пещеру туда-сюда, и не потому, что Хакан в самом деле боялся, что какой-нибудь журналист или религиозный фанатик заберется на гору посреди ночи (хотя террористическая угроза, безусловно, существовала). Нет, дежурства были назначены в основом для того, чтобы Мериам, Адам и археологи не беспокоились во время отдыха за сохранность пыльных костей, культурных артефактов и образцов. Аржен предполагал, что существует вероятность того, что кто-нибудь из членов команды начнет заниматься вредительством из религиозных соображений, страха или за деньги. Или просто наделает нелегальных фотографий или видео и попытается их продать. Но за десять ночных вахт, которые он уже успел отстоять, Аржен не слышал ничего, кроме бормотания и вскриков терзаемых кошмарами людей, или вздохи и стоны тех, кто нашел тепло и уют в объятиях друг друга. В основном никто не вставал и не ходил по ночам – за исключением больных или тех, кто пытался отвлечься от плохих снов. Иногда кто-то курил, нарушая запрет Мериам, но Аржен считал, что курение у выхода из пещеры ничем не может угрожать старым бревнам, находившимся внутри. Окурки в этом случае выкидывались далеко за край и мгновенно гасли в снегу.

Ветер резко усилился и толкнул его с воем – так сильно, что ему даже пришлось отступить на шаг. Аржен удивленно моргнул, сердце его забилось. Он отошел от края на несколько шагов – в такую ненастную погоду рисковать будет только дурак. Стало холодно до дрожи. Аржен поправил горловину куртки, прикрывавшую нижнюю часть лица. Проживая у Арарата с рождения, он давно привык к суровому холоду, который приносил сюда зимний ветер, знал, как от него спасаться и какие меры предосторожности следует предпринимать, чтобы не околеть. Но никакие усилия не могли помешать холодному воздуху добраться до костей, когда приходилось долго стоять на морозе.

Сейчас бы кофе. Нечто горячее, что можно было бы подержать в руках. Или согреться им изнутри. Да, кружка кофе бы не помешала. Или Навбахар. Мысль о ней заставила его улыбнуться, хотя и не без некоторого чувства вины.

А потом бы еще сигарету. Он вспомнил, как заставал здесь по ночам доктора Дайера или мистера Авчи за курением, и немедленно захотел ощутить теплый ароматный дым в легких. Понятно, что из-за пары-другой затяжек в морозную ночь он вряд ли заболеет раком.

Еще один порыв ветра. Он нахмурился, но затем улыбнулся в воротник. Действительно ли он уловил запах сигаретного дыма в воздухе или из-за сильного желания ему это почудилось? Аржен посмотрел вверх, размышляя, может ли найтись здесь такой смельчак, который будет курить прямо на втором уровне, наплевав на прямой запрет Мериам?

Но затем он услышал слабый вскрик в темноте, откуда-то слева. Ветер набросился на него, как бы пытаясь оттолкнуть, но Аржен стоял неподвижно, вслушиваясь и вглядываясь в дальний край выхода из пещеры. Не послышался ли ему второй звук, похожий на ворчание? И шарканье шагов по камням, скрытым под слоем свежевыпавшего снега?

Горло Аржена пересохло. Он хотел закричать, но сдержал себя. В конце концов, смысл вахты состоит в том, чтобы смотреть и слушать. Просто кто-то вышел покурить и споткнулся – вот и все. Аржен по-прежнему чувствовал запах дыма. И все еще хотел курить.

Он медленно пошел в направлении звуков, борясь с ветром, толкавшим его назад. Ледяной холод терзал его, но он выпрямил спину, не желая выглядеть жалким. Мысли Аржена часто были полны молчаливых жалоб, но в душе он чувствовал себя сильным. Его семья придает ему сил. Это то, что у него никто не отнимет. Если Аржен не сможет противостоять холодным ветрам, обдувающим поверхность горы Арарат, то ему не стоило рождаться.

Ветер поднял снежную пыль, и ему пришлось стянуть очки вниз, чтобы разглядеть то, что смутно виднелось впереди.

Там.

В десяти метрах дальше по уступу, свесившись через край, лежало нечто напоминавшее человеческое тело. С правой стороны чернел темный зев пещеры, полный загадочных теней, пока большинство людей в ней спало, а с левой – царила ночь и вызревала в темноте буря. Он снова почувствовал запах сигаретного дымы и подумал, не упал ли окурок на снег.

Лежавший на земле человек вдруг застонал.

Аржен выругался и подошел к нему. Опасаясь ветра и покатого уступа, он встал на колени и потащил человека к себе – подальше от опасного края. Даже в темноте была хорошо заметна черная лужа крови, растекавшаяся по снегу. Аржен перевернул тело и попытался разглядеть лицо, развернув голову человека под слабый свет фонаря, пробивавшийся изнутри пещеры. Он не утруждал себя тем, чтобы запоминать лица студентов, работавших над «Проектом Ковчег». Если бы не спор за ужином, то Аржен не узнал бы и Кемаля, который, без сомнения, лежал сейчас перед ним.

– Эй, – позвал он тихо. – С тобой все в порядке?

Дурацкий вопрос. Ответ был понятен и так, но что именно здесь произошло? Кемаль споткнулся и ударился головой или с ним случился какой-то припадок? Может, он болен? Студент-археолог повернул голову в сторону и застонал от боли и смятения. Его губы шевелились, но не могли произнести ни единого слова, глаза пристально смотрели в темноту и на кружившийся снег. Они были расфокусированы, но полны первобытного страха, от которого Аржену стало не по себе. Он почувствовал такой холод, какого не смогла бы принести даже самая сильная буря.

Он еще раз посмотрел на черную лужу крови на снегу и затаил дыхание. А вдруг Кемаль вообще не падал?