Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну что, пискля? — гордо сказал он. — Я ж говорил, что Юльке в другую сторону.
— Дурак! Дурак ненормальный! — вдруг выпалила Ленка и побежала так, словно за ней гонятся.
А Женька услышал за своей спиной:
— Скажи, мальчик, зачем ты обидел девочку?
Это сказала старушка, сидящая, оказывается, рядом на скамейке. У нее были седые короткие волосы и нос крючком, как у Бабы Яги, но глаза, большие и добрые, лукаво глядели на Женьку.
— Какую это? — насупившись, спросил Женька.
— А ту, хорошенькую, с пушистыми ресничками.
— Чем же? Я и не хотел…
— И все-таки обидел.
— Я правда не хотел, — совсем смутился Женька.
— Тут, милый мой, важен тон. Понимаешь? Можно было то же самое сказать другим тоном. А ты уж больно грозен. Получилось очень грубо. Очень. И что вышло?..
Дом, где жили Берестовы, стоял на углу двух старых московских переулков. Даже номер дома обозначался через дробь — 4/5. В большой квартире проживали разные люди. Берестовы занимали две угловые комнаты, поэтому окна выходили на оба переулка. За окнами родительской комнаты возвышалась долговязая, с узким высоченным шпилем бывшая немецкая кирха, по-нашему церковь. Только была она давно уже не церковью, а кинотеатром под названием «Арктика». Перед кинотеатром — небольшая, мощенная булыжником площадь, через которую, если напрямик и там еще через проходной дворик, Женька ходил в школу. А из окон Женькиной комнаты был виден переулок, спускавшийся круто вниз. В конце его виднелись строения, похожие на маленький Кремль. Говорили, что когда-то, давным-давно, там был монастырь… Женька страсть как любил сидеть на низком широком подоконнике и смотреть на улицу. Чего только не увидишь…
Хотя Женьке и не хотелось идти домой, но что поделаешь? Надо. Надо еще как-то выкрутиться перед матерью. Он гнал от себя неприятную мысль, что история с тополем может отразиться на его ближайшем будущем, потому что всегда надеялся, что «все обойдется».
Эх, если бы только знал Женька, какую роль сыграет в его судьбе этот старый ветвистый тополь на школьном дворе!
Ключи от квартиры Женька не брал — боялся потерять. И теперь, позвонив у двери, ждал, прислушиваясь к шагам: кто откроет — мама или тетя Дуся? Хорошо, если тетя Дуся дома, — она его в обиду не даст. Женька усмехнулся — за дверью и впрямь послышались шаркающие короткие шаги.
— Входи, входи. Там по твою душу пришли, сидят… И чегой-то тебе неймется? — ворчала тетя Дуся, оглядывая Женьку, словно искала изъян в его одежде.
Но Женька медлил. Он прошел сначала в ванную комнату, не спеша вымыл руки, обнаружив вдруг на ладонях длинные красные ссадины, потом взглянул в зеркало и, не найдя ничего особенного в чуть побледневшем лице своем, поплелся на расправу.
И вот, опустив покаянно голову, стоит он посреди комнаты, а перед ним за большим обеденным столом — мать, пионервожатая и тетя Дуся, — сидят словно судьи, молчат и смотрят…
У матери лицо строгое, глаза прищурены, во рту папироса. Вообще-то мать у Женьки красивая, худенькая только, но сильная. Она — хирург. Эти хирурги ко всему привычные… Сейчас материнские брови сдвинуты к переносице, а это не предвещает Женьке ничего хорошего.
Ольга как Ольга, глаза круглые, щеки розовые, губы пухлые, и родинка на подбородке, будто муха пристроилась. Вид у Ольги какой-то испуганный и потому совсем не взрослый. Она так и пришла в пионерском галстуке, видать, прямо из школы… Вообще-то Ольга — хохотушка. Все помнят ее, когда она училась в девятом и десятом, в самодеятельности выступала, стихи читала про пионерку Валю: «Валя, Валентина. Белая кровать…» …Теперь, значит, жаловаться пришла? Ясное дело.
Про тетю Дусю что говорить? Первая заступница. Своих детей у нее нет, муж погиб в гражданскую. Работает она в домоуправлении, а вообще-то помогает матери по хозяйству. К Женьке отношение у нее самое положительное. Надо сказать, тетя Дуся часто бывает права. Мать может и, не разобравшись, «отломить», а эта все причину ищет. Мать считает, что тетя Дуся потворствует Женьке. Вовсе нет!..
Трое за столом молчат, а Женька переминается с ноги на ногу, глядя куда-то в угол комнаты.
— Ну, что дальше? — спрашивает мать так, будто уже все переговорено. И тут вдруг взрывается, ударяет ладонью по столу и говорит тихо, словно ярость сдерживает: — Ведь тебе, остолопу, скоро двенадцать! Взрослый человек.
— Конечно, взрослый, мам, — спешит вставить Женька и уже понимает, как надо «поворачивать» дело. — А они в толк не возьмут. — Он бросает взгляд на Ольгу. — Я же тренируюсь!
«Молодец, — хвалит себя Женька. — Попал в точку!»
И действительно брови матери разошлись от переносицы.
— Терпение ты мое тренируешь, — уже спокойно говорит она и продолжает, для Ольги, конечно: — Отца месяцами нет в доме, он и сейчас где-то в Закарпатье мост строит…
Ольга понимающе кивает. Мать чиркает спичкой, прикуривая. Тут, пользуясь секундной паузой, вступает тетя Дуся. Поджав губы, разглаживая ладонями скатерть, изрекает:
— А я вам, голуби мои, объясню. Возраст у Женечки такой. И характер. Очень даже боевой характер…
— Тетя Дуся! — чеканит мать. — Я вас тысячу раз просила не вмешиваться. Вы только портите его! — Материнские брови снова поползли к переносице.
— Я ведь и уйти могу… — обиженно поджимает губы тетя Дуся.
— Вот и уйдите. Пожалуйста. Дайте нам самим разобраться с этим бездельником.
Тетя Дуся демонстративно шумно отодвинулась от стола, и хорошо, что в это время послышался из коридора соседкин голос: «Евдокия, щи бегут!» И та с неожиданным проворством подхватилась и выбежала из комнаты.
А мать сказала, повернув лицо к Ольге:
— Сколько таких героев на моем операционном столе побывало. По кускам сшиваешь… Видите ли, Оля, простите, Ольга Николаевна, в поход с вами я, конечно, отпустить его не могу, — и, посмотрев на сына испепеляющим взглядом, добавила с металлом в голосе: — Да! Я не могу поручиться, и никто не может поручиться, что этот ребеночек выкинет через минуту!..
Женька и сам не знал, что он выкинет через минуту, но сейчас надо было защищаться.
— А как же на войне будет? — наивно поднял брови Женька. — Всегда НП на деревьях, на колокольнях! И пулеметные точки…
— Берестов! Это же не кино! — вспыхнула Ольга. — Анна Платоновна, он ничего не понял!
— Поймет, — угрожающе процедила мать.
И тут распахнулась дверь. Это снова появилась тетя Дуся.
— Все он понял, голуби мои! Все!
— Тетя Дуся! — взмолилась мать. — Я же вас просила. Женя, марш умываться!
Женька открыл было рот, хотел сказать, что уже умывался, но возможность увильнуть от дальнейшего разговора вполне его устраивала, и он, как бы нехотя, вышел в коридор. Остановившись под дверью, Женька слышал, что говорила Ольга:
— Вы поймите, Анна Платоновна, ведь их сорок человек! Уж вы не сердитесь, а взять Женю в поход мы никак не можем.
— Я понимаю, Оленька… — устало отвечала мать.
И Женьке вдруг снова стало жаль не себя и не пионерского похода, а хрупкую, маленькую, уставшую и от него, и от своей работы маму, Женька сжал кулаки. Ну, Ольга! Ну, Ольга!..
А бедная, испуганная Оля Березкина, семнадцати с половиной лет от роду, и сама была ох как не рада, выполняя это директорское поручение.
Вечером мама и тетя Дуся, сидя за столом под огромным оранжевым абажуром, пили чай. Из Женькиной комнаты доносились тарахтение, скрежет и гудение. Мать поднялась из-за стола и, приоткрыв дверь, заглянула в соседнюю комнату. Весь пол в комнате был усеян оловянными солдатиками. Сколько их здесь: идущих, бегущих, стреляющих с колен, бросающих гранаты и лежащих за пулеметами! Роты? Батальоны? Целое войско! Одни выстроены в «каре», другие спрятаны в засады за пластилиновыми редутами, третьи движутся в конную атаку…
Вздохнув и покачав головой, мать вернулась к столу.
— Какой он взрослый? Дите!.. — тихо сказала она, чиркая спичкой.
— Известно, дите, — согласно кивнула тетя Дуся. И вдруг оживилась, поправила волосы, найдя пальцами невидимую шпильку, и затараторила: — А я тебе, Ань, так скажу, ты не журись. Давай-ка мы Женечку отправим в деревню! — Мать удивленно подняла глаза на соседку, а та продолжала горячо, убежденно: — А что? В деревню! Да. К Васене. Ты ж ее знаешь. Близнятка моя. А Ваня-то, муженек ее, теперь в председателях. Двух сынов в армию проводили! Одни они теперь… — Дуся раскраснелась, было видно, что идея ей самой пришлась по душе. — А? Как я надумала?! И не сомневайся, Ань!
Анна Платоновна задумчиво глядела на Дусины восторги и тихо улыбалась — то ли посмеивалась про себя над подобным, почти немыслимым предложением соседки, то ли и впрямь решалась на такое предприятие…
3
Впервые в жизни ехал Женька один, самостоятельно, в вагоне поезда дальнего следования. И хотя ехать было недалеко, всего одну ночь да один день, он чувствовал себя совсем взрослым. В купе их было трое — Женька да две молодых женщины с большими неуклюжими чемоданами. Мать и тетя Дуся поручили им «присмотреть» за Женькой, на что одна из женщин сказала: «Чего за ним смотреть? Не маленький, поди… Ладно, не беспокойтесь, доедем благополучно».
Когда поезд остановился наконец у небольшого вокзальчика, Женька был ошарашен — на перроне, напротив вагона, стояла тетя Дуся собственной персоной. Вот это да! Как же получилось?.. «Ага, — вспомнил Женька, — они же близнецы!» Все равно это было удивительно. Ведь Женька никогда еще не видел настоящих близнецов. Тетя Васена сразу понравилась Женьке уже хотя бы по тому, что напоминала тетю Дусю.
А тетя Васена тут же повела Женьку в столовую, что была недалеко от вокзальчика. Обедали не спеша. Новая знакомая расспрашивала Женьку про Москву, про сестру, про то да про се, и Женька отвечал серьезно и рассудительно, как взрослый.
Потом они ехали в автобусе. Тетя Васена все улыбалась, а Женька смотрел в окно. Старенький, скрипучий автобус, пахнущий пылью и бензином, катил полевой дорогой, переваливаясь с боку на бок, и дребезжал на каждой дорожной колдобине.
А потом ехали в бричке, запряженной большущей рыжей кобылой. Бричка была похожа на чапаевскую тачанку, и Женька ликовал, представляя себя бойцом легендарной кавдивизии. Достав из рюкзачка черный блестящий компас, купленный в магазине «Охотник» на Кировской, Женька тут же надел его на руку и следил за дрыгающейся стрелкой, указывающей, что движутся они точно на запад. Желто-оранжевое солнце жарким шаром висело над горизонтом, день клонился к завершению.
Деревня, где жили тетя Васена и дядя Ваня, была небольшой, зато находилась на возвышенности, над берегом неширокой тихой речки с длиннющим песчаным берегом… Вокруг деревни расстилались поля, окаймленные древними темными лесами и молодыми прозрачными рощами.
Двор дома аккуратный, чисто выметенный, огражден невысоким забором. Во дворе, прямо перед окнами, росли две яблоньки и большая старая груша. В глубине двора из-за высокого сарая выглядывали зеленые грядки огорода…
Комнаты в доме просторные и прохладные. Подоконники уставлены цветочными горшочками с розовыми и голубыми цветками. По некрашеному, выскобленному почти добела полу, вдоль и поперек расстелены серо-красные домотканые дорожки-половики, а стены украшены множеством фотографий в рамочках из белых речных ракушек. Между окнами — большая черная тарелка громкоговорителя. Его, наверно, никогда не выключали — постоянно слышались хрипловатые голоса и звуки музыки…
Женьке очень понравилось у тети Васены, и теперь только один вопрос оставался невыясненным: есть ли в деревне его сверстники? Кем же в конце концов предстоит ему тут командовать?.. С этими мыслями он и заснул на широкой деревянной кровати в мягкой постели, пахнущей чистым бельем и сеном.
Проснулся Женька, как ему показалось, очень рано. В доме стояла такая тишина, что слышно было, как во дворе, перекудахтываясь, ходят куры, а за стеной, в другой комнате, тикают ходики. Прошлепав босиком в большую комнату, Женька взглянул на часы. Стрелки показывали половину восьмого. Но ни дяди Вани, ни тети Васены нигде не было. Однако не успел Женька снова забраться в постель, как стукнула во дворе калитка и тут же на пороге появилась тетя Васена.
— Ой, Женечка, ты уж и проснулся? Сейчас, голубчик, завтракать будем. Уж и дядя Ваня следом идет…
А Женька никак не мог понять, откуда это они пришли? В такую-то рань… А тетя Васена засмеялась, заметив Женькино недоумение.
— Мы уж и в поле были. Там дела много, невпроворот… Теперь уж на завтрак пришли.
— А когда вы ушли?
— Мы-то? А уж в половине пятого.
«И когда они высыпаются? — недоумевал Женька. — Ничего себе работенка! С работы на завтрак приходят… Вот это да!»
Вошел в дом дядя Ваня. Улыбнулся. Подмигнул Женьке.
— Ну как, брат, спалось? Мухи тебя не одолели? У нас с мухами война! Ты, Васка, навесь этой липучей бумаги, а то сожрут они парня.
— Да я мух-то и не видел… — постарался успокоить хозяина Женька.
— Зато они тебя видят. Просто еще не познакомились. — И он засмеялся, показывая из-под широких темных усов длинные белые зубы.
Завтрак был необычным, зато очень вкусным. Яйца, лук, сметана, хлеб, чай с конфетами-подушечками и даже мед в большой глиняной тарелке…
После завтрака дядя Ваня сказал:
— Ты, брат, дома-то не сиди. Ступай на речку. Там благодать. До леса пройдись. Между прочим, земляника уже пошла. Тут, брат, не Москва. Никаких тебе трамваев да машин. Ходи себе на здоровье. И вообще занимайся, брат, чем хочешь. А заскучаешь, ко мне приходи, в сельсовет. — Он хитро улыбнулся. — Я тебя, брат, на добрую работенку приспособлю…
— Какую еще работенку? — забеспокоилась тетя Васена. — Ребенок на отдых приехал, с учебы. Чего это ты вздумал? Каждого уж надо тебе приспособить! Вон свои шалопаи по деревне стрекочут, их уж и приспосабливай!
Дядя Ваня молчал, улыбался, а на прощание подмигнул Женьке — дескать, чего они, женщины, в наших делах понимают? Женьке это очень даже понравилось. Ага, подумал он, в крайнем случае, есть кому за него заступиться. Всяко может быть. Ведь Женька постоянно жил в предчувствии чего-то непредсказуемого в себе самом — что-то толкало его на такие поступки, что, с одной стороны, — это как посмотреть — выглядели они просто баловством, а с другой — могли сойти и за хулиганство… Конечно, хулиганом Женька себя не считал, но что-то близкое к тому все-таки было в его непоседливом, неуправляемом характере. Вот тут-то без заступника и не проживешь. И уж куда лучше, если это сам председатель!
Долго не раздумывая, Женька вышел во двор, толкнул калитку, и широкая деревенская улица — песок да трава — открылась его взору. Улица была прямая, шла под уклон, вдали поблескивала светлая тонкая лента — река… Чтобы получше осмотреться, Женька присел на скамеечку у ворот и только теперь увидел сидящих на траве по ту сторону дороги деревенских ребятишек, с любопытством глядевших в его сторону. Конечно! Они небось только и ждали, когда Женька появится на улице…
Сделав безразличный вид, повертел Женька головой вправо и влево, словно осматриваясь, а сам краем глаза следил за ребятами. Ясно, тот белобрысый в майке старший, остальные четверо на год-два помоложе. Все пятеро босиком. И Женька тут же подосадовал, что не оставил в доме свои сандалии…
И вдруг ребята поднялись с земли и прямо пошли на него, пошли не маскируясь, не «делая вид». Остановились. Несколько мгновений Женька и пацаны изучающе смотрели друг на друга.
— Ну? Чего? — первым нарушил молчание белобрысый в майке.
— А чего? — в тон ему спросил Женька.
— Москвич, да? — выступил вперед парнишка в широченной, видать, отцовской рубахе, заправленной в черные, доходившие до колен трусы.
— Москвич. И чего такого? — Было видно, что Женька вовсе не собирается идти на обострение.
— А у Кешки… — вдруг сообщил худенький мальчуган в синей линялой майке, перепачканной землей, — у Кешки мускулы — железо! Кеш, покажи ему.
Кешка — а это, оказывается, и был белобрысый, — сжав в кулак пальцы и согнув руку, напряг бицепс.
— Щупай, щупай, — снисходительно прищурился Кешка.
Деваться Женьке некуда, он с видом знатока оглядел со всех сторон Кешкин мускул, пощупал двумя пальцами и сказал таким же снисходительным тоном:
— Ничего. Сойдет…
— Ох ты! Можно подумать… — справедливо обиделся Кешка. — Давай ты показывай! Не стесняйся, чего там…
Мускулатурой Женька вряд ли уступил бы Кешке, так что стесняться ему было нечего, но вдруг — вот вечно у него это «вдруг» — озорная мысль осенила Женьку.
— А мне мускулы вообще ни к чему, — бросил он вполне пренебрежительно и добавил, щуря глаза куда-то в небо: — Приемы знать надо.
— Какие еще приемы? — сразу повысил голос Кешка, учуяв «слабину» в заявлении москвича.
— А такие!
Поделиться книгой: