Помоги проекту - поделись книгой:
Макс Далин
Тракт. Дивье дитя
Глава 1
Егор вышел из леса, когда уже сгущались сумерки.
Еще стоя за деревьями и глядя на холодный красный закат, догорающий над черными вершинами, он вспомнил о сыче, который дремал у него на плече. Усмехнулся и легонько щелкнул сыча по клюву:
— Просыпайся, засоня!
Сыч распахнул желтые глаза и обиженно встряхнулся: он не выспался, с ним обошлись фамильярно, он чувствовал себя униженным.
— Не обессудь, приятель, — сказал Егор. — Тебе со мной нельзя.
Сыч демонстративно отвернулся. Егор осторожно снял его, хотя сыч сделал слабую попытку удержаться когтями за тулуп, и поднес к низко свисающей ветке. Сыч ухватился за ветку растопыренными лапами — ему больше ничего не оставалось, он был всерьез сердит на Егора и не желал это скрывать.
— Ничего, потом поймешь, — сказал Егор примирительно.
Потом распахнул тулуп и вынул из-под рубахи простуженную белку. Белка уже успела основательно согреться, но все-таки чихнула, попав на свежий воздух. Выпустил ее, и, решив разом со всем покончить, повынимал из всех карманов набравшихся туда полевок. Проверил на предмет полевок и скрипичный футляр, но туда они не полезли — посовестились.
Последняя полевка обнаружилась в рукаве. Вытряхивая ее, Егор вздохнул. Лесному народу не было дороги туда, куда он направлялся. От всей прежней жизни осталась только скрипка.
Покончив с прощанием, Егор вдруг почувствовал одиночество и тоску, почти страх. Лес впереди поредел и расступился; оттуда доносились запахи дегтя, лошадиного навоза, уставшей сырой земли — и эти запахи резали нервы, как тупое лезвие.
«Ты же домой идешь, — попытался Егор себе внушить. — Ну и что, что ты с давней поры там не был — пустяки это. Там тоже твой дом, там ты родился, хоть и уже и позабыл — что ж тебя тревожит? Глупо, глупо и есть…» — но тревога все равно не проходила.
«Ты же сам хотел, — сказал он себе уже с досадой. — Ты ж сам так порешил, чтоб тебя черти взяли! Тебе ж хотелось сделать доброе дело и заодно себя проверить, на что ты годен — так делай и проверяй, будь ты неладен! Или ты уже и струсил?»
Это помогло. Егор решительно отодвинул мохнатые лапы кедрача и вышел к дороге.
Дорога была именно такой, как Егор и представлял себе. Прошли дожди, земля размокла и расплылась, тяжелые колеса и подкованные копыта выбили в ней глубокие раны, полные грязной воды — дорога выглядела, как длинный загноившийся шрам, и видеть ее было больно.
Егор подавил судорожный вздох, перепрыгнул придорожную канаву и ступил на мертвую изувеченную землю…
Влас, прозванный Зюзею, сильно задержался в пути.
Недавние дожди превратили почтовый тракт в совершеннейший кисель — хоть хлебай его ложкой — и лошади еле плелись. Влас их понимал, не понукал — но уже темнело, спустился холодный туман, а до Прогонной оставалось еще версты три, никак не менее. Особой отвагой Влас не отличался, поэтому темнота его весьма огорчала. Лес по обеим сторонам дороги возвышался черными глухими стенами; любой шорох, любой скрип, топот и фырканье лошадей — все это звучало в лесной глуши таинственно и зловеще. Мнительной Власовой душе представлялись ужасные картины — притаившиеся в чаще разбойники, подкарауливающие неосторожного или запоздалого возчика, блестящие ножи у них в руках, их обветренные морды, обросшие бородами, дикие воровские слова, которыми они сообщают друг другу — вот, де, едет полоротый[1] на крепких лошадях…
Одинокая фигура, возникшая из тумана недалеко впереди, как будто из страшных мыслей вышла. И то сказать — разве добрые-то люди ходят вот этак? Незнамо кто впереди не шел даже, а брел гуляючи, нога за ногу, неспешно, барственно, вольготно, будто по губернаторшину саду прогуливался, а не по глухому тракту в самое душегубное время.
— Ты! — крикнул Влас вперед, обращаясь к тени в тумане. — Каков ты человек есть?
Тень несуетливо оглянулась, повернулась и такой же небрежной поступью пошла навстречу.
— Ты полегче, не замай! — закричал Влас так грозно, как только позволил севший голос. — Я, гляди-ка, берданку сейчас достану!
Прохожий рассмеялся, но не по-разбойничьи, а по-людски — беззлобно.
— Я, добрый человек, не злодей, — сказал он, подходя совсем близко. — Я — музыкант. Вот, скрипка у меня, гляди, — и протянул к Власу чудного вида черный чемоданчик.
— Музыка-ант… — протянул Влас несколько недоверчиво, но уже без страха. — А откудова, ты, музыкант, тут взялся?
Путник, а уже ясно было и по голосу, и по фигуре, что молодой парень, неопределенно мотнул головой назад себя и пожал плечами.
— Из города, что ли? — спросил Влас, а парень чуть только не перебил его, так быстро ответил:
— Нет, не из города. Из леса.
— Скитник[2], что ли? — спросил Влас, успокоившись совсем. Среди сектантов какого только нет странного народа, но буйствуют они редко — им вера не велит.
— Наверное, скитник, — ответил чужак неохотно. — Музыкант я.
— А идешь-то куда?
— Да прямо иду. Поселок-то, что к нам ближе всего — Прогонная, что ли?
— Прогонная, она и есть.
— Значит, в Прогонную иду.
— Бродяга, что ли?
— Бродяга и есть. Подвез бы ты меня, добрый человек.
— Лошади стали совсем, — мрачно отозвался Влас. — Хоть в поводу веди.
Парень протянул руку к лошадям, и они потянулись к нему мордами так, будто всю жизнь его знали.
— Устали, сердяги, — сказал он вполголоса, и слышно было, что улыбался. — Груз тяжел и дорога разбитая… Устали, верно…
А лошади так и подставляли ему морды, пофыркивали — и когда он пошел рядом с телегой, сами, без понукания, тронули следом. Влас насторожился.
— Да ты лошадник, как я посмотрю…
— Не сведу твоих лошадей, не опасайся. Я не конокрад, правда. Я верно сказал тебе — музыкант.
Влас покивал. Может, оно и действительно…
— Ну да, я и говорю. Музыкант — это хорошо. В Прогонную приедем — музыку сыграешь. Мужики послушают. Оно им гоже — музыка-то. В Прогонной Лешка Скитской петь больно горазд, старатели тож, тож — Осипова девка, а музыки не слыхать. Разве у Антипки — балалайка, и та — с одной струной… Гармониста, случаем чего, из Бродов зовем.
— Понятно.
— То-то, понятно, — парень смирно шел наравне с телегой, разговаривал — и Влас обрадовался случаю побеседовать по дороге с приятным человеком. Наступающая ночь уже казалась ему не так страшна. — Устин-то Силыч все машину из города выписать грозится. Машина такая есть: покрутил ручку — и музыка…
— А играет-то кто?
— Кто! Чай, машина и играет.
— Машина…
— Точно. А то — и человечий голос из трубы: только кружочек вставь и покрути. Да тяжелый такой — страсть.
— Кружочек тяжелый?
— Голос тяжелый, паря. Не душевный.
— А музыка душевная?
Влас задумался.
— Да нет… Правду сказать, и музыка не то, чтоб очень душевная.
— А зачем недушевную-то слушать?
— Так он, Силыч, и машину-то еще не купил…
Прохожий рассмеялся. Влас усмехнулся тоже и принялся чиркать спичкой, чтобы закурить цигарку.
— Вот Силыч-то и говорит. Людям, говорит, нужна умственность и для души тоже… Вот старатели, те душевно поют. Аж слеза прошибет иной раз. Все о жизни своей, о разнесчастной…
— Почему — о разнесчастной?
— А какая у них жизнь? — оживился Влас. — В холоде, да в голоде, да в мокрети — роют-роют, как кроты, да в воде-то по колено, да в ямах этих ихних… Тыщу пуд песка выворотят — на ноготок золота намоют. Да и то — фарт, слышь, надобен, а без фарта что ж… Вот подфартит которому — он сей момент в Прогонную, в лавку да в кабак. Себе одежу справит, бабе — одежу, конфект-пряников, а до винища дорвется — и спустит все до нитки. Пропьет последнее — и на прииск в рванине…
— Так, стало быть, не золото им нужно, а водка?
Влас рассмеялся и закашлялся.
— Скажешь еще! Золото всем надо. Золото — оно что ж… Как же. А водка — она сама по себе.
— И тебе нужно золото?
Влас фыркнул так, что обернулся чалый жеребчик.
— А кому не нужно? Ты, паря, даешь. Коли бы у меня да золото было, я б развернулся. Разве я бы тут стал бы? Я б всем показал кузькину мать…
— Что ж на прииск не идешь?
— Дурак я на прииск идти. Фарт не знай, будет ли, нет ли — а разбой да поножовщина округ золота завсегда ходит. Зарежут за грош — и поминай, как звали. Самые они непутящие люди, да и отчаянные. Нет уж. Не в чилиндре хожу, да зато кусок хлеба верный и никто на меня и на добришко мое не польстится… Да и где нарыть сколько надоть — ты ж ведь в контору отдай, а контора-то себе на уме. Пронюхают, что золотом-то пахнет — мигом участок-то в казну, а ты ступай себе… А коли потаишь от казны-то — перекупщик заживо шкуру сдерет. Вот и останется все то же солнышко — грошик с орлом…
— А тебе сколько надо?
Было это так сказано, что у Власа екнуло сердце. Будто даже померещилось, что прохожий парень, как в старательских россказнях, сейчас раскроет свой чудной чемоданчик — а там все самородки — да и скажет: «Бери, мол, Влас, за добрую твою душу и жизнь безгрешную».
Морок был так силен, что Влас кашлянул и пробормотал:
— Ты, все ж, на телегу сел бы… Чего даром ноги-то утруждать…
Парень усмехнулся.
— Да ведь устали кони, а я не устал. Сколько золота-то надо тебе?
Да нет, просто любопытствует он. Вот же примерещится — Влас ухмыльнулся собственной глупости.
— Сколько. Мельонт. Золота пуд да еще тыщу деньгами.
— А что делать с ним будешь? — сказал парень не по делу серьезно.
— Что делать… Ужо найду что.
— Секрет, что ли?
— Зачем секрет… А только… Что делать… Было бы золото, а что делать, ужо сыщется. Загуляю тогда, паря. Барином жить стану, рысаков заведу, самых наилучших, коляску на резинах… Дом в три этажа построю… Завод там, али контору какую…
— Зачем — контору?
— Ай, как зачем? Так ведь… чай, любой барин этак… Чтоб работали на него, стало быть… чтоб денежки текли…
— Зачем — текли? Пуд золота — мало?
— От же глушь-то еловая! — Влас ухмыльнулся и сплюнул. — Чай, деньги-то — вода. Враз утекут — и не знай, как звали. Тут по-умственному надоть. Не все трать, а с расчетцем…
— Стало быть, золото нужно тебе, чтоб другие тебе золото добывали?
— И то. По-людски-то и завсегда так: кому свезло, тому, значит, свезло. А кому не свезло — тот хребет ломит на везучего-то…
— А…
— А чего ты хотел? — вялое согласие парня отчего-то Власа раззадорило. — Чего ж — пуд золота найди и в монастырь спасаться ступай? А денежки дуракам-пьяницам отдай, свои кровные-то? Нет, ты скажи, так что ли?
— Не ведаю, — ответил парень равнодушно и потянулся.
— Ишь ты, какой праведник нашелся! — разошелся Влас. — Не иначе дед Вакулич — всякого научить готов, как жить-то по-божьему, а сам, чай, своего не упустит! Ни старому, ни малому житья не даст — ажно и в ските его харахтеру не выдержали! Так, что ли, по-твоему-то следует?
— Не ведаю я, — ответил парень по-прежнему беззлобно и лениво. — И сам я не праведник, и не видал праведников-то, где знать-то мне…
— Ишь тихоня, — не мог успокоиться Влас. — Со всем согласный, а в мыслях у себя, чай, всякую каверзу думаешь! Знаю я этаких-то, насквозь вижу…
— Слабенько видишь, — сказал парень весело. — Я уж забыл, о чем говорил с тобой, а ты все ту ж дугу гнешь. А что я в мыслях думаю, скажу, пожалуй. Вон, впереди, никак, огонечки? Чай, Прогонная…
Влас присмотрелся. Глаза у парня, похоже, были острее, чем у него, но и он разглядел в тумане помаргивающие огоньки. Ворчать сразу перехотелось.
— Ишь, глазастый-то, — сказал Влас обрадовано. — И точно: никак, окошки в кабаке у Силыча светятся. Гляди-ка, и не заметили, как уж приехали. Хорошо вышло-то!
— Хорошо, — отозвался парень. — Ни разбойников не повстречали, ни конокрадов — зря, чай, лес глазами-то стриг, а, Влас?
Поделиться книгой: