Мю Цефея. Магия геометрии. № 4 (5) — 2019

— И ничего. Просто хотел вас подбодрить. На самом деле — подошел бы любой засранец с крепким сердцем и жестокими руками. Ее очень просто убить, если знаешь как. Шаман знает.

Шаман, может, и знает, а я ни черта уже не понимаю. «И как только угораздило, Шкрипач?» — спрашиваю себя. Как?

Шаг назад. Вы во сне.

Шаг вперед. И вас нет.

(апалъук)

Говорят, когда мертвые дети на небе играют в мяч — рождается северное сияние. Невозможные дуги под брюхом у космоса. Мне трудно даже определить их цвета. С цветами вечно такая пакость — они только и ждут, чтобы одурачить тебя, выдать темное за светлое, красное за полусладкое. Цвета мухлюют лишь потому, что жуть как боятся за свою тайну. Если люди узнают, что цветов на самом деле нет, что существует лишь их тень, иллюзия, — тогда все мигом исчезнет, и мир станет прозрачным.

Поэтому я держу такие мысли при себе и просто любуюсь северным сиянием.

Потом захожу в ледяное иглу. Захожу резко. Рву нарастающий страх, как коросту с раны. Внутри постелены оленьи шкуры, по стенам идут какие-то деревянные плетения, в тусклом свете плавают жирные куски темноты.

Он стоит там. На нем черная кухлянка перьями внутрь, высокий воротник сцеплен клыком. На смуглом лице столько морщин, что кажется — это древесная кора. Только глаза продолжают жить. Быстрые, злые.

Он что-то хрипло говорит.

— Буду переводить, — шепчет Француз, — он ждал нас.

Даже не думаю задаваться вопросами навроде «но как?». Мы не в уютном ресторанчике. Я всякого повидал, и если у этого эскимоса действительно такой длинный глаз, то лучше бы за его руками следить, а не решать загадки.

— Что мне делать?

Этот шаман (Тулун) не дожидается, пока Француз переведет мои слова. Указывает дряхлым пальцем на палку с костяным черпалом. Что-то типа лопаты.

— Рой могилу, — говорит Француз, — вон там, где правильная земля, — нам нужен стол.

Удивительно. Острие легко врубается в почву, та не промерзла.

Я отбрасываю горсть за горстью.

— Кого мы собираемся убить? — спрашиваю я.

Француз, до этого ловко избегавший прямых ответов, говорит:

— Ырху. Мы нырнем за ней в… Ройте.

— Кто она такая?

— Ырха? Много кто, маэстро. Была дочкой, затем женой, после матерью. Но так много народу поубивала и съела, что стала медведицей и ушла между.

Я знаю, что в мире хватает странностей. Свои законы и все такое. Однажды я был в Праге, возвращался вечером. Там дорога на семь минут от площади до гостиной. Но тогда случилась годовщина черной даты, что-то про инквизицию и женщин в стенах. Местные сидели по домам, а я плевать хотел на суеверия. Когда в четыре часа ночи вернулся в номер, то первым делом посмотрел в зеркало. Думал, что поседел. Город не хотел меня пускать, улицы петляли, как мысли сумасшедшего, и за каждой стенной слышалась тихая песня. Я разобрал только два слова — «прикоснись» и «гаррота».

Или вот еще. Я тогда был совсем пацаненком, и к моему папаше в гости наведался какой-то одноглазый музыкант. Ну и как-то у них так вышло, что штора загорелась от окурка. Папаша мой побежал на кухню за водой, а этот одноглазый вот что сделал. Остановился перед пламенем, протянул руку и собрал весь огонь. А потом положил под язык. И как бы я ни внушал себе, что это детские фантазии, что дым в голову ударил или что в воспоминания пробрался сон, — так и не смог от этой картины избавиться. Я видел. И я не лжец.

Мир — странная штука, но сейчас в словах Француза было слишком много бреда. Все эти легенды в поезде, все сказки. Он что думает, я малышка Элли на Желтой дороге? Нет, сэр. Я обычный болван, которого силой затащили на край света, засунули в иглу и дали лопату.

Копай, Шкрипач. Не спорь, Шкрипач. Сойди с ума, Шкрипач.

— Ну и каким боком, — спрашиваю я и тут же налегаю на лопату, — Григорий Михайлович к этой Ырхе?

— О, он знал ее очень давно. Еще до того как стал… стал… — Француз проводит рукой перед лицом, словно рисует нелепый образ Григория Михайловича, — таким.

У готовой могилы рассаживаемся, как перед столом. Шаман во главе, мы по бокам. Ей-богу, семья собралась отужинать, только вместо скатерти — холодная яма.

В моей груди коктейль из тревоги и возбуждения. Я уже не смогу уйти, не смогу проснуться из этого безумия. Остается только ждать. Мы словно попали в какую-то жестокую легенду и собираемся прожить ее от начала до конца.

Тулун протягивает нам сухие корни или типа того. Я не лесник.

— Ешьте, — говорит Француз.

Я смотрю ему точно в глаза, собираюсь читать ложь.

— Это какой-то наркотик?

— Это сердце касатки.

Правда.

Горькое и жесткое. Но чего еще ждать от касатки? Они сделаны из океанической темноты и злобы.

Однако я чувствую какую-то легкость. Тревога исчезает, все становится более четким. Я могу разглядеть каждую морщинку на строгом лице Тулуна, каждый волосок на оленьей шкуре.

— Вот, — Француз протягивает мне короткий нож грубой работы, — это тупилак. Говорят, такие вырезают из мести. Ырху надо бить в сердце.

Нож костяной.

— Медведицу?

Француз, похоже, задает этот же вопрос шаману, а потом серьезно говорит:

— Она может прийти как зверь, и как человек, и как свет, и как вода. Вы сами все поймете.

— Как?

— Я не знаю. Он сказал — поймете.

Краем сознания я начинаю верить во всю эту чушь. Образ отделяется от мысли, становится самостоятельным. Так бывает с сильными и страшными мыслями. Если Гамлет говорит, что мертв, — готовь черный костюм.

— Сейчас мы войдем, — произносит Тулун голосом Француза, — нельзя пить воду, как бы ни хотелось. Нельзя слушать иджираков и нельзя заглядывать в их лица. Пойдем строго по дороге, все, что скажу, — делать.

— Мы будем ее искать? Это охота?

— Да, это охота. Но искать нас будет она.

Шаман приподнимается на руках и пронзительно смотрит в меня черным льдом своих глаз.

— Когда он хлопнет в ладоши, — шепчет Француз, — дороги назад не будет. Когда хлопнет — уже не оглядывайтесь.

Шаман начинает что-то петь. Слов не разобрать. В них шелест листьев, волчий вой и треск костра — что угодно, кроме человеческой речи.

— Зачем он нам помогает? — Я цепляюсь за внезапный вопрос.

— Ырха съела его дочь.

Тулун громко хлопает в ладоши. Меня обдает потоком ветра, огни в иглу сходят с ума. В них поселились духи, я уверен. Хотя нет. Здесь я уже ни в чем не уверен.

(махаха)

— Стой, Тулун! — внезапно вмешивается Нанук.

До этого момента он сидел молча, кутался тенями. Я знаю, каков он. Всегда слушает, выжидает и только тогда говорит. Но говорит сердцем, взвешенно. Он же старший.

Француз и Тулун поворачиваются к нему.

— Рано, — говорит Нанук, — подождем. Она еще далеко.

Ырха.

— Что ты несешь? — спрашивает Француз.

— Я знаю, как лучше. Дай-ка мне нож. Дай мне тупилак.

Он протягивает руку. Да. Этой руке я могу довериться. Вместе с Нануком мы слушали легенды о духах, что утаскивают детей под лед, вместе плыли на каяке среди белобрюхих нерп и били в легкое оленя. Однажды, будучи мальчишкой, я поскользнулся на мокром камне и упал в черную воду. Нанук меня вытащил и сам нес вдоль берега. К нашим матери и отцу.

— Стой! — звучит густой голос Тулуна.

Я замираю. В вытянутой руке нож.

— Не слушай их. Не верь им.

Поворачиваюсь к Французу. На его пухлом лице написан ужас.

— Что ты делаешь? — шепчет он одними губами.

— Я верю своему брату. Если ему нужен нож, значит, на то есть причина.

Нанук улыбается в ответ. Лицом он очень похож на меня — не отличишь.

Я уже собираюсь отдать нож, как вдруг слышу полный страха скулеж Француза:

— Но у тебя нет брата, Шкрипач. Мы здесь втроем. Там… там никого нет.

Что?

Нанука нет. Он не стоит передо мной. И никогда не стоял. Я все это выдумал, я словно оказался в одном из тех снов, где ты проживаешь целую жизнь и свято веришь, что ты в этой жизни: наследный принц или беглый раб с окраины Огненного континента. Что ты должен построить стену из ваты или найти свои потерянные пальцы. Бред проникает в мысли, как яд, и ты уже не сможешь от него отделаться. Ты отравлен.

Думаю так: Шкрипач, возьми себя в руки. Возьми в руки.

Француз продолжает сотрясаться от страха, зато Тулун поднимается с рывка и строго говорит:

— Сумерки — трещина между Белым Иглу и Черным Иглу. Нам нужно спешить. Вон наружу!

И что это правда? Я могу понимать его язык. Его древний язык, который не выучишь и за сто лет. Дело дрянь.

Нет, тогда еще не дрянь. Сейчас дрянь — ведь я понимаю страшное. Ырха. Выходит, она тоже есть, она придет.

Сжимаю нож так крепко, что костяшки белеют. Выхожу из иглу.

— Господи…

Над нами розовое рассветное небо. В горле полярной ночи встало утро. Я вижу звезды и вижу солнце — все на одном холсте. Картина из сна, из наркотического путешествия.

— Сюда! — кричит Тулун и уходит по ледяной долине все дальше и дальше от нас.

Француз бежит за ним — как черная слеза течет по бледному лицу самого Севера.

Я бросаюсь следом. В глаза, в рот, за шиворот снег. Но снег не падает, он поднимается прямо с земли и падает в небо.

Я машинально вспоминаю Диану, и на душе становится теплее, исчезает всякий страх. А мир вокруг, словно это чувствует, расцветает, светлеет.

И вот я уже догоняю шамана. И вот уже каждый мой шаг — десять шагов. Сто. В ногах такая сила, что, кажется, могу взлететь, если прыгну.

Но я не прыгаю. Я кое-что для себя запомнил. «Пойдем строго по дороге». И мы идем, бежим, несемся.

Я чувствую себя странно. Никогда так не чувствовал. Это совсем новое, страшное и великолепное — когда вместо крови у тебя огонь, а вместо сердца — солнце.

Мы преодолеваем ледяную пустыню в один миг и оказываемся в лесу. Древние деревья растут прямо из неба, а макушками впиваются в черную землю. Солнце гуляет между ветвей.

— Туда не ходить, — внезапно раздается голос Тулуна.

Между двух могучих камней, поросших красным мхом, начинается озеро. На воде плавают и дробятся чьи-то тени.

— Что там? — спрашивает Француз.

— Иджираки. Если не увидишь их — плохо дело.

— А если увидишь?

Шаман хмурится в сторону озера, медленно качает головой.

— Еще хуже.