Кавалеры Виртути

— Не нравится мне это, ребята. Может, они собираются повторить Клайпеду?

Ефрейтор Покшивка оттянул затвор винтовки до половины и, увидев блеснувший патрон, спокойно заметил:

— С нами у них так легко не получится. Мы уж тут за себя постоим.

— А что ты собираешься сделать немцам этим своим пугачом? — спросил Рыгельский, резко поворачиваясь к Покшивке. — Ты имеешь представление о военном корабле? Другое дело, если бы сюда подошли наши «Орел» или «Сокол». Эти бы из них живо все потроха вытряхнули… А что такое для линкора или даже для торпедного катера ты со своей игрушкой? — Мат оглядел позицию и заметил поднимающихся по ступенькам подофицеров Грабовского и Беняша. — Скажи ему, Генек, какие пушки стоят на линкоре. Дадут раз — и всем нам крышка.

— Это если попадут, — не сдавался Покшивка.

Разреши представить тебе, дорогой читатель, капрала Эугениуша Грабовского и плютонового Юзефа Беняша. Поднимаясь на бетонную платформу старой артиллерийской позиции, которую занял небольшой отряд мата Рыгельского, они были спиной к солнцу. Теперь, когда оба дошли до парапета, их можно хорошо разглядеть. Грабовский и Беняш примерно ровесники, однако плютоновый кажется очень молодым, почти мальчишкой; капрал же выглядит рядом с ним значительно старше. Это впечатление усугубляется еще и тем, что Беняш по натуре человек очень живой и веселый, тогда как Грабовский спокоен и уравновешен в каждом своем шаге. Даже движения его выглядят неторопливыми, как бы точно отмеренными.

Глядя в бинокль на приближающиеся немецкие корабли, капрал нахмурился и помрачнел. Ему были видны бронированные казематы, ощерившиеся толстыми стволами тяжелых орудий, артиллерийские башни на палубе линкора, его мощный компактный корпус. Глядя на все это, Грабовский тут же вспомнил свою пушчонку, стоящую в гараже, и весьма трезво оценил исход поединка. Поэтому он глубоко вздохнул и бессильно опустил руки. На Вестерплятте он приехал только в конце июля. Когда капитан Домбровский объявил, что капрал назначается командиром орудийного расчета, Эугениуш был приятно удивлен. Однако, едва он оглядел старую, только чуть модернизированную семидесятипятку, радость его померкла… На такой площадке он предпочел бы иметь гаубицу, а не пушку, стреляющую чуть ли не прямой наводкой. И все же рьяно принялся за работу. С присущей ему обстоятельностью Грабовский подготовил огневую позицию, составил карточку ведения огня, даже обрезал кроны деревьев на основных направлениях. Все это он проделывал, конечно, по ночам, поскольку территория Интендантства находилась под постоянным наблюдением, и капитан Домбровский предупредил об осторожности.

Каждый вечер капрал выходил на работу со своими людьми и возвращался в казармы перед рассветом. Добравшись потом до постели, он долго не мог заснуть, несмотря на усталость. Капрала одолевали сомнения, имеют ли хоть какой-нибудь смысл его теоретические расчеты? В торуньской артиллерийской школе, которую он окончил с отличием, на учениях или на маневрах он всегда мог внести необходимую корректировку, если в стрельбе наблюдались неточности. Здесь же стрелять нельзя, потому и проверить ничего невозможно. Если он в чем-то ошибся, то это подведет его в решающий момент. А как избежать ошибки?

В противоположность капралу Грабовскому плютоновый Юзеф Беняш по натуре был не склонен к сомнениям. Как и капрал, он производил все свои расчеты только на бумаге, однако был уверен, что все сделал правильно и об ошибке не может быть речи. Молодой командир минометного взвода был полон задора и веры в собственные силы. Блестяще окончив школу подофицеров, он остался при ней в качестве инструктора, специалиста по минометам. Оружие свое знал досконально и на стрелковых соревнованиях в дивизии занял первое место: все мины легли точно в цель. В Интендантстве, куда он приехал из 3-го пехотного полка, расквартированного в Ярославе, плютоновый сразу занялся определением возможностей обзора местности на главных направлениях стрельбы, подсчетом расстояний и углов переноса огня. Иногда ему приходилось затрачивать по нескольку дней на выбор огневой позиции, поскольку он не мог вести пробных выстрелов, а покрытая лесом и постройками территория Вестерплятте создавала много трудностей.

Позиции для своих минометов Беняш выбрал во дворе казарм, подле ворот, в том месте, где два крыла здания создавали излом, заслоняющий мертвую зону и представляющий собой отличное прикрытие на случай неприятельского огня. О выполнении всех работ Беняш доложил майору еще в начале августа и теперь иногда нес службу дежурного подофицера Интендантства или назначался в патрули, неустанно обходившие территорию. Такая деятельность больше подходила ему по характеру, потому что плютоновый любил движение, даже если оно ограничивалось обходом огневых позиций и постов. Он бывал доволен, если происходило что-нибудь непредвиденное, потому что человеку с таким живым характером не по нутру монотонная служба.

Появление в водах залива немецкого линкора в сопровождении четырех торпедных катеров могло принести любые неожиданности. Беняш даже втайне надеялся, что ему наконец удастся опробовать свои минометы. Он считал, что в Гданьске давно пора навести порядок. Поэтому, увидев торпедные катера, которые сопровождали «Шлезвиг-Гольштейн» и появление которых явилось для всех полнейшей неожиданностью, Беняш заявил, что, по его мнению, не следует спускать немцам такую провокацию.

— Вот увидите, из Гдыни сейчас же выйдут наши корабли, — сказал плютоновый Беняш.

Рыгельский только пожал плечами, его раздражала несерьезная болтовня.

— И какие корабли должны, по-твоему, выйти? — спросил он со злостью. — Тральщики, что ли?

— Пусть пошлют «Вихрь».

— Человече! — Рыгельский обеими руками обхватил голову. — Ну как тебе объяснить, что перед тобой линкор, понимаешь, линкор! Да к тому же с торпедными катерами! Они потопили бы «Вихрь» в пять минут.

— Тогда пускай пошлют подводные лодки. — Беняш тоже обозлился. — Я сам слышал, как ты говорил, что «Орел» выпустил бы из линкора потроха.

— В открытом море — это точно. Только не здесь. Залив слишком мелок для подводных лодок.

— Тогда что же? Выходит, мы ничего не можем им сделать? Они себе поплывут в Гданьск, а наши в Гдыне будут держать руки в карманах и любоваться?

— Ну что ты ко мне пристал? — выкрикнул Рыгельский. — Спроси у самого Унруга, может, тебе он что скажет.

— Наши в Хеле могут открыть огонь, — вмешался Грабовский. — Немцы еще не вышли из предела досягаемости польских орудий.

Эскадра спокойно двигалась дальше, и все машинально повернулись в сторону Хеля, где стояли батареи тяжелой артиллерии береговой обороны. Те, кто наблюдал эту сцену, ничего не имели бы против, заговори в тот миг батареи Хеля и пусти они на дно немецкие корабли. Но это была напрасная надежда. Торпедные катера внезапно сделали разворот на сто восемьдесят градусов, оторвались от линкора и двинулись на восток, а навстречу линкору из порта вышли два буксира, украшенные флагами расцвечивания.

— А все же не хватило у немцев смелости, — с удовлетворением констатировал Грабовский, следя за удаляющимися катерами.

Минут через пятнадцать можно было уже хорошо рассмотреть вооружение линкора: две бронированные башни с двумя торчащими из каждой стволами, пять орудий меньшего калибра на одном борту, а всего девять орудий для одного залпа.

Тяжело вздохнув, Грабовский вполголоса сказал стоявшему рядом Рыгельскому:

— Если что случится, будет нам, Бернард, совсем невесело. У него, у гада, столько пушек, что если он нам влепит, то из нас только перья посыплются.

— Но ведь на корабле нет боеприпасов.

— И ты веришь этому?

Грабовский и Рыгельский растерянно посмотрели друг на друга. Потом Рыгельский неуверенно проговорил:

— Я, парень, и сам уже не знаю, чему верить. Кажется, министр Ходацкий будет сегодня с визитом на линкоре. Но только тут вот, внутри, — он прикоснулся пальцем к левой стороне груди, — сердце подсказывает мне, что в любой день могут начаться большие события.

«Шлезвиг-Гольштейн» уже входил в порт: его могучий серый корпус, ведомый двумя украшенными флагами буксирами, скрылся за каменной стеной волнореза, и гарнизон поста «Форт» видел теперь только наблюдательные башни и трубы. Немецкий линкор во всей своей красе предстал перед глазами солдат, размещавшихся вдоль берега портового канала: на посту «Пристань», второй вартовне и на посту «Паром».

Пост «Паром», замаскированный густой листвой, упрятанный среди молодых елей, был расположен за зеленым валом и защищен проволочными заграждениями и завалами из толстых пней и бревен, которые по ночам устанавливались солдатами под наблюдением хорунжего Грычмана.

При приближении «Шлезвиг-Гольштейна» Грычман поднялся на мостик наблюдательного пункта и стал рядом с поручником Пайонком, который, хотя и чувствовал сильное недомогание, все же не ушел с поста после объявления тревоги. Да, собственно, все, кому положено, находятся на своих местах. На левом фланге — плютоновый Баран со станковым пулеметом, дальше — ефрейтор Доминяк с ручным пулеметом, капралы Вуйтович, Здеб и рядовой Грудзень. На правом фланге, над самым каналом, расположились капрал Ян Ковальчик, ефрейтор Стефан Цивиль и рядовой Бронислав Усс. Этим троим лучше всего был виден приближавшийся корабль, который, медленно продвигаясь вдоль берега, прошел мимо их позиции и исчез за излучиной Пяти Гудков, в глубине порта, откуда послышались крики приветствовавшей его толпы.

Запомни, читатель, этих трех парней. Запомни их, напряженно стоящих в мягкой тени зеленой листвы, сквозь которую пробиваются блики солнечного света, вспыхивающие то на поверхности касок, то на зеленом сукне мундиров, то на руках, крепко сжимающих оружие. Все трое молоды, но серьезны и очень собранны. Все трое наверняка думают об одном: о грозном немецком линкоре, который только что прошел мимо их позиции и с которым, возможно, им предстоит сражаться, если линкор не уйдет, как им было сказано, через несколько дней. Я полагаю, все трое хотели, чтобы корабль ушел, потому что просто не представляли себе единоборства с этим стальным гигантом. А больше всех об этом мечтал Стефан Цивиль. В атмосфере всеобщего возбуждения именно он был тем человеком, кто сильнее других тосковал по покою и тишине, мечтал, чтобы все вернулось на свое место, чтобы он мог снова каждое воскресенье ездить в Бжезьно, на Викториаштрассе, где ждала его Уршула, дочь рыбака, который часто привозил свой улов в Интендантство… Стефан затеял когда-то разговор с рыбаком, принял его приглашение, увидел девушку и навек потерял покой. Через два месяца он сделал предложение и, чокаясь с будущим тестем, строил радужные планы на будущее. После окончания службы Цивиль решил навсегда остаться в Гданьске и рыбачить вместе с тестем. Он уже постоянно ввертывал в разговоре кашубские словечки, с интересом осматривал сети, регулярно ходил на воскресные обеды, а иногда брал с собой Ковальчика и Усса. После того как начались затруднения с увольнениями, а потом их вообще отменили, Цивиль мог только поглядывать через канал в сторону Бжезьно или прислушиваться, как на кольце поворачивают трамваи, идущие в тот район.

Что касается товарищей Цивиля, то они наверняка думали о своих близких, с которыми неизвестно когда им приведется увидеться. А Ян Ковальчик, с детства запомнивший большой пожар, который уничтожил половину домов в их деревне, видел перед собой яркое пламя, дым, клубящийся над крышами, и мечущийся среди домов скот. Именно эта тяжелая картина припомнилась ему сейчас и назойливо стояла перед глазами. Катастрофа… Часто случалось Ковальчику слышать, что, если что-то начнется в Гданьске, обязательно разразится война. А все, что происходило в Гданьске, указывало на то, что непредвиденные события могут начаться здесь в любой момент.

Из глубины порта доносились смягченные расстоянием, но вполне явственные приветственные крики, звуки исполняемых оркестрами маршей и сухой треск ракет, которые взвивались в небо снопами искрящихся звездочек.

Майор Сухарский долго присматривался к этим причудливым огонькам, стоя у распахнутого окна своего кабинета. Напряжение утренних часов постепенно проходило. Он отозвал гарнизон постов с боевых позиций и оставил на них только часть людей. Было похоже, что немецкий корабль и в самом деле ни капельки не интересуется Интендантством, пришел сюда только затем, чтобы удостоить своим присутствием праздник цветов…

Устав лежать на ковре, крупный пятнистый дог майора Эрос лениво приплелся к окну и положил на подоконник свою тяжелую голову. Сухарский погладил собаку. Внезапно в глубине кабинета зазвонил телефон. Майор быстро подошел к письменному столу. Он сразу узнал густой бас полковника Собоциньского, интересовавшегося новостями. Сухарский сказал, что до звонка как раз прислушивался к тому, что происходит в порту.

— Вот видишь, — в тоне Собоциньского явно слышались нотки удовлетворения, — все идет так, как я говорил. «Шлезвиг» прибыл с самым обычным визитом. Немцы поорут немного, и на этом все кончится. Точно такая же история была, когда Гданьск посещал крейсер «Лейпциг».

— Хочу, чтобы ты оказался прав, — сдержанно ответил Сухарский, раздосадованный беззаботностью полковника. — Однако тогда положение было несколько иным.

— Ты, конечно, прав. Но не следует сгущать краски. Что было, когда он проходил мимо вас?

— А что могло быть? Ведь ты, надеюсь, не думаешь, что мы махали платочками. Или, может, тебе хотелось бы, чтобы мы произвели салют? Тогда надо было сказать заранее.

— Мне, Генрик, сейчас не до шуток, и я не зря звоню тебе. — Голос полковника утратил теплоту. — Вы обязаны проявлять максимум осторожности.

— Знаю. Мы проявляем максимум бдительности.

— Ты не понял меня, Генрик. Я совсем не об этом. Вы должны следить за тем, чтобы не возникло провокации.

Сухарский пожал плечами.

— А каким образом я могу этому помешать? — с раздражением спросил он. — Если они начнут, я ведь не буду стоять как овечка.

— Я совсем не об этом. Выслушай меня внимательно, Генрик. Речь идет о том, чтобы не было никаких провокаций с нашей стороны.

Полковник произносил каждое слово четко и громко, и тем не менее Сухарскому показалось, что он ослышался.

— С чьей стороны? С нашей? Да ты что, Вицек, издеваешься надо мной, что ли? Чего ты, собственно, добиваешься?

— Я добиваюсь того, чтобы ты был чертовски осторожен, — строго произнес Собоциньский. — Даже случайный выстрел твоего солдата может быть сочтен за провокацию.

И полковник и майор были раздражены до крайности, но Сухарский чуть было не рассмеялся в тот момент. Ему вдруг пришло в голову, что Собоциньский крепко заложил за воротник во время обеда. Однако, когда голос в телефонной трубке спросил, почему он молчит, раздражение снова охватило майора.

— У меня здесь, Вицек, воинская часть, а не тир в парке, — сухо напомнил он полковнику. — Здесь, на Вестерплятте, никто нечаянно не стреляет. Не мог бы ты объяснить мне…

— Могу, — оборвал Собоциньский. — Варшава опасается инцидента. Французы предупредили нас, что…

— …что им трудно было бы выступить на помощь польским провокаторам из Гданьска, — закончил за него майор. — Мне кажется, что наши союзники ищут лазейки. Это было бы им очень удобно.

Наступила пауза.

— Я хочу, чтобы ты правильно понял меня, Генрик, — снова начал полковник уже спокойным тоном. — Немцы очень напирают на то, что «Шлезвиг» прибыл к нам с обычным визитом, и весь мир именно так смотрит на это.

— А ты?

— Я могу пока сказать только одно: они ведут себя вполне прилично и соблюдают все правила. Командир линкора был у министра Ходацкого и пригласил его на свой корабль. Четверть часа назад комиссар вернулся с банкета. Он-то и попросил, чтобы я поговорил с тобой о мерах предосторожности. Комиссар рассказывал, что действительно не видел на «Шлезвиге» никаких боеприпасов.

— Но ведь он заглядывал далеко не всюду.

— Конечно. Однако не будем спорить, Генрик. Дело обстоит просто. Мы не можем допустить, чтобы возник инцидент. Придется оттянуть посты в глубь территории. Ты понял меня?

— Нет, не понял. Но приказ выполню.

— И выполни его точно, — продолжал настаивать полковник. — Командир корабля информировал министра Ходацкого, что сегодня пополудни линкор отбуксируют в портовый канал и он будет стоять напротив вас.

Сухарский обернулся к окну. Ему хорошо были видны красные дома на противоположном берегу канала, склады, хранилища. Через два-три часа, а может быть даже раньше, с этого самого места он будет видеть башни германского линкора, стоящего в ста метрах от Вестерплятте. Всего сто метров…

— Генрик, ты слышишь меня? — спросил обеспокоенный молчанием Сухарского полковник. — Генрик!

— Слышу, — с трудом ответил Сухарский. — Почему министр согласился на это? Неужели он не понимает…

— Он прекрасно все понимает, — прервал майора Собоциньский, явно не желая, чтобы он закончил свою мысль. — Только, пожалуй, будет лучше, если корабль передвинется ближе к выходу из порта.

— А знает ли пан министр, когда отплывает «Шлезвиг»?

— Точно не знает. Однако его заверили, что визит продлится всего два-три дня.

— Два-три дня, — неуверенно повторил майор, потом быстро спросил: — А ты, Вицек, не смог бы выкроить время и заскочить к нам?

— Конечно, заскочу, — поспешил заверить его полковник. — Как только выпадет свободная минута, сразу приеду к вам. А пока — всего хорошего.

— Всего, — ответил Сухарский, медленно опустив трубку на рычаг.

Закончив разговор, он снова услышал доносившиеся из порта крики и барабанный бой. Первым делом майор старательно затворил окно и только потом вытащил из письменного стола записную книжку.

5

На совещание, которое созвал капитан Домбровский, собрались все командиры постов и вартовен. Уже больше пятнадцати минут ждали они капитана на веранде старых казарм, но пунктуальный обычно заместитель коменданта все не появлялся. Командиры курили и разговаривали, собравшись группками между столами. Все они были в новом обмундировании, которое два дня назад им выдали со склада в соответствии с приказом о мобилизации, зачитанным майором Сухарским после получения шифровки из Гдыни. На Вестерплятте этот приказ никого не застал врасплох. И в Интендантстве тоже ничего не изменилось, если не считать, что десятка полтора вольнонаемных работников были одеты теперь по-военному и получили оружие, противогазы, каски, а также снаряжение, до опознавательных знаков включительно, которые были давно уже заготовлены и хранились в ящике у каптенармуса.

— Идет! — раздался предупредительный окрик капрала Горыля, ловко погасившего папиросу в пепельнице. Все, кто курил, сделали то же самое и быстро стали полукругом посреди веранды.

Капитан Домбровский быстрым пружинистым шагом поднялся по ступенькам и, остановившись перед ожидавшими его подофицерами, коротко бросил:

— Мобилизация отменена.

До сих пор события развивались в соответствии с определенной логикой. Сгущавшиеся тучи на политическом горизонте, участившиеся немецкие провокации в Гданьске, непрерывно возраставшее количество немецких отрядов, упрямо называемых полицейскими резервами, и, наконец, визит линкора, который, видимо, не торопился уходить, а только передвинулся в глубь канала и стал у старой крепости Вислоуйсьце, — все эти факты заставили гарнизон Вестерплятте старательно готовиться к обороне и регулярно пополнять личный состав. На полуострове спешно строились укрепления, ставились проволочные заграждения, создавались завалы из срубленных деревьев и противопехотные спирали из колючей проволоки. Гарнизон Вестерплятте уже длительное время находился в состоянии полной боевой готовности. Логическим завершением всех этих действий должна была стать мобилизация. Поэтому сейчас, когда капитан объявил, что мобилизацию отменили, все собравшиеся на веранде восприняли эту весть с нескрываемым недоверием и удивлением. Сержант Гавлицкий даже машинально потянулся рукой к поясу, как бы проверяя, находится ли он по-прежнему на месте. Это был широкий желтый пояс, похрустывавший при каждом движении. Его чуть оттягивал груз такой же желтой кобуры с новехоньким пистолетом, к рукоятке которого был прикреплен кожаный шнур, охватывающий вторым концом шею. Благодаря этому, если во время боя нужно было швырнуть гранату, пистолет можно было на какой-то момент выпустить из рук, не рискуя потерять его. Гавлицкий глянул на свои погоны, украшенные римской пятеркой, и внезапно, будто решившись на что-то, сделал два шага вперед.

— И мы должны все это сдать обратно, пан капитан? — растерянно спросил он.

Домбровский, уже подходивший к столу, обернулся и резко сказал:

— Нет. Мы, черт побери, еще не посходили с ума. На нас этот приказ не распространяется.

Он отодвинул кресло, жестом разрешил подофицерам сесть и развернул схему территории Интендантства. На ней были обозначены все дома, укрепленные точки и позиции с нанесенными секторами огня пулеметов, минометов, противотанковых орудий. Зеленым карандашом были заштрихованы рощицы и лесочки, а черным — железнодорожные линии, все тропки и дороги, а также старые пороховые склады, которые не использовались уже много лет, еще со времен постройки порта в Гдыне. Каждый раз, когда Домбровский смотрел на карту, ему казалось, что он видит изображение головы какой-то странной птицы с разинутым клювом, головы на тонкой и короткой шее. Весь полуостров от входного канала и до начала этой тонкой птичьей шеи, составляющей его основание и перерезанной крепостной стеной, имел полтора километра в длину, а в самом широком месте, в центре, примерно там, где находились казармы, расстояние от берега до берега не составляло даже шестисот метров. Площадь его была равна примерно двадцати пяти гектарам. Весь этот участок, поднимавшийся в среднем метра на четыре над уровнем моря, был в большей своей части покрыт лесом и замыкался кирпичной крепостной стеной, тянувшейся вдоль портового канала. В стене было двое ворот. Одни, главные, предназначались для колесного, вторые — для железнодорожного транспорта. Через вторые шла железнодорожная линия, тянувшаяся через весь полуостров. По обе стороны от нее находился забор из колючей проволоки. Эту часть полуострова приходилось держать под постоянным контролем: не исключалось, что немцы могут двинуть по ней воинский эшелон и высадить десант на территории Интендантства.

Так же вероятен был в случае конфликта и десант со стороны моря. Именно поэтому на берегу были размещены два поста: «Форт» под командованием мата Рыгельского и «Лазенки» — во главе с матом Бартошаком. От угрозы десанта со стороны акватории для выгрузки боеприпасов Интендантство защищали тоже два поста: «Кей» капрала Хруля и «Электростанция» сержанта Гавлицкого. На берегу портового канала, отделенные только стометровой полосой воды от предполагаемых огневых позиций неприятеля в Новом Порту, были оборудованы четыре огневые точки. Напротив портового управления, у выхода из канала, размещался пост «Пристань» подпоручника Кренгельского, дальше находился пост сержанта Дейка, за ним, немного оттянутая от берега, — вторая вартовня под командой капрала Грудзиньского и, наконец, пост «Паром» поручника Пайонка.

В задачу «Парома» входила оборона Вестерплятте не только со стороны канала, но и со стороны главных ворот. Помогать ему в этом должен был пост «Вал» капрала Шамлевского, по сути дела наспех сооруженная позиция ручного пулемета подле старого, вырытого в земле склада боеприпасов, расположенного между железнодорожной линией и пляжем, в двухстах метрах от въездных железнодорожных ворот и в ста пятидесяти от поста «Паром». Все эти позиции — у моря, над каналом и на двух противоположных оконечностях полуострова — составляли первую, внешнюю линию обороны, и капитан, приступая к обсуждению обстановки, внимательно присматривался к каждому из командиров.

Капитан не отрицал возможности десанта со стороны моря, канала или акватории для выгрузки боеприпасов, однако соглашался с мнением майора Сухарского, который считал, что основные силы противника будут брошены обязательно со стороны основания полуострова, с суши, и всю тяжесть этого удара вынуждены будут принять на себя гарнизоны постов «Паром» и «Вал». Особенно рассчитывал Домбровский на пост «Паром», как на более сильный и лучше укрепленный, хотя и не считал его способным продержаться более часа. После падения «Парома» оборона перейдет на вторую линию, состоящую уже из вартовен, — более солидных укрепленных точек. Всего их было пять. Они окружали здание казарм, которое тоже имело собственный боевой каземат, и должны были являться последним очагом сопротивления. Все вартовни отстояли на таком расстоянии одна от другой, что могли поддерживать друг друга огнем пулеметов и вести круговой обстрел.

Первая вартовня под командованием плютонового Будера была расположена приблизительно в двухстах метрах за постом «Паром» — у опушки леса и в глубине территории Интендантства; вторая, капрала Грудзиньского, оттянутая еще дальше в тыл и отстоящая на полкилометра от «Парома», могла все-таки оказывать ему огневую поддержку. Что же касается пятой вартовни плютонового Петцельта, то она находилась на другой стороне полуострова, ближе к морю, у самой железнодорожной линии, и должна была взаимодействовать на левом фланге обороны с постом «Форт», а в случае необходимости поддерживать первую вартовню.

Все, кто собрался в тот день на веранде старых казарм, могли видеть эти три вартовни. Они находились довольно близко, серые, приземистые, с маленькими пятнышками узких амбразур, четко обрисованные зеленью деревьев, которые заслоняли собой четвертую вартовню, расположенную уже за леском, между постами «Электростанция» и «Лазенки». И наконец, третья вартовня, невидимая с веранды, располагалась в специально оборудованном подвале виллы подофицеров, почти в центре полуострова. Она могла вести огонь не только в сторону канала, но и в сторону морского берега. Кроме того, третья вартовня была способна поддерживать огнем вторую и четвертую вартовни.

Капитан Домбровский еще раз поглядел на красные стрелки, которыми на схеме были обозначены секторы обстрела. Секторы накладывались один на другой вокруг казарм, образуя на рисунке замкнутое огненное кольцо. Перед заместителем коменданта сидели люди, которым предстояло вести этот огонь, предстояло создать этот круг; от них зависело, превратится ли он в непреодолимую преграду для врага.

— Не знаю, возможно, все это и рассосется как-нибудь… Иначе нам придется драться. Если начнется война, мы в соответствии с приказом должны будем обороняться здесь в течение шести часов. Именно столько времени, сколько потребуется нашим дивизиям, чтобы занять Гданьск и прийти нам на выручку. — Домбровский обвел долгим взглядом лица сидевших рядом людей. — Я хотел бы, чтобы в течение этих шести часов каждый знал, что ему следует делать. Вопросы есть?

Вопросов не было. Домбровский встал и быстро прошел сквозь полукруг молчавших людей. За углом дома свернул к казармам. Если бы капитан пошел по аллейке в сторону подофицерского казино или хотя бы посмотрел в том направлении, то увидел бы разворачивающийся у газона синий «оппель» полковника Собоциньского.

Сухарский натянуто поздоровался с полковником, а Собоциньский с ходу стал перечислять, какое множество дел свалилось на него за последние сутки. Да еще неожиданный вызов в Варшаву…

— Вернулся только сегодня утром, — оправдывался он, — и, как видишь, сразу к тебе.

— Тогда, может, хоть объяснить, что это за история с мобилизацией? Сначала приходит приказ об объявлении мобилизации, потом приходит приказ об отмене ее. Что все это означает?

— Именно из-за этого меня и вызывали. Нам пришлось прервать мобилизацию.