Кавалеры Виртути

2

Резкие трели звонков раздавались по всему зданию. Звонило в спальнях солдат, в подофицерских комнатах, коридорах. Люди вскакивали с постелей, сталкивались друг с другом, спотыкались в темноте о табуретки. Капрал Ковальчик бросился к выключателю. Кто-то, стоя в дверях, крикнул:

— Погасить свет!

Темнота стала непроницаемой. Голос хорунжего Пелки гремел богатырским басом:

— Зажжешь свет — и в твой дурацкий лоб тут же влепят пяток пуль! Не копаться!

Через несколько секунд замешательство прошло. Восстановилась автоматичность движений, и руки в темноте безошибочно попадали на сложенное обмундирование, отыскивали ранцы, шлемы, противогазы.

Первые солдаты уже выбегали из помещения, затягивая на бегу ремни. В коридоре и по лестницам гремели подкованные сапоги, разбирались из пирамид карабины. За воротами топот обрывался: мягкий грунт двора гасил звуки. Отделения спешно строились в две шеренги. Дождавшись знака командира, солдаты побежали к своим постам.

Самый длинный путь предстояло проделать гарнизону сторожевого поста «Паром». Поручник Пайонк повел солдат наискосок через спортивную площадку. Быстро перебирая ногами, он ежеминутно оглядывался, проверяя, не отстает ли кто-нибудь, но солдаты бежали за ним плотной группой. Вот уже показались первые деревья, еще триста метров — и начнется дорожка, ведущая к их посту. А там уж рукой подать до узкого прохода между заграждениями из колючей проволоки, за которыми начинается высокий земляной вал. Здесь, на валу, и расположен «Паром». Учащенно дыша, солдаты занимали огневые позиции. Все делалось молча, без единого слова. Время от времени слышались только отдаваемые вполголоса команды хорунжего Грычмана. Поручник Пайонк остановился у входа в командный блиндаж. Когда хорунжий доложил о готовности людей, он бросился к телефону и сильно завертел ручку:

— Докладывает поручник Пайонк! Пост «Паром» готов к открытию огня!

Три минуты назад точно такое же донесение поступило от командира первой вартовни плютонового Петра Будера. Он бежал со своими людьми вслед за группой поручника Пайонка, но на границе спортивной площадки взял левее и повел солдат липовой аллеей в сторону леса. Прямо перед ним темнел низкий приземистый домик вартовни. Будер прибавил шагу. Аллея была гладкой, вымощенной, и тяжелые солдатские сапоги уже не уходили в мягкую почву, а громко стучали по камням. Двое дежурных, которые несли ночную службу в вартовне, отворили запертые изнутри двери. Плютоновый Будер дождался, пока все солдаты вошли внутрь, и снял телефонную трубку.

— Плютоновый Будер с первой вартовни докладывает о занятии огневой позиции!

В помещении вартовни темно. Только на ящике телефонного аппарата горит красная лампочка, освещая лицо плютонового Будера. Он и поручник Пайонк, который находится в трехстах метрах отсюда, являются командирами постов, выдвинутых дальше других. Перед ними уже только лес и красная крепостная стена, запирающая основание полуострова, на котором размещена польская Транзитная Складница. Будер и Пайонк во время тревоги должны бежать на пост со своими солдатами быстрее всех, и сейчас, когда оба стоят у телефонных аппаратов, мы с тобой, читатель, можем присмотреться к ним внимательнее. У меня имеется всего одна фотография плютонового Будера, которая была сделана в августе памятного 1939 года. На снимке плютоновый стоит в шеренге солдат во время смотра, производимого полковником Собоциньским. Будер, правда, стоит довольно близко, на переднем плане, но любительский снимок, который я разыскал не без труда, нечеткий. Я с трудом представляю себе внешность Петра Будера. Зато хорошо знаю, что он был человеком не только смелым, но и разумным. Не случайно он сказал друзьям осенью 1938 года, когда получил назначение в Гданьск, что служба ему предстоит нелегкая и очень опасная.

Поручник Пайонк, стоящий в глубине землянки, как раз прикуривает сигарету, и колеблющийся огонек спички освещает на мгновение его лицо. Оно такое же, как и на фотографии, где поручник вышагивает во главе роты во время парада: широкое лицо с довольно большим ртом, немного горбатым носом, глубоко посаженными глазами, густыми темными бровями и высоким лбом. Надвинутая на лоб стальная каска придает ему воинственное выражение. На самом деле Леон Пайонк — человек мягкий, веселый, любит пошутить с друзьями и не придирается к подчиненным. Когда, покурив, поручник выходит из холодного убежища, солдаты показывают ему на немецких полицейских, которые курсируют за красной кирпичной стеной, проходящей вблизи вала. Один из солдат берет полицейских на мушку карабина, остальные хохочут. Поручник жестом выражает свое неудовольствие — он не любит подобных шуток. Потом долго глядит вслед медленно удаляющимся полицейским.

В совсем ином направлении бежит по тревоге со своим подразделением подпоручник Здзислав Кренгельский. Его пост находится на западной окраине территории Интендантства, в лесочке, примыкающем к низкому земляному валу, за которым находится акватория для выгрузки боеприпасов. Это прямо над портовым каналом, напротив здания портового управления и маяка. Пустив свое отделение бегом, сам подпоручник двинулся по дорожке, опоясывающей южную опушку леса. Он задал всей группе довольно высокий темп, чтобы выиграть время, которое понадобится солдатам, когда они будут пробираться сквозь деревья и кусты, густо покрывающие эту часть полуострова. От поворота дорожки, которая уходила к электростанции, отделение еще с полминуты бежало по краю рощи, прежде чем скрылось в гуще деревьев. Ломая сухие ветки, солдаты вскоре добрались до недавно отрытого хода сообщения. Теперь можно было снова припуститься бегом: мягкий песок заглушал шаги. Миновав разветвление хода сообщения, который зигзагами подымался на возвышение вала, Кренгельский занял место на командном пункте. Отсюда было удобно наблюдать, как его солдаты занимают стрелковые ниши на вершине вала. Когда последний из них скрылся под кустами, маскировавшими позицию, подпоручник соединился с командным пунктом и приглушенно сказал в микрофон:

— Говорит пост «Пристань». Докладывает подпоручник Кренгельский. Позиция занята и готова к обороне.

Над самым берегом канала на полпути между постами «Паром» и «Пристань» находилась вторая вартовня. Командир ее, капрал Грудзиньский, как раз нес там сторожевую службу, поэтому пополнение из девяти человек вел его заместитель, капрал Владислав Домонь. Солдаты Домоня не тащили с собой тяжелого снаряжения (оно постоянно находилось в помещении вартовни). Все они были молодыми выносливыми ребятами и бежали свободным широким шагом. Не прошло и минуты, как все девять человек достигли цели. Правда, для этого им пришлось преодолеть немалое расстояние по гравиевой дороге, которая вдоль спортивной площадки ведет прямо на юг, обходит липовую аллею, а потом, чуть сворачивая, соединяется с окружной дорогой, чаще всего используемой патрулями.

Плютоновый Петцельт ведет свое отделение на пятую вартовню, расположенную неподалеку от железнодорожного полотна, между двумя крыльями леса, покрывающего восточную и северную части полуострова, а мат[7] Рыгельский — на старую, помнящую еще прошлую войну, артиллерийскую позицию, расположенную сразу за лесом у самого берега моря. Обе группы бежали по северной границе спортивной площадки, потом миновали низкое здание старых казарм и свернули влево, оставляя в стороне виллу коменданта. Пятая вартовня находилась сразу за виллой, поэтому плютоновый Петцельт задержал здесь свою группу — рядом пробегали солдаты Рыгельского. Тем предстояло еще преодолеть двухколейное железнодорожное полотно, идущее от въездных ворот к портовому бассейну, обойти защищенные земляными насыпями склады боеприпасов и только за ними увидеть бетонные стены своего поста.

Как только солдаты установили пулемет, Рыгельский бросился к полевому телефону, прикрепленному в углублении бетонной стены, и прокричал в телефонную трубку:

— Докладывает командир поста «Форт». Приказ выполнен!

Подпоручник Здзислав Кренгельский, капрал Владислав Домонь, плютоновый Адольф Петцельт и мат Бернард Рыгельский уже повесили трубки. Подпоручник и капрал видели перед собой маслянистую воду канала, плютоновый — близкую опушку леса, а мат Рыгельский — узкую полоску пляжа и море, по которому с шипением носились белые полоски пены. Где-то далеко, за невидимой линией горизонта, как крохотная желтая звездочка, мигал на косе Хель маяк. Рыгельский то и дело поворачивал голову, чтобы лучше разглядеть этот далекий огонек.

На фотографии, которую я рассматривал, мат Рыгельский изображен в синей форме; он стоит с двумя сослуживцами и симпатичной девушкой в сквере имени Костюшко в Гдыне. Все улыбаются и смотрят прямо в объектив, куда попали также стоящие у причалов суда. Девушка слегка опирается на плечо Рыгельского. Сфотографировавшись, они, видимо, пошли до конца бульвара, а потом свернули, купили билеты в цирк или кино и в темном зале держались за руки. Потому что эта девушка, наверное, и есть Иоланта, Иола…

Приглядимся теперь к капралу Владиславу Домоню, уважаемый читатель, как раз в тот самый момент, когда он стоит возле узкого проема одной из амбразур вартовни, наблюдая за портовым каналом и домами Нового Порта на другом его берегу. Сейчас, в боевой каске, капрал кажется значительно старше, чем на самом деле и чем на снимке, где он застыл в конфедератке рядом со своим братом, элегантным майором. Фотография была сделана в Сандомире перед ратушей. Капрал немного ниже брата, но тянется изо всех сил, чтобы казаться под стать ему. Владиславу всего двадцать, и он еще не приобрел необходимого лоска, хотя великолепно сдал экзамены на аттестат зрелости и мечтает после службы на Вестерплятте поступить в офицерскую школу. Так они и договорились с братом в тот самый день, когда был сделан снимок. Капрал охотно показывал потом эту карточку сослуживцам: иметь брата майора весьма лестно. Не избегал он и разговоров относительно своих дальнейших планов в жизни. Но в тот момент, когда мы видим его, Домонь занят только наблюдением, хотя и возбужден атмосферой ночной тревоги, которая неожиданно сорвала его с теплой постели.

Вода в канале отсвечивает металлическим блеском каждый раз, когда на нее падает скользящий свет морского маяка с башни над зданием портового управления. В этом неверном свете тонут отражения газовых уличных фонарей и опознавательные огни буксира, выходящего из-за излучины Пяти Гудков. Буксир идет медленно. Взбивая винтом темную воду, он пробирается мимо Домоня к выходу из канала.

Подпоручник Кренгельский тоже видит буксир. Он внимательно следит, не изменит ли суденышко курс, не попытается ли пристать к отмели. Но буксир идет по прямой и вскоре исчезает за волнорезом. Успокоенный, Малыш переводит взгляд в другую сторону. Малыш… Это прозвище пришло вместе с подпоручником Здзиславом Кренгельским из 69-го Гнезненского пехотного полка, который он покидал с неохотой, хотя и знал, что перевод в Гданьск должен считать признанием своих заслуг. Кренгельский любил Гнезно, в гарнизоне у него хватало друзей, и у командования он был на хорошем счету. Новое место службы импонировало ему, а атмосфера тайны, окружавшая все, что было связано с полуостровом Вестерплятте, придавала этому месту особую прелесть в глазах подпоручника. Для меня несомненно одно: Кренгельский был хорошим офицером, раз его направили на Вестерплятте. И утверждение это — не пустой звук. Мы видели с тобой, читатель, как вел подпоручник свой маленький отряд на пост, знаем, как внимательно наблюдал он за каналом порта. Судя по всему, он успел уже полюбить свою новую службу и нашел в Интендантстве ту дружественную атмосферу, благодаря которой все реже вспоминал полюбившийся ему Гнезно.

Незадолго до полуночи сержант Расиньский спустился с первого этажа в подвальное помещение и сменил дежурившего на телефонной станции и при рации плютонового Зарембского. Подофицеры закурили, с минуту поболтали, и Зарембский отправился спать. Удобно развалившись в кресле, сержант принялся вертеть ручки рации в поисках музыки. Он очень любил оперетту, и ему часто удавалось поймать знакомые мелодии. На этот раз тоже повезло. Будапешт передавал попурри из оперетт Кальмана, и сержант весь обратился в слух, подсвистывая оркестру в тех местах, которые знал на память. Он с упоением слушал любимые мелодии, когда в музыку грубо ворвались высокие пронзительные звонки тревоги. Почти в ту же минуту на узле связи появился капитан Домбровский. Сержант вскочил и доложил по-уставному. В это время над ними, приглушенный толстым бетонным перекрытием, послышался топот — это отделение плютонового Лучиньского бежало на свой пост в шестую вартовню, расположенную в подземелье казарм. Минуту спустя Лучиньский уже докладывал о готовности. Через несколько секунд поступило донесение и от третьей вартовни, находившейся в укрепленном подвале подофицерской виллы.

Потом наступила тишина. Капитан Домбровский то и дело поглядывал на часы. Расиньскому показалось, что офицер все больше нервничает, хотя с момента первого сигнала тревоги не прошло и трех минут.

Третья минута была на исходе, когда раздался звонок телефона и на распределительном щите коммутатора загорелась красная лампочка: звонила вторая вартовня. Сразу после этого поступили сообщения с четвертой и пятой вартовен. Спустя пятнадцать — двадцать секунд Расиньский услышал доклад плютонового Будера с первой вартовни.

Солдатам поручника Пайонка и подпоручника Кренгельского оставалось преодолеть еще несколько сот метров. Капитан смотрел на циферблат часов, на медленно двигающуюся секундную стрелку: один оборот, второй, третий… Они там сейчас бегут через лес, продираются сквозь кусты…

Звонок зазвонил только после седьмого оборота стрелки. Первым доложил поручник Пайонк, за ним — подпоручник Кренгельский. Подтвердив прием каждого доклада, капитан Домбровский записал время в лежавший перед ним блокнот. Затем, склонившись над столом, начал производить какие-то подсчеты. Расиньский, все время наблюдавший за выражением лица офицера, видел, что капитан недоволен, хотя, как прикинул сержант, время на сей раз было показано лучшее, чем когда-либо раньше. У Расиньского даже появилось желание поделиться с капитаном своими соображениями на этот счет, но, видя, что капитан явно не в духе, сержант не рискнул это сделать.

Мне думается, сейчас наступил тот самый момент, когда можно спокойно представить капитана Домбровского. Может быть, мне следовало сделать это раньше, когда я впервые упомянул о его командире, майоре Сухарском. Дело в том, что эти два человека в обстановке драматических событий, о которых пойдет речь на последующих страницах, не всегда будут достигать полного взаимопонимания. И все же я не мог рассказать о Домбровском раньше. В данном случае я, как автор, не решаю вопроса о выходе героев на сцену. Я всего лишь регистрирую их появление перед нами по мере развития событий, над которыми не властен. Итак, перед нами капитан Францишек Домбровский. Мы видим его впервые во время ночной тревоги в небольшом помещении узла связи, где он уселся почти рядом с сержантом Расиньским. Капитан без головного убора. Таким я видел его на фото, сделанном еще в Калише, где он служил в 29-м пехотном полку. Фотограф посадил его в профиль перед объективом. Наверное, поэтому на снимке сильно подчеркнуты его острый прямой нос, узкие, чуть сжатые губы и резко очерченный подбородок. На других фотографиях капитан запечатлен в иных позах. Но лицу его все равно присуще то же выражение решительности, энергии и даже некоторой суровости. Каска, в которой он запечатлен на одной из фотографий рядом с поручником Пайонком и хорунжим Грычманом, еще больше подчеркивает это, хотя на сей раз Домбровский слегка улыбается. Он самый высокий из этой троицы. Отлично сидящий мундир подчеркивает стройность фигуры. Он вообще как-то удивительно подтянут, я бы даже сказал, франтоват. Да и на всех остальных снимках капитан Домбровский выглядит так, будто только что вышел от портного. Даже во время тревоги он явился сюда, на командный пункт, застегнутый на все пуговицы, одетый с иголочки. Думаю, что и в служебных делах он был не менее педантичен. Это, возможно, не особенно располагало к нему подчиненных. Не удивительно поэтому, что прибытие Домбровского на Вестерплятте не вызвало особого энтузиазма у некоторых подофицеров и солдат. Возможно, именно по этой причине у сержанта Расиньского не хватило смелости заговорить первым, и он дожидался, когда наконец что-нибудь скажет сам капитан. Но Домбровский молчал. Он заговорил лишь тогда, когда на узле связи появился майор Сухарский. Пододвинув ему свои записи, капитан сказал:

— Пост «Пристань» доложил о готовности на седьмой минуте, а пост «Паром» — на девятой. За это время противник успел бы уже выломать ворота, преодолеть стену и углубиться в лес.

Майор кивнул.

— Дай отбой тревоги, — приказал он. — С завтрашнего дня на всех постах будет установлено ночное дежурство.

3

После завтрака, как обычно по воскресеньям, свободные от службы солдаты и подофицеры разбрелись по пляжу и загорали в горячих лучах августовского солнца. Море было на редкость спокойным. Его зеркальная гладь только кое-где морщилась под порывами ветерка, да легкая рябь появлялась время от времени на изгибах крохотных волн. Устав от жары, море как бы припало к купальням Сопота, к высоким скалистым берегам Орлово, Редлува и Гдыни. Солдаты оживленно переговаривались. Один из подофицеров, медленно прохаживаясь по берегу, громко пел популярную в те дни песенку: «…возьми под руку свою даму, пойди с ней вместе погулять».

Это был Хруль. Капрал Генрик Хруль, командир сформированного недавно по приказу майора Сухарского поста «Кей». Отсюда, с места, где купался и загорал капрал, было не более трехсот метров до поста. Хруль все время поглядывал в сторону Гдыни. На пост ему предстояло отправляться только ночью, а сейчас было великолепное августовское воскресенье, и где-то там гдыньские девушки прохаживались по приморскому бульвару в легких цветастых платьях. Капрал был высоким миловидным парнем с кудрявой шевелюрой и темными блестящими глазами. Характер он имел веселый и жизнерадостный, любил поболтать, знал массу анекдотов, но мог настроиться и на сентиментальность. Эту его черту особенно ценили девушки Сташува, где размещался батальон Хруля. Мне думается, что, когда он получил приказ отправиться в Гданьск, на Вестерплятте, у него сразу возникла целая куча проектов, связанных с перспективами веселого отдыха в Гданьске. Однако суровая действительность быстро развеяла мечты капрала. В Вольном городе, когда он прибыл в Интендантство, царила напряженная, грозовая атмосфера, стояли мартовские дни, те дни, что принесли с собой падение Чехословакии. Гитлеровские штурмовики в Гданьске жили в горячечном ожидании приказа фюрера, в котором говорилось бы о занятии города. Фашисты маршировали с факелами и знаменами под ласковым присмотром гданьской полиции, которая находила предлог для вмешательства лишь тогда, когда на улицах появлялись группы польских демонстрантов. Город кипел, и Хруль вместо ожидаемых прогулок после службы попал в водоворот событий, связанных с подготовкой к обороне от предполагаемого нападения гданьских отрядов СС на польское Интендантство.

Вестерплятте пребывал в состоянии полной боевой готовности, и свою первую ночь капрал провел на посту у пулемета. Думаю, он был несколько удивлен, когда плютоновый Будер привел его в неприметный с виду домик. Раскрыв зарешеченное окно, он объяснил, что решетка закреплена очень слабо, и в случае необходимости ее надо выбить прикладом, тогда окошко превратится в бойницу станкового пулемета. Изумление Хруля возросло еще больше, когда плютоновый поднял крышку люка в полу и ввел его в нижнее помещение поста — бетонированный каземат, где стояли зачехленные станковые пулеметы. Достаточно было снять чехлы и нажать спусковую скобу, чтобы открыть огонь. Хруль был явно обескуражен, осматривая все это, хотя и пытался казаться невозмутимым. Еще до получения приказа о выезде в Гданьск он, правда, уже знал, что Вольный город — место довольно неспокойное. Но капралу и в голову не приходило, что там живут как на вулкане. Правда, вскоре после мартовских событий, после захвата Чехословакии и Клайпеды немецкими войсками все немного успокоилось. Но покой этот был относительным. Комендант отменил состояние полной боевой готовности, однако о послеобеденных поездках в город не могло быть и речи. Только по воскресеньям из Гданьска приходил буксир и забирал тех, кто получил увольнительную на целый день, а вечером привозил счастливчиков обратно. К сожалению, и эти воскресные экскурсии вскоре тоже были отменены. У команды буксира появилось более важное дело. Буксир, как обычно, приходил по утрам в воскресенье и пришвартовывался у пристани Интендантства. Однако он забирал с собой только вольнонаемных сотрудников. На Вестерплятте они одевались в военную форму, а с собой везли в маленьких чемоданчиках штатское платье. В гдыньских казармах переодевались и возвращались в Гданьск поездом. Буксир же отправлялся обратно к Вестерплятте с новой партией солдат, прибывавших для пополнения гарнизона Интендантства. Гданьские полицейские уже привыкли к этим воскресным визитам буксира и только считали, стоя у будки портового управления, находившихся на палубе солдат. Если бы обнаружилось, что число тех, кто прибыл вечером, превысило количество людей, отбывших утром, недремлющие полицейские немедленно оповестили бы об этом свое начальство.

Дело в том, что в Вольном городе изо дня в день возрастало количество ландесполицаев, пограничной стражи «Данцигер СС хаймвер» и формирований СА. В итоге они составляли сильный, насчитывающий две дивизии пехоты корпус, подчиненный единому командованию. Между тем установленная трактатом численность гарнизона Вестерплятте определялась всего лишь в восемьдесят восемь человек, и цифра эта должна была соблюдаться с предельной точностью. В создавшейся обстановке необходимо было укрепить польские силы, и буксир каждое воскресенье привозил из Гдыни новую группу солдат.

Вот так и получилось, что Хруль вынужден был в одиночестве разгуливать по пляжу и только тоскливо поглядывать в ту сторону, где за высоким берегом Орлово лежала манившая к себе Гдыня. Когда Хрулю окончательно надоело прохаживаться таким образом, он растянулся на песке рядом с капралом Шамлевским.

К Эдмунду Шамлевскому тоже стоит приглядеться внимательнее. Он является тем человеком, которому предстоит сыграть важную роль в надвигающихся событиях, особенно в начальной их фазе. Приказом майора Сухарского капрал Шамлевский был назначен командиром поста «Вал», позиция которого должна была находиться напротив ворот, перекрывающих железнодорожную линию, в двухстах метрах от них. Поэтому в случае каких-либо событий на Вестерплятте Шамлевский со своими двумя солдатами окажется в самом опасном положении, и его пулемет будет первой огневой точкой защитников полуострова.

Получив приказ, капрал осмотрел свою позицию — обычный полукруглый земляной вал, окружавший с трех сторон старые, теперь уже пустые пороховые склады. Обойдя позицию, он убедился, что защищен только от лобовой атаки и что, если противник прорвется в глубь территории Интендантства, капралу и его солдатам нечем будет прикрываться ни с тыла, ни с флангов. Однако, будучи человеком еще очень молодым, не научившимся серьезно относиться к опасности, Эдмунд Шамлевский не стал предаваться унынию. Он лишь пожал плечами и подумал, что все как-нибудь утрясется. Кроме того, капрал, как я полагаю, был смелым солдатом, верившим в свой ручной пулемет. Патрулируя участок Интендантства, примыкавший к каналу, Шамлевский давно привык к угрозам молодчиков в мундирах СА, которые нередко собирались группками перед складами и знаками показывали польским солдатам, как будут перерезать им глотки и вешать на деревьях. Суровый приказ майора запрещал солдатам реагировать на провокации. И капрал свято выполнял этот приказ. Он с презрением поглядывал на крикунов и проявлял полнейшее безразличие к любым их выпадам. Случалось, что Шамлевский даже приостанавливался и довольно спокойно рассматривал гитлеровцев, что приводило их в неописуемое бешенство.

Иногда по каналу проплывало какое-нибудь польское судно или большая моторная лодка с отдыхающими и экскурсантами, посещавшими польский порт, и тогда были улыбки, обмен приветствиями, дружеские жесты. С палубы польского судна, которое вышло из Гданьска и двигалось правой стороной канала, кто-то бросил однажды капралу пачку заграничных сигарет. Подняв ее, он прочитал нацарапанные на пачке каракули: «Привет гарнизону смертников!»

Представляю, что пережил тогда Шамлевский. Наверное, именно в тот миг он понял всю глубину надвигающейся опасности, может быть, впервые осознал, сколь малы у него шансы остаться живым, унести в целости свою голову с клочка земли, лежащего у ворот огромного города, в котором спешно вооружались немцы, готовясь к расправе с маленьким польским гарнизоном на Вестерплятте, к расправе со всем тем, что имело отношение к Польше. Начали они вроде бы с малого: с поломки золотых ягеллонских орлов у колодца Нептуна, с уничтожения почтовых ящиков. Пока что дело не дошло до убийств. Но фашисты уже обнаглели — участились нападения на редакции польских газет, на польские таможни и школы. Солдат злило то, что строгие приказы не позволяли им стать на защиту своих соотечественников в городе, и они ждали времени, когда вместо постоянных протестов Комиссара Польской Республики под Гданьском появятся польские дивизии или в порт войдут польские военные корабли, одно присутствие которых заставит притихнуть разбушевавшихся штурмовиков Форстера.

Шамлевский не раз с горечью Думал о том, почему этого не происходит. Он ни на миг не сомневался в силах польской стороны и, может быть, только тогда, когда прочитал написанные на пачке сигарет слова, подумал о возможности и иного исхода, что заставило его ненадолго помрачнеть…

Глянув еще раз на пачку сигарет, капрал швырнул ее в воду. Жест этот явно свидетельствовал о некоторой взволнованности, однако я не думаю, чтобы Шамлевский всерьез расстроился из-за этого инцидента. Разве что, сменясь с поста, он рассказал обо всем товарищам и услышал их единодушное мнение о печальной участи немцев, если они рискнут напасть на Вестерплятте. Молодые польские солдаты не питали ни малейших сомнений на сей счет. Они ждали новых событий, как ждут интересного приключения. И если что беспокоило их по-настоящему, так это только запрет на увольнение в Гдыню и необходимость проводить свободные дни на полуострове.

Шамлевский злился еще из-за того, что уже несколько недель собирался посмотреть сенсационный английский фильм «Признание шпиона» о деятельности немецкой разведки. Однако капрал утешал себя мыслью, что этот фильм не скоро сойдет с экранов и он успеет его посмотреть, когда все кончится. Шамлевский был уверен, что если дойдет до сведения счетов в Гданьске или даже до войны с Германией, то это дело не затянется. На то, чтобы навести порядок в Вольном городе, он отводил два-три дня. А с Германской империей в случае чего можно будет покончить за несколько недель. Так считал капрал. И он отнюдь не был одинок в подобных рассуждениях.

У входа в порт показались очертания маленького пузатого буксира. Суденышко дало короткий гудок, проплывая мимо здания портового управления, и подошло к деревянному помосту пристани Вестерплятте. Двое полицейских в зеленой форме тотчас вышли из сторожки и принялись внимательно приглядываться к подымавшимся на палубу солдатам. У обоих полицейских были коротко подстриженные усики, и кто-то из матросов пошутил, указывая на них:

— У вас тут, в Гданьске, больше Гитлеров, чем в Берлине. Стоило бы хоть одного показать в Гдыне.

— Можно было бы выставить его на сквере Костюшко для обозрения, — подхватил второй и громко рассмеялся. — И откуда только немцы берут их?

— У них наверняка есть для этого дела маленькая фабричонка! — выкрикнул механик, высовываясь до пояса из люка машинного отделения.

Команда буксира состояла из молодых, загорелых, веселых парней, каких обычно подбирали для службы в военно-морском флоте. Однако не о них сейчас пойдет речь. На палубу буксира поднялась группа переодетых в военную форму вольнонаемных сотрудников Интендантства, и среди них артиллерист старший сержант[8] Леонард Пётровский и хорунжий Ян Грычман. Судя по всему, их раздражала беззаботная болтовня моряков. И не потому, что матросы смеялись над принятой у гданьских полицейских модой на усики а ля фюрер. Просто Грычману и Пётровскому было не до шуток. Майор Сухарский уже оповестил о предполагаемом визите немецкого линкора, и у них не было сомнений относительно подлинной цели этого визита. Оба были уверены, что вскоре начнется война. А поскольку они уже участвовали в одной войне, то хорошо понимали, чем это пахнет. Пётровский прошел самые тяжелые бои на Сомме и под Верденом. Он знал, что представляет собой тяжелая немецкая артиллерия, и, как только майор рассказал ему о «Шлезвиг-Гольштейне», Пётровский сразу понял, что против его орудий оборона Интендантства мало чего стоит. Девятый год служил он на Вестерплятте, знал каждый квадратный дюйм земли на полуострове, присутствовал при постройке постов и казарм, через его руки проходило буквально все оружие. Поэтому он имел полное представление о том, чем будет располагать гарнизон и что он сможет противопоставить артиллерии немецкого линкора. Пётровский, очевидно, не раз производил такие подсчеты. Даже в ту минуту, когда он стоял на палубе буксира и смотрел, как работают матросы, он наверняка мысленно перетряхивал все свои склады и прикидывал, окажется ли в состоянии сделать хотя бы один выстрел старая семидесятипятка, которую перевезли на Вестерплятте в разобранном виде. Собирали ее прямо на полуострове, а вот испробовать в деле так и не смогли. Мне кажется, Пётровский был задумчив еще и потому, что никак не мог отогнать от себя некоторые сравнения. Когда он приехал на Вестерплятте, мог каждый день после службы выходить в город, подобно остальным подофицерам, и даже снял себе квартиру в Новом Порту. В Гданьске царил тогда мир, не было никаких столкновений с местными немцами, а Интендантство, кроме окружавшей его кирпичной крепостной стены, не имело никаких других укреплений. Тогда существовало только три обычных сторожевых поста, солдаты каждое воскресенье получали увольнительную, могли свободно расхаживать где им хотелось. Только два года спустя служба стала более строгой. А когда гитлеровские штурмовые отряды начали появляться на улицах и устраивать провокационные демонстрации, гарнизон Вестерплятте все чаще стали поднимать по тревоге. В тот период Пётровский ликвидировал свою квартиру и переселился в казармы, чтобы в случае необходимости всегда быть на месте. И вот теперь он стоял на палубе буксира с чемоданчиком в руке; в Гдыне он переоденется в штатское и вернется обратно поездом, вроде бы украдкой, хотя и считается, что Гданьск — Вольный город.

Мысленно он убеждал себя, что ему давно пора привыкнуть ко многим вещам, а сделать это никак не удавалось: такой уж у него характер! Леонард Пётровский мрачно стоял у релинга и, когда буксир причалил к набережной Гдыни, не согласился даже пойти на кружку пива в кабачок на Свентояньской. С пристани он поехал в Орлово навестить семью, а пиво выпил только вечером, в Гданьске.

У меня есть несколько фотографий старшего сержанта Пётровского, и на всех он — в форме. Высокий сухощавый подофицер с несколькими медалями на груди заснят на них в довольно натянутой, выбранной по вкусу фотографа позе.

Одетый теперь в обычный костюм, немало изменивший его внешность по сравнению с фотографией, Пётровский одиноко сидел в августовский день 1939 года в ресторане Шмельтера за маленьким столиком у стены, медленно потягивал из кружки золотистую жидкость и казался совершенно безучастным к тому, что творилось вокруг. Он больше походил на любителя выпить, одного из множества бесцветных посетителей, которые регулярно навещали кабачок Шмельтера, чтобы осушить пару кружек пива.

Несмотря на солидный живот, владелец ресторанчика ловко вертелся между столиками, расставлял кружки, иногда громко смеялся шутке кого-либо из посетителей, после чего возвращался к буфетной стойке, за которой две паненки в белых фартучках мыли и вытирали стаканы, рюмки и огромные кружки. Выбрав удобный момент, толстяк приостановился у столика Пётровского и тихо бросил:

— Посидите еще. Я сейчас подойду.

Старший сержант кивнул, заказал еще кружку пива и закурил. В это время в ресторане появился хорунжий Грычман. Оглядев зал, он заметил Пётровского и быстро подошел к нему.

— Ты давно дожидаешься? — спросил он, садясь. — Я не успел на поезд.

— Ничего. — Пётровский пододвинул Грычману пачку сигарет. — Шмельтер хочет поговорить с нами.

Хорунжий Ян Грычман тоже был в тот вечер в штатском и тоже производил несколько странное впечатление. Его широкое лицо выглядело совсем иначе под козырьком военной фуражки или под каской. Шляпа с полями, которую он только что снял и положил на кресло, делала Грычмана неузнаваемым. Да и коричневый штатский костюм был не очень привычен для хорунжего. После двадцати с лишним лет ношения формы это вполне понятно. Присев на краешек кресла, он оглядывал зал и, наверное, мысленно вспоминал слова, которые сказал на прощание его командир в Сандомире. «Вы, Грычман, едете в осиное гнездо, — сказал полковник. — Так уж держитесь там как угодно, но не отдавайте Балтийское море». Вот уж посмеялся бы этот полковник, увидев хорунжего в эдаком наряде, да еще за кружкой пива в кабачке, полном крикливых немцев. Интересно, что бы он сказал, узнав, что хорунжий должен оборонять это море у Вестерплятте всего несколькими пулеметами…

Грычман был человеком серьезным. Звание хорунжего он заработал тяжким трудом и, конечно же, давно мечтал получить долгожданную офицерскую звездочку. Одна мысль об этом обычно приводила его в возбуждение. Но в тот вечер даже эта животрепещущая тема вряд ли оживила бы хорунжего. Он был как никогда мрачен: старого вояку лишил покоя предстоящий визит немецкого линкора.

Потирая лоб толстыми короткими пальцами сильных рук, Грычман изредка поглядывал на Пётровского, который тоже знал, что такое война. А последнее посещение Гдыни утвердило хорунжего в мысли, что война неизбежна. Он видел людей, копавших укрытия на скверах на случай воздушных налетов, видел окна магазинов, учреждений и даже частных домов, заклеенные крест-накрест полосами бумаги, видел поезда, отходившие в Варшаву, Краков, Познань, битком набитые отдыхающими, которые спешно покидали побережье. Он мог бы, правда, несколько успокоить себя, припомнив свое собственное путешествие из Кельце на Вестерплятте. Тогда, в марте, он наблюдал под Тчевом нечто похожее, и положение было не менее напряженным. Однако все как-то утряслось. Но даже это воспоминание не успокоило хорунжего.

Самое лучшее было сейчас — сменить обстановку. Грычман с превеликим удовольствием встал бы из-за столика и сел в трамвай, идущий к Новому Порту. Но прежде надо было переговорить со Шмельтером, а тот как ни в чем не бывало продолжал разносить кружки. Не собирался еще, видимо, трогаться в путь и Пётровский. Он спокойно, с невозмутимым видом потягивал свое пиво.

У дверей послышался какой-то шум. В зал ввалилась ватага немцев в коричневых рубашках, круглых кепи и с ранцами за спиной. Заняв несколько свободных столиков, они нетерпеливо потребовали пива.

Грычман забеспокоился, что ресторатор окажется теперь надолго занятым, но толстяк бросил на обслуживание молодчиков СА своих официантов, а сам решительно направился в их сторону, неся две большие кружки, покрытые белыми шапками кипящей пены.

— Возвращаются с учений, — сообщил он. — Каждую субботу выезжают в Оливу, там и проводят учения. А как у вас? Как вы себя чувствуете на полуострове?

— Все в порядке, пане Шмельтер. Хорошо, — охотно ответил Пётровский. — А что новенького в Гданьске?

Хозяин кабачка еще ниже наклонился над столиком и торопливо зашептал:

— Вчера пришли два транспорта боеприпасов из Восточной Пруссии в запломбированных вагонах. Сегодня утром приехало около двухсот человек, тоже оттуда. Вроде бы туристы и в штатском, но сразу видно — военные. Думаю, одни подофицеры. На Бишофсберге окопалась артиллерия. А один знакомый говорил, что через верфь идет разгрузка бронеавтомобилей.

— Это все?

Толстый ресторатор поднял на Пётровского изумленные глаза.

— А вам этого мало? Разве это не важно?

Из угла, занятого коричневорубашечниками, грянула громкая песня. У Грычмана глаза превратились в узкие щелочки. Шмельтер заметил это.

— У вас вот сразу все внутри переворачивается, а мне каково постоянно слушать это? Скажите на милость, когда, наконец, вы покончите с этими бандитами? Когда сюда придет наша армия? Неужели надо ждать, пока они начнут первыми? Это невозможно выносить.

— Столько лет терпели…

— Верно. Но теперь они отчаянно распоясались. Даже в моем кабаке. Закрыть его, что ли?

У ресторатора покраснело лицо, голос его дрожал.

— Может, и недолго осталось им буянить, — успокаивающе произнес Пётровский. — Вот когда мы с вами спокойно посидим за пивком.

— Ох, не только за пивком, пан Пётровский, не только. — Лицо хозяина кабачка посветлело. Он хотел добавить еще что-то, но Грычман уже потянулся за шляпой.

— Нам пора.

Шмельтер понимающе кивнул и тревожным взглядом оглядел своих гостей. Потом тихо спросил:

— Увидимся через неделю?

— Если не будет никакой заварушки…

— А если будет? Если на вас нападут? Справитесь? Ведь у них тут такая сила…

Шмельтер по очереди смотрел то на Пётровского, то на Грычмана. Оба хранили молчание, потому что снова думали о немецком линкоре. Потом, чувствуя, что пауза становится нестерпимой, Грычман многозначительно произнес:

— Нас ведь тоже голыми руками не возьмешь, пан Шмельтер.

Когда друзья вышли из трамвая у вокзала, первое, что они увидели, была колонна грузовиков с тщательно прикрытыми брезентом кузовами. Колонна двигалась со стороны Оруни и исчезала за вторым поворотом, ведущим к Новому Порту.

4

Сначала из-за чистой линии горизонта показались голубые столбы дыма. Минут через пятнадцать появились силуэты кораблей. А вскоре уже невооруженным глазом можно было рассмотреть очертания четырех маленьких кораблей и одного большого.

— Здесь что-то не так, — пробормотал мат Рыгельский, не отрывая бинокля от глаз. — Должен был прийти только линкор.

— А остальные? Это как понимать? — спросил рядовой Покшивка, но так и не получил ответа.

Весь гарнизон поста «Форт» находился на своей позиции. Уже целый час, с момента, когда с косы Хель просигнализировали о появлении эскадры и майор Сухарский поднял всех по тревоге, Интендантство пребывало в состоянии полной боевой готовности, а пост мата Рыгельского вел тщательное наблюдение за заливом. Солдаты были возбуждены, поминутно проверяли оружие, а когда показались корабли, не отрывали глаз от их темных силуэтов. Ефрейтор Покшивка повторил свой вопрос, и Рыгельский нетерпеливо ответил:

— Остальные — торпедные катера.

Катера как раз закончили перестроение и разместились по два вдоль бортов линкора. Мат внимательно проследил за их маневром, потом, не скрывая волнения, сказал: