По другую сторону баррикад: Политические портреты лидеров Белого движения

Барон Унгерн происходил из старинного немецкого аристократического рода. Фердинанд Оссендовский, сподвижник Унгерна, передает в своих воспоминаниях рассказ барона о своих предках: «Мои воинственные предки принимали участие во всех крестовых походах. Один из Унгернов погиб под стенами Иерусалима, где он сражался за освобождение гроба господня на службе короля Ричарда Львиное Сердце. В XII веке Унгерны служили монахами в Тевтонском ордене и распространяли огнем и мечом христианство среди литовцев, эстов, латышей и славян. Один из Унгернов был знаменитым рыцарем-разбойником, наводившим страх на купцов, которых он грабил на больших дорогах. Другой Унгерн сам был купцом и имел корабли в Балтийском море. Мой дед прославился как морской разбойник, грабивший английские корабли в Индийском океане. Я сам создал в Забайкалье орден монахов — воинов буддистов для борьбы с коммунистами»[41].

Унгерны утвердились в Прибалтике с XIII века — со времен завоевания ее «псами рыцарями». В XVI–XVII веках переселились в Лифляндию и Эстляндию. С переходом Эстляндии к России Унгерны поступили на службу к новому господину — царю.

Биография Романа Федоровича Унгерна такова. Родился он 28 декабря 1887 г. на острове Даго, в бывшей Эстляндской губернии. По окончании морского кадетского корпуса участвовал в русско-японской войне, где дослужился до чина ефрейтора. Затем поступил в инженерное военное училище, но через несколько недель перешел в Павловское военное училище, по окончании которого в 1908 г. был назначен младшим офицером Первого Аргунского полка в Забайкалье. С этого времени начинается его связь с Востоком. Унгерн занялся изучением монгольского языка и буддизма.

В 1910 г. Унгерн с полком, в котором он служил, был направлен для охраны русской дипломатической миссии в Ургу, где близко сошелся с некоторыми монгольскими князьями и ламами.

Во время первой мировой войны Унгерн за бои в Восточной Пруссии в составе 1-го Нерченского полка Уссурийской конной дивизии был произведен в войсковые старшины. Но вскоре полевым судом был приговорен к трем годам крепости за избиение комендантского адъютанта в городе Тарнополе, однако наказание не отбывал. В аттестации, подписанной командиром полка бароном Врангелем, говорится: «В нравственном отношении имеет порок — постоянное пьянство, и в состоянии опьянения способен на поступки, роняющие честь офицерского мундира, за что был отчислен от полка в резерв чинов»[42].

Октябрьская революция 1917 г. застала Унгерна в Забайкалье, где он по заданию А.Ф. Керенского формировал казачьи отряды для фронта. В период становления Советской власти в Сибири Унгерн находился в Чите и, начиная с декабря 1917 г., занимался формированием Азиатской конной дивизии для борьбы с Советской властью. С этого момента барон Унгерн появляется на исторической арене как один из организаторов русской контрреволюции на Дальнем Востоке и Азии.

«Безжалостная суровость» — девиз Унгерна в борьбе с революцией. На допросе в штабе 5-й Красной Армии Унгерн на вопрос о том, что он подразумевал под «смертной казнью разных степеней», ответил: «вешать, расстреливать и голодом морить». На суде о своих жестокостях Унгерн говорил откровенно. Он признавал, что все расстрелы производились с его ведома. Даже белогвардейская газета, издаваемая в Шанхае, писала: «Барон Унгерн — один из самых жестоких людей, который когда-либо распоряжался людьми. Его борьба с большевиками так же, как и с бесчестными элементами, у себя, велась с жестокостью Чингисхана. Тысячи людей были расстреляны по его приказаниям… Он походил на дикого зверя, бесившегося в клетке»[43].

В обвинительном заключении по его делу указывались способы пыток, применявшиеся им: размалывание в мельницах, битье палками «по монгольскому способу», при котором мясо отставало от костей, сажание на лед и т. п. «Провинившихся офицеров» он самолично бил палками, а иной раз и сжигал на кострах, тут же мешая куском железа горячие угли… В морозные ночи он сажал на крыши почтенных полковников, запарывал офицеров шомполами или заставлял их до утра сидеть на качающихся кустах при бушующем ветре[44].

Галерея белогвардейщины богата персонажами, подобными Унгерну, но последний, пожалуй, превзошел в жестокости самых заядлых белогвардейских палачей.

В 1920 г. Азиатская конная дивизия Унгерна действовала в Забайкалье под общим командованием Семенова Г.М. После разгрома Семенова и эвакуации японских интервентов из Забайкалья Унгерн отделился от него и ушел в Монголию. 3 февраля унгерновцы совместно с феодальной верхушкой и измученным китайской оккупацией народом захватили столицу Монголии — Ургу. В приказе № 15 Унгерн писал: «Силами моей дивизии, совместно с монгольскими войсками, свергнута в Монголии незаконная власть китайских революционеров-большевиков, уничтожены их вооруженные силы, оказана помощь объединению Монголии и восстановлена власть ее законного главы Богдо-хана.

Монголия по завершению указанных операций явилась естественным исходным пунктом для начавшегося выступления против Красной Армии и Советской Сибири. Русские отряды находятся во всех городах вдоль монгольско-русской границы, и, таким образом, выступление будет происходить по широкому фронту»[45].

Из приказов Унгерна и показаний пленных видно, что весною и летом 1921 г. должно было произойти выступление всех белогвардейских отрядов «по широкому фронту», поддерживаемое Японией, против Дальневосточной республики и Советской Сибири. В мае 1921 г. численность его войск составляла около 10 500 сабель и 200 штыков. Главный удар намечалось нанести вдоль правого берега реки Селенги, а вспомогательный — вдоль левого ее берега с целью перерезать Кругобайкальскую железную дорогу и изолировать Дальневосточную республику от Советской Сибири. Войска Унгерна, как пишет он в своем приказе, должны вести наступление по следующим направлениям; а) западнее ст. Маньчжурия; б) на Мензенском направлении, вдоль Яблонового хребта; в) вдоль реки Селенги; г) на Иркутск; д) вниз по реке Енисею, из Урянхайского края; вниз по реке Иртышу. Конечными пунктами операций явятся города, расположенные на магистрали Сибирских железных дорог.

Западнее станции Маньчжурия и в сторону Акши должен был наступать отряд Очирова; в Мензенском направлении — отряд Табунова. Наступление этих двух отрядов должно было носить демонстративный характер. Главный удар Унгерн предполагал нанести на Троицкосавск и Верхнеудинск. На Иркутском направлении по Тункинской долине, согласно приказу Унгерна, наступление велось под командованием полковника Казагранди, в Урянхайском крае — атамана Енисейского казачества Казанцева, в Иртышском — есаула Кайгородова. С отрядами Анненкова и Бакича, действовавшими западнее этих направлений, Унгерну не удалось установить непосредственную связь и подчинить их себе, как он говорил после пленения, «из-за дальности расстояния»[46].

На совещании в Троицкосавске 28 февраля 1921 г. руководители революционного движения Монголии обсудили внутреннее и международное положение страны. Внутреннее положение было охарактеризовано следующим образом: «Несмотря на то, что барон Унгерн овладел Ургой и якобы восстановил автономию Монголии, его хозяйничание несет монголам новые бедствия. Его настоящая цель, которую он хочет осуществить, прикрываясь пышными фразами об интересах Монголии, заключается в борьбе с русской революцией. Несомненно, Унгерн готовит нападение на Красную Россию»[47].

На совещании был создан Центральный Комитет партии, образован штаб военных сил Монголии. Сухэ-Батор был провозглашен главнокомандующим, Чойбалсан — комиссаром штаба. В ответ на обращение Монгольской Революционной партии стали создаваться партизанские отряды. «Мы обязываем, — говорилось во многих резолюциях совещаний, — Временное народное правительство освободить страну от китайской власти, очистить ее от русских белогвардейских банд, от вооруженных китайских разбойников, а также установить дружественные взаимоотношения с соседними государствами, относящимися благосклонно к монгольскому народу и, кроме того, созвать Великий хурал народных представителей Монголии, который установит постоянное правительство и утвердит конституцию Монголии»[48].

Монгольский народ начал борьбу против оккупантов. Временное правительство Монголии 10 апреля обратилось к Советскому правительству с просьбой об оказании помощи в борьбе против войск Унгерна. На помощь монгольскому народу были направлены 35-я стрелковая, 5-я кавалерийская дивизии, партизанский отряд Щетинкина. Но Унгерн, не дожидаясь подхода советских частей в Монголию, 22 мая 1921 г. начал наступление. Командование 5-й армии, штаб которой находился в Иркутске, выставило следующие воинские соединения: 35-ю стрелковую дивизию, 103 и 104 стрелковые бригады. К западу от реки Селенга охраняли границу 35-й кавалерийский полк под командованием К.К. Рокоссовского и партизанская бригада Щетинкина. 26-я стрелковая дивизия прикрыла Иркутск со стороны Тункинской долины.

Дальневосточная республика в районе Троицкосавска имела следующие части: 2-ю Сретенскую кавалерийскую бригаду в составе трех полков в 700 сабель, 2 орудий и 24 пулеметов; пограничный батальон в 500 штыков при 7 пулеметах; караульную роту в 200 штыков.

С 22 мая по 12 июня 1921 г. шли упорные оборонительные бои советских частей с унгерновцами. В результате героических усилий красноармейцев, народоармейцев и монгольских воинов противник понес большие потери и вынужден был отступить вглубь Монголии.

Директивами помглавка по Сибири от 14 и 18 июня 1921 г. был сформирован Экспедиционный корпус под командованием К. А. Неймана для проведения Монгольской операции. В его состав включались из 5-й армии 103, 104, 105 бригады 35-й стрелковой дивизии, 35 кавалерийский полк под командованием К.К. Рокоссовского, партизанский отряд П.Е. Щетинкина; из НРА ДВР — 2-я отдельная Сретенская кавалерийская бригада, 1-я Отдельная Троицкосавская кавалерийская бригада и караульный батальон.

Несмотря на тяжелые условия (бездорожье, нехватка транспорта, продовольствия, питьевой воды, фуража), Экспедиционный корпус успешно справился с поставленной задачей. За 10 суток он прошел с боями около 350 км и 6 июля освободил Ургу. Однако значительной части войск Унгерна удалось отойти в район Ван-Хуре и соединиться с бригадой генерала Резухина. 21 июля унгерновцы снова вторглись на советскую территорию. Главные надежды Унгерн возлагал на восстание населения Джидинской долины и на движение японцев на Верхнеудинск. Наступая на север, Унгерн преследовал еще и другую цель, а именно: ликвидацию революционного движения в Монголии. Он полагал, что командование Красной Армии в погоне за ним будет вынуждено перебросить свои войска из Монголии, и тогда монгольские революционеры, оставшиеся без поддержки, будут быстро ликвидированы силами реакционных элементов самой Монголии.

Таким образом, Унгерн вновь предпринимает наступление на север: во-первых, имея неверную информацию о наступлении японцев на Верхнеудинск, чтобы помочь им; во-вторых, все еще надеясь на восстание населения; в-третьих, с целью заставить вернуться Экспедиционный корпус из Монголии, что могло якобы вызвать ликвидацию Народно-революционного правительства страны.

По данным штаба 5-й армии, дивизия Унгерна состояла из 3200 чел. Части советских войск нанесли им сокрушительное поражение, и лишь жалкие остатки унгерновцев бежали в Монголию.

Продолжение борьбы с Советской властью в Забайкалье стало невозможным. Отряды Унгерна оказались в одиночестве. Контрреволюционный переворот во Владивостоке и ряде других мест Приморья, происшедший 26 мая 1921 г. при поддержке японцев, не оказал желаемого результата. Ноябрьское наступление белогвардейцев на Хабаровск запоздало. Унгерн и Резухин стремились уйти в Западную Монголию, чтобы там, объединившись с отрядами Казанцева, Кайгородова, Бакича, продолжить борьбу в Восточной и Западной Сибири. Но рядовые казаки отказались идти на Запад. Недовольство, возникшее на почве неудачного похода и последних поражений, переросло в заговор против Унгерна и Резухина.

На реке Эгин-гол Унгерн разделил свой отряд для удобства управления на две бригады. Во главе первой стоял Резухин, а второй бригадой командовал он сам. Офицеры-заговорщики, руководимые полковником Островским, делились на две группы. Одна из них, во главе с полковником Хоботовым, 17 августа покончила с Резухиным. Другая должна была убить Унгерна.

Вечером 21 августа в палатку барона было сделано несколько выстрелов. Как рассказывал пленный Унгерн, он принял эти выстрелы за стрельбу разъезда красных. Но вскоре выяснилось, что красных не было, а его бригада без приказания ушла в восточном направлении, в то время как он намеревался двигаться в западном. Чтобы выяснить причины ухода войск, Унгерн поехал вслед за ними и, догнав свою бригаду, приказал повернуть назад. В это время раздались выстрелы со стороны пулеметной команды, стоявшей на фланге. Унгерн догадался, что против него существует заговор, быстро ускакал обратно к монгольскому дивизиону и вместе с ним поехал на запад. Но монголы, улучив момент, неожиданно бросились на барона, связали ему руки и, посадив на коня, повернули со связанным Унгерном на восток. Повстречавшись у горы Урта с разведкой отряда Щетинкина, монголы не оказали сопротивления, побросали оружие и сдались в плен вместе с Унгерном. Отъехав немного, один из народоармейцев спросил пленного, кто он такой, и, услышав ответ, растерялся от неожиданности. Придя в себя, он сообщил остальным. Вскоре Унгерн был доставлен в Троицкосавск.

Жалкие остатки первой бригады Азиатской конной дивизии Унгерна дошли до Хайлара. Вторая бригада под командованием Островского тоже направилась в Маньчжурию. Преследуемая монгольскими цириками, группа Островского обходила монгольские города и избегала боев.

Впоследствии отряд Островского, впитавший остатки других разбитых белогвардейских шаек, численностью в 700 человек, среди которых находилось 60 офицеров и 28 японцев, был разоружен китайскими властями в Хайларе. Разоруженные отряды Хоботова и Островского были сведены в один и под командой полковника Костромина 18 октября 1921 г. отправлены на станцию Пограничная. Пленный Унгерн 15 сентября 1921 г. предстал перед судом Чрезвычайного революционного трибунала Сибири в городе Ново-Николаевске ныне Новосибирск.

… «На основании изложенного Чрезвычайный революционный трибунал в полном сознании своего революционного долга, руководствуясь социалистическим правосознанием, постановил: признать обвинение бывшего генерал-лейтенанта из дворян Эстляндской губернии барона Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга, 35 лет, принадлежащего к партии монархистов, выразившемся, во-первых, в том, что он в период времени с начала 1921 г. в пределах Монголии состоял в должности начальника Азиатской конной дивизии, принимал активное участие в проведении в жизнь панмонгольского плана — создание серединного азиатского государства, вступив для этого в сношения со всеми важнейшими монархическими кругами соседних государств и Киргизского края, и рассылал письма и воззвания к различным главарям белогвардейских отрядов, хунхузским шайкам, а также отдельным политическим деятелям: Букейханову, Анучину и др., во-вторых, в том, что тогда же и там же, собран при содействии атамана Семенова китайских, монгольских и японских монархистов, армию из русских, бурят, монголов, китайцев и японцев с целью свержения Советской власти в России и, в частности, в Сибири, и восстановления в нем монархии с возведением на престол Михаила Романова, он занял Монголию и, сделав ее базой формирования и снабжения, повел наступление на Советскую Россию и Дальневосточную республику. Это наступление должно было явиться частью общего плана наступления на Советскую Россию с востока; и, в-третьих, в том, что при означенном наступлении им истреблялись целые селения, избивалось все их население, производилась зверская расправа со всеми подозреваемыми в близости к большевизму, даже с женщинами и детьми, поголовное уничтожение евреев и даже пытки — доказанным и приговорил бывшего генерал-лейтенанта барона Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга, из дворян Эстляндской губернии, 35 лет, по партийности монархиста, подвергнуть высшей мере наказания — расстрелять. Приговор окончательный и ни в каком порядке обжалованию не подлежит.

Приговор вынесен в 3 часа 15 мин. по московскому времени.

Председатель сибревтрибунала ВЦИК Опарин.

Члены; Габишев, Кравченко, Гуляев, Кудрявцев Иван»[49].

Махно Нестор Иванович

(27.X.1888 — 6.VII.1934 гг.)

В истории революции и гражданской войны — самая туманная и противоречивая фигура. Его называли «оборотень гражданской войны», заклеймили движение как бандитское и сдали в архив в надежде, что время вытравит из памяти поколений образ предводителя бушевавшей на Украине крестьянской войны. История махновщины заставляет искать ответы на вопрос: что было бы, если бы партия большевиков, руководствуясь в значительной мере утопическим представлением о возможности быстрого построения коммунизма, не сузила так резко социальную базу революции? Если бы такие лидеры ее, как Л.Д. Троцкий и идущие за ним партийцы, не спровоцировали контрреволюционные выступления крестьян и таких колеблющихся революционеров, как Махно? Ведь возникшая тогда ситуация потребовала огромного напряжения сил в борьбе против множества внезапно возникших «внутренних» врагов, в числе которых оказались и вчерашние попутчики. Она потребовала почти полного усечения декларированных революцией политических свобод, создания невиданной по мощи репрессивной машины, абсолютизации принуждения в решении экономических проблем, создания огромного государственного аппарата (4 млн. чиновников в 1921 г.), явного снижения роли демократических институтов. Но главное, что насилие в годы гражданской войны заставило надолго забыть о приоритете общечеловеческих ценностей, заменило их принципом «классового подхода», породило целый слой людей, сделавших идеологию оправданием собственной безнравственности. Это из них потом Сталиным рекрутировались заплечных дел мастера.

Махновщина возникла на гребне кризисной ситуации в экономике, точнее, кризиса крестьянского хозяйства в условиях «военного коммунизма». А невозможность разрешения кризиса путем уступок, которые последовали лишь в 1921 г., предопределила ту особую, дикую, «крестьянскую» форму махновщины, которая жестоко уничтожала красных командиров, крестьян, коммунистов, заподозренных в сочувствии Советской власти. История махновщины высвечивает и вопрос о перерождении народовластия. Махно начал свое движение как правоверный анархист — с декларации «самоуправления» народа, «вольных Советов», «гражданских свобод». Однако вскоре «народовластие» сменяется военным диктатом, тем более, что никаких законов, ограничивающих права власти, махновцы не признавали, ибо властью считали себя в смысле исполнения воли народа.

Наверное, трагическая неизбежность махновщины объясняется тем, Что она, подобно бессмысленным и беспощадным бунтам прошлого, выполнив разрушительную задачу, не реализовала да, вероятно, и не могла реализовать свою, хоть и небогатую, конструктивную программу, не имея на то ни материальных средств, ни людей, ни духовной силы.

Н.И. Махно родился в семье бедного крестьянина и рос в многодетной семье младшим ребенком без отца. С семи лет он служил подпаском, потом батрачил, в шестнадцать лет стал учеником столяра на одном из предприятий Гуляй-Поля. Вскоре связался с анархистами и принимал участие в «экспроприациях». В 1908 г. он был арестован и, хотя себя виновным не признал, за убийство почтальона и пристава и ограбление почтовой кареты в помощь голодающим был осужден к двадцати годам каторги, замененным, по несовершеннолетию подсудимого, на заключение в московских Бутырках. Отсидев десять лет, Махно Н.И. был вместе с другими политическими освобожден 2 марта 1917 года. В Гуляй-Поле прибыл убежденным анархистом и был избран председателем Совета.

В июне 1918 г., когда Украина была занята немцами, Махно Н.И. с чемоданом «тамбовских булок» приехал в Москву, чтобы сориентироваться в происходящем, и, если верить воспоминаниям Махно, здесь состоялась встреча его с Лениным, которого председатель Совета заинтересовал рассказом об аграрных преобразованиях. Из Москвы Махно возвратился разочарованным в единомышленниках-анархистах, которые в своих кружках «проспали» революцию.

Не симпатизировал он и большевикам, «оседлавшим» революцию, но сумел понять, что ни одна из оппозиционных партий не имеет ни вождей масштаба Ленина, ни сил, достаточных для «реорганизации революции». Поэтому он, объединив под своим началом крестьянскую повстанческую «армию», вместе с другими партизанскими отрядами освободил к приходу красных частей значительную часть восточной Украины от петлюровцев и первых «преденикинских» формирований, заключив таким образом союз с большевиками.

Под влиянием Н.И. Махно в Гуляй-Поле была проведена организация сельскохозяйственных коммун в бывших помещичьих имениях. Совет попытался наладить беспосреднический обмен с городом: с этой целью рабочим Прохоровской и Морозовской мануфактур отправили муку с просьбой прислать взамен ткани. Однако власти не могли допустить столь «мелкобуржуазного» решения вопроса о снабжении городов и задержали посланную рабочими мануфактуру.

Вероятно, развитие событий весьма скоро обострило бы противоречие между формирующейся пролетарской властью социализма и его крестьянской альтернативой, что, возможно, привело бы к некоему компромиссному варианту, своего рода НЭПу, уже тогда. Но внезапное вторжение немцев на Украину не дало назреть этому противоречию, увидеть, чем оно чревато.

Армия Махно с выборностью командиров, не слишком-то надежной самодисциплиной и анархической безалаберностью отражала противоречия самого крестьянства, в сознании которого уживались коммунистические представления о справедливости и дикая ненависть к «белой косточке». Отсюда и неудачная попытка взятия Екатеринослава, закончившаяся грабежом и позорным отступлением под натиском петлюровцев, и Бердянск — тоже с грабежами и повальными расстрелами юнкеров и офицеров.

Интересную характеристику Н.И. Махно дал Короленко в письмах к Луначарскому. Он писал, что личность Махно вполне соответствовала представлениям крестьянства об идеальном вожде; грамотный, но не интеллигентный; умный, но не искушенный в политике, дипломатии, экономике; хитрый, но не дальновидный — отличный тактик, скверный стратег; неприхотливый, не терпящий болтовни, казенщины, прежде всего полагающийся на силу, на пулеметы, на «рубку». Даже власть, как ни грешно это было для анархиста, нравилась Махно (что тоже типично для крестьянского создания) именно внешними, чувственными атрибутами: коляской, обитой небесного цвета сукном, тройкой прекрасных, мышиной масти коней, красивым мундиром венгерского гусара, хлебом-солью, с поклоном преподнесенными на рушнике… Он очень ценил титул «батька», присвоенный ему повстанцами, но не менее — звание красного командира. Неизменно подписывал приказы и телеграммы «комбриг батько Махно».

В своем «вольном районе» со столицей в Гуляй-Поле Махно последовательно саботировал аграрные мероприятия правительства: не пускал в свой район продотряды, не давал создавать комбеды. С января по апрель 1919 года в «вольном районе» состоялось три съезда Советов нескольких десятков «махновских» волостей с присутствием большевиков и левых эсеров, но с явным преобладанием беспартийных и анархистов. Съезды санкционировали мобилизацию в повстанческую армию, выразили недоверие Советскому правительству Украины, которое «не избирали», и высказались за уравнительное землепользование на основе «собственного труда».

Все это настораживало большевиков. В Гуляй-Поле приезжали с военной миссией Антонов-Овсеенко, затем Бела Кун и Л. Каменев. В беседе с Махно Каменев высказался против Военно-Революционного совета, избранного съездами исполнительного органа, не подчиненного центральной советской власти, но, уезжая, заверил Махно в полном своем благорасположении. Для Антонова-Овсеенко даже худой мир с Махно был лучше ссоры. Эта политика вполне оправдала себя уже тем, что во время мятежа атамана Григорьева, снявшего с фронта вверенные ему красные части, Махно не только приказал своим войскам оставаться на позициях, но и выпустил воззвание против Григорьева. В нем говорилось, что григорьевщина, ознаменовавшаяся еврейским погромом в Елисаветграде, «пахнет петлюровщиной». За погромы, кстати, Махно расстреливал.

В середине июля 1919 года в районе города Александрии Херсонской губернии произошла встреча двух атаманов. Она происходила в расположении махновских отрядов по инициативе Махно якобы с целью договориться о дальнейшем совместном плане действий. На самом деле Махно хотел заманить Григорьева в ловушку и расправиться с ним.

«Семен Каретник, ближайший помощник Махно, несколькими выстрелами из кольта сбил Григорьева с ног, а подбежавший Махно с возгласом: „Смерть атаману!“ тут же дострелил его». Так описал этот эпизод биограф Махно Аршинов[50].

Роковую роль в развитии отношений с Махно сыграл Л.Д. Троцкий. Троцкий, имея в своих руках колоссальную власть, был сторонником крайних мер в отношении колеблющихся и непокорных. Приехав на Украину и узнав, что Махно назначил в Гуляй-Поле четвертый съезд крестьянских Советов, решил покончить с «анархо-кулацким развратом».

Четвертого июня 1919 г. 2-я Украинская армия, в которую входили две бригады Махно, была расформирована. В тот же день в харьковских «Известиях» появилась уничтожающая статья Троцкого «Махновщина». Пятого июня — передовая «Еще раз долой махновщину!» — с призывом употребить «каленое железо». К этому времени красный фронт уже был расстроен, войска Махно обескровлены и полуокружены, отношения с самим Махно испорчены. Шестого июня — приказ Троцкого о ликвидации махновщины, запрещении съезда, придании его делегатов суду трибунала, объявлении Махно вне закона. Белоказаки, воспользовавшись расстройством армии Махно, прорываются в вольный район и неподалеку от Гуляй-Поля вырубают наспех сформированный крестьянский полк во главе с путиловцем В. Веретельниковым. Седьмого июня — красные посылают к Махно бронепоезд, а Троцкий издает 8 июня приказ «Перебежчикам к Махно — расстрел». 9 июня в «вольный район» с севера вторгаются несколько полков Красной Армии и громят махновские коммуны.

В бронепоезде, где действовал совместный штаб махновцев и 14-й армии, были схвачены члены штаба Махно и 17 июня, как изменники, казнены в Харькове. Он еще держался, когда бежала соседняя 9-я дивизия, а затем и вся 13-я армия….

Единственной противостоящей силой против Деникина на Украине оставалась армия Махно. Под его началом оказалось огромное войско (до 80 тысяч), в которое влились части Второй и Крымской армии и остатки разбитых красными отрядов атамана Григорьева.

Наступление деникинских войск летом 1919 г. гнало Махно на запад. Много крестьян по дороге разбежалось по своим деревням. Сам же Махно с ядром своей армии и с длинным обозом раненых добрался до города Умань, поблизости от которого находились войсковые части Петлюры. Петлюра и Махно заключили между собой соглашение о нейтралитете. Оторванные от своей базы — Гуляй-Поля, махновцы четыре месяца непрерывно отступали под напором деникинских частей. Шли они в неизвестном для них направлении голодные, утомленные, оборванные. Петлюра обманул Махно и позволил деникинцам сомкнуть кольцо. Через два дня махновцы вырвались из окружения; в жестокой рубке целиком полегли два офицерских полка… Опережая, весть о своей победе, махновцы совершают стремительный марш на Левобережье: с ходу берут Александровск, затем Екатеринослав, громят артиллерийские склады Деникина, уклоняясь от прямого боя, режут железные дороги и, наконец, вновь разбивают собранные в кулак деникинские силы под Перегоновкой.

После встречи с частями красных Реввоенсовет 14-й армии приказал Махно выступить на польский фронт. Махно ответил отказом: в армии было несколько тысяч раненых, свирепствовал тиф, сваливший половину бойцов и самого батьку. Однако командование советских войск полагало, что невозможно вести боевые действия на фронте, имея в тылу несколько десятков тысяч повстанцев. Поэтому опять выдвигается лозунг «Долой махновщину!». Махно Н.И. второй раз объявляется вне закона.

В ответ он резко сокращает свою армию, реорганизует ее, переходит к тактике партизанской войны и начинает совершать нападения на красноармейские части, уничтожать комбеды и продотряды. Попытки окружить Махно превосходящими силами кавалерии ничего не дают, его отряды либо «растворяются» в окрестных селах, либо, пользуясь поддержкой крестьян, меняют лошадей и уходят от преследователей.

Новая опасность в лице Врангеля, казалось бы, позволяла еще раз попробовать найти общий язык обеим сторонам. Осенью 1920 г. состоялось последнее соглашение Махно с представителями Украинского Советского правительства и командующим фронтом М.В. Фрунзе. Соглашение, подписанное Фрунзе и Яковлевым, обещало обсуждение вопроса об автономии «вольного края», в возможность которой фанатично верил Махно. Складывается впечатление, что соглашение было военной хитростью, направленной на то, чтобы привлечь Махно к разгрому Врангеля, а потом захлопнуть в Крыму и разоружить его армию.

В Крымской операции махновцы шли вслед за красной пехотой через Сиваш. После взятия Симферополя крымской армии Махно было приказано разоружиться и расформироваться. Командиры, возглавлявшие этот поход, были арестованы и расстреляны. Удалось прорваться через Перекоп только командиру Крестьянского полка Марченко с двумястами сабель. Махно, окруженный в Гуляй-Поле и ничего не знавший о приказе Фрунзе, чудом вырвался из ловушки.

С этого момента звезда Махно опустилась на кровавый небосвод политического бандитизма. В этот период его покидают даже анархисты, чувствуя гибельность и ужас тотальной войны. Махно продолжал борьбу с хладнокровием обреченного: без страха и без надежды.

В январе 1921 г. была создана Центральная ликвидационная комиссия по борьбе с бандитизмом во главе с Ф.Э. Дзержинским и Э.М. Склянским. На Украине созданы Постоянное совещание по борьбе с бандитизмом при СНК, которое возглавили М.В. Фрунзе, Ф.Э. Дзержинский, С.И. Гусев, М.К. Владимиров и др., и чрезвычайные органы на местах. Общее руководство частями по разгрому Махно было возложено на М.В. Фрунзе и Р.П. Эйдемана.

Последний раз Махно с отрядом в 600 сабель открыто выступил в июне 1921 г. под Полтавой. В штабе Фрунзе к этому времени поняли алгоритмы его, на первый взгляд, хаотичных передвижений и встретили ударом в лоб. Через три месяца бес прерывного преследования Махно, раненный в последний, двенадцатый раз — в голову, с горсткой оставшихся повстанцев перешел румынскую границу…

Так движение махновщина и сам Махно оказались по другую сторону баррикад, и сегодня немаловажно ответить на вопрос; почему так случилось? Проявилась известная недооценка революционных возможностей крестьянства — союзника пролетариата не только в борьбе за свержение самодержавия в России, но и в работе по созданию нового строя. Главную причину трагедии Махно можно увидеть в антикрестьянской позиции председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого, командно-административном стиле его руководства боевыми действиями. Противоречивость самой платформы Махно заставляла его метаться между двумя противостоящими в революции силами — красными и белыми.

Нет сомнения, что способы ведения партизанской войны изучались в бывшем СССР, развивались в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. и делались соответствующие выводы из методов партизанской войны, выработанных батькой Махно.

Н.И. Махно понял, что для успеха необходимо иметь доверие и поддержку местного населения. По мере надобности он создавал небольшой, но сплоченный постоянный отряд, следовавший за ним повсюду. Мирные на вид деревенские жители имели наготове лошадей и оружие, повозки и опыт почти четырехлетней войны. По приказу Махно деревни оживали, и ядро махновского отряда сразу превращалось в значительную боевую единицу.

Система, его разведки была основана на верности ему деревенского населения. Крестьяне держали Махно в курсе всего, что происходило в округе, сообщали ему о расположении, передвижении, численности и вооружении войсковых частей неприятеля. Залог успеха заключался в неожиданности и быстроте нападения. Совершая ночью большие переходы, с невероятной быстротой Махно появлялся там, где меньше всего его ждали, захватывал оружие, грабил частное и казенное имущество, кроваво расправлялся с местной администрацией, с богатыми и поджигал то, что не мог вывезти, с такой же быстротой бесследно исчезал. Для скорости он передвигался на тачанках. Вместе с конницей махновская пехота могла покрывать большие расстояния.

Махно старался держаться вдали от железных дорог. Опасаясь продвигавшихся по ним воинских эшелонов и бронепоездов, он, по собственному выражению, перенес свои действия с рельсов на поля и леса. Иногда убежищем служили ему и днепровские плавни. В глазах населения Махно стал героем, легендарной личностью.

Числится Нестор Иванович Махно и в списке первых награжденных орденом Красного Знамени, но четвертая строка приказа густо замазана черной краской. Под ней прячется фамилия — Махно.

В Румынии Махно был заточен в концлагерь, бежал в Польшу, сидел в польской тюрьме, потом перебрался в Париж. Женился, имел дочь, жил бедно без денег, не зная языка. Время от времени он работал маляром, жил среди людей, которых считал врагами, против которых воевал. В 1927 г. писатель Л. Никулин встретил Махно на улице. «Глубокий шрам пересекал его лицо справа от рта до уха. Он слегка хромал, временами тревожно озирался вокруг. Говорил теноровым певучим голосом. Как ни странно, он мечтал о возвращении на родину…»[51].

С помощью анархистов начал писать воспоминания, чтобы обелить себя и придать «идейный характер» своему движению. Одинокий, тщеславный, озлобленный на всех и вся, он умер в Париже от туберкулеза легких в 1934 году и похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез. На скромном памятнике написано, как он и просил: «Советский коммунар Нестор Махно». Три тетради незаконченных воспоминаний Махно вышли уже после его смерти в литературной обработке Волина[52].

Заключение

После поражения лидеры «белого движения» старались выяснить его причины, понять настоящее и предвидеть будущее России. Признавая в своих воспоминаниях, дневниках, исследованиях, письмах ошибки и просчеты, они пытались ответить на главный вопрос: была ли альтернатива большевистской власти? Да, отвечают многие из них, победа «белого движения» была возможна, и упущена она в результате стратегического просчета его лидеров по основным вопросам.

Первый просчет заключался в том, что «лидеры» сделали слишком большую ставку на помощь западных стран. Как оказывается, политика союзников России определялась исключительно намерением использовать русскую силу для своих целей — для подавления революции в России и разгрома Германии. Единая и великая Россия им была не нужна.

Англичане, американцы, французы, чехословаки, японцы имели на Дальнем Востоке и в Сибири различные интересы и проводили свою политику. Это затрудняло положение правительства Колчака. Иностранные воинские части боевых действий на фронте не вели, чехословаки охраняли Сибирскую железнодорожную магистраль. Но зато сражения на финансовом и дипломатическом фронтах не утихали, в основном, из-за золотого запаса России, захваченного войсками Колчака в Казани.

Другой внешнеполитический узел был завязан в отношениях с Японией. Колчак не скрывал своей антипатии к этой стране, а его министр И.И. Сукин демонстративно проводил политику сближения с Америкой — соперницей Японии. Японское командование ответило активной поддержкой атаманщины, которая пышным цветом расцвела в Сибири. Мелким честолюбцам, вроде Г.М. Семенова, И.М. Калмыкова, удавалось при поддержке японцев создавать в глубоком тылу постоянную угрозу правительству Колчака, которая ослабляла его и связывала свободу действий.

Но, пожалуй, самые катастрофические последствия имели враждебные отношения с чехословаками. Лидеры «белого движения» Сахаров, Гинс и Деникин в своих книгах обвинили чехословаков в предательстве Колчака и выдаче его Политцентру. Однако при этом они умолчали о том, что переворот Колчака был грубым вызовом чехословакам, полным игнорированием их демократических настроений, их воли, их заявлений о помощи в создании свободной и демократической республики[53].

Директория была создана при прямом участии чехословаков. Поэтому они в первый момент не признали переворот и попытались восстановить власть Директории, но, столкнувшись со стеной союзнических представителей, поддержавших Колчака, вынуждены были отступить. Проливать кровь за диктатора чехословаки не захотели. Оказавшись перед выбором: или с союзниками, или с русской демократией, чехи предпочли второе. Многим становилось понятно, что союзники обманули чехов, пытаясь использовать их в большой политической игре в роли пешек. В середине ноября, в дни падения Омска, чехословаки опубликовали меморандум союзным представителям, в котором содержалась резкая критика колчаковского режима. В ответ на меморандум Колчак «повелел» прекратить всякие сношения с чехословаками.

Во-вторых, подлинной ахиллесовой пятой «белого движения» вообще, а на юге особенно, стали личные амбиции и острые противоречия между его лидерами. Так, вся политическая программа Деникина строилась на одной лишь идее сохранения единой и неделимой России. И даже его ближайшие соратники считали это главной ошибкой Деникина.

В-третьих, лидеры «белого движения» не смогли привлечь к своему движению крестьянство. Не спешили с передачей земли крестьянам ни Колчак, ни Деникин. Хуже того, комиссия по аграрному вопросу при Деникине решила: передача части помещичьей земли крестьянам должна начаться только после окончания гражданской войны. Это был компромиссный закон, написанный для эпохи, которая уже прошла безвозвратно. Из двух зол — ленинской продразверстки или деникинской реквизиции — крестьянин предпочел продразверстку, поддержав таким образом власть большевиков.

В-четвертых, в журнале заседаний Особого совещания, созданного Деникиным, отражен ход обсуждения 15 ноября 1919 г. закона об уголовной ответственности участников установления Советской власти в России. Законодатели готовили этот документ не только для военного времени, но и для России, освобожденной от власти большевиков. В законе было написано: «Все, кто осуществлял задачи власти Советов, либо содействовал осуществлению этих задач, а также те, кто участвовал в сообществе, именующемся партий коммунистов (большевиков), или в ином сообществе, установившем власть Советов, подвергаются лишению всех прав состояния и смертной казни»[54].

В-пятых, большой вред «белому движению» нанес белый террор и бескомпромиссное отношение к бывшим офицерам, вступившим в ряды Красной Армии. Белый террор лишь усиливал упорство сопротивления. Угроза уничтожения делала большевиков беспощадными к своим врагам, бесстрашными в бою, ибо для них не оставалось выхода — или власть, или плаха. Бескомпромиссное отношение к бывшим офицерам, вступившим в ряды Красной Армии, проявилось в приказе Деникина в ноябре 1918 г.: «Всех, кто не оставит безотлагательно ряды Красной Армии, ждет проклятие народное и полевой суд Русской армии — суровый и беспощадный»[55].

Впоследствии Деникин признал ошибочность своего приказа, но с теми, кто попадал тогда в плен обращались жестоко. Горькая участь постигла бывшего генерала царской армии А.В. Станкевича и бывшего ротмистра императорской гвардии А.А. Брусилова. Станкевич А.В., после перехода к белым командира 55 дивизии 13-й армии, принял командование дивизией. А.А. Брусилов, сын знаменитого генерала, командовал 9-м кавалерийским полком и под городом Ливны был захвачен в плен. Расправа над Станкевичем и Брусиловым под Орлом была примером жестокости, примером исполнения приказа Деникина.

Лидеры «белого движения» оказались настолько слабы политически, что не понимали сути войны, которую вели. Их неспособность выработать позитивные политические цели явилась их самым большим недостатком. Они считали, что постановка какой-либо задачи помимо войны «против немцев и их агентов большевиков» затормозит создание широкого национального фронта.

Оказавшись на гребне революционной волны, партия большевиков добилась слияния в едином мощном потоке социалистического движения пролетариата, национально-освободительного движения за равноправие народов, общедемократического движения за мир, борьбы крестьянства за землю. Это обеспечило (максимальное расширение социальной базы революции.

После поражения «белой гвардии» в гражданской войне образовалась белая эмиграция. Цифру «два миллиона» В.И. Ленин назвал на III конгрессе Коминтерна в 1921 году: «После того, как мы отразили наступление международной контрреволюции, образовалась заграничная организация русской буржуазии и всех русских контрреволюционных партий. Можно считать число русских эмигрантов, которые рассеялись по всем заграничным странам, в полтора или два миллиона»[56].

Оказавшись в эмиграции, потерпевшие поражение генералы и политические деятели опубликовали многочисленные воспоминания о революции и гражданской войне. Больше всего белогвардейских мемуаров вышло в 20-е годы, когда политические и военные деятели «белого движения» вели бесконечные дебаты о способах борьбы с большевиками, о том, кто несет «ответственность» за поражение. В 1926 г. под редакцией врангелевского генерала А.А. фон Лампе начала выходить шеститомная «Летопись белой борьбы», значительное место в которой занимали записки П.Н. Врангеля. Другая многотомная публикация, издаваемая кадетом И.В. Гессеном, — «Архив русской революции». В ней опубликован пятитомник «Очерков русской смуты» генерала А.И. Деникина. Многословные, чрезвычайно амбициозные мемуары и «исторические исследования» бывших вождей и вдохновителей «белого движения» содержали вместе с тем и большой разоблачительный материал. Поэтому неслучайно некоторые мемуары активных деятелей контрреволюции частично или полностью издавались в Советском Союзе.

Сразу же после окончания гражданской войны за рубежом вышли книги Г.Н. Раковского — журналиста, служившего во врангелевской армии[57]. Очевидец разгрома белых на юге России, он написал их по свежим впечатлениям, рассказав о разгроме этих армий, о бегстве и ужасах эвакуации.

В бывшем Русском заграничном историческом архиве в Праге (РЗИА), документы которого переданы чехословацким правительством в конце 1945 г. Академии наук СССР, сосредоточены тысячи листов переписки, дневников, воспоминаний, всякого рода записей Врангеля, Деникина, Кутепова, Миллера, Бурцева, Гучкова, Милюкова, Савинкова, Чайковского, Винавера, Струве, Шульгина, Чернова и других. Протоколы заседаний, справки, сводки, донесения, приказы, распоряжения… составляют богатейшее собрание этого архива. Журнал «Современные записки» назвал этот архив «единственным в своем роде учреждением эмиграции». Достаточно сказать, что только дневник и досье документов, которые вел на протяжении двадцати с лишним лет врангелевский генерал фон Лампе, составляют более 30 тысяч листов.

Одна из особенностей бывшего Русского заграничного исторического архива состояла в том, что документы собирались по всему миру, в разных странах, где действовали эмигрантские организации, где жили эмигранты. Вся эта литература и документы по-настоящему изучаться стали только в эпоху гласности и плюрализма мнений советскими специалистами. По этой теме во многих странах имеются целые массивы документальных источников, которых не касалась еще рука исследователя.

Известно, что разные по объему фонды документов и литературы белой русской эмиграции сохраняются в библиотеках Гуверского института, Гарвардского, Стэндфордского, Индианского, Колумбийского, Корнельского и других университетов США, в библиотеках и архивах Англии, Голландии, Франции, ФРГ и некоторых других стран. Вот только один пример. В апреле 1929 г. в библиотеку Гуверского института войны, революции и мира вдовой Врангеля был передан его личный архив — 134 дела.

Нарастание угрозы второй мировой войны побуждало многих эмигрантов все больше тревожиться за судьбу родины и заставляло понимать, что в случае войны необходим отказ от борьбы с Советской властью, которая будет защищать отчизну. Эмигранты, убежденные в необходимости защиты СССР, организовали во Франции Союз возвращения на Родину. В конце 30-х годов только в Париже насчитывалось до 400 «возвращенцев», а во всей Франции — более тысячи.

Во время гражданской войны в Испании многие «возвращенцы» сражались против фашизма в составе интернациональных бригад. По некоторым данным около тысячи человек защищали Испанскую республику. Из трехсот русских добровольцев, отправившихся в Испанию через партийную организацию Союза возвращения на Родину, сообщает Алексей Эйснер, свыше ста — убито. В своих воспоминаниях Эйснер называет имена некоторых товарищей по оружию в Испании — тоже эмигрантов. Среди них будущие герои Сопротивления — И. И. Троян, Г.В. Шибанов, Н.Н. Роллер, А. Иванов и др. Бывший поручик И.И. Остапченко приехал в Испанию из Эльзаса. Он командовал ротой в батальоне имени Домбровского и под Гвадалахарой был тяжело ранен в грудь. Известно, что капитаном республиканской армии стал сын Б.В. Савинкова — Лев Савинков. Вся Барселона с воинскими почестями хоронила героически погибшего в бою члена Военного совета республиканской армии, командующего артиллерией Арагонского фронта полковника В.К. Глиноедского[58].

За мужество и отвагу, проявленные в борьбе против гитлеровской Германии, группа соотечественников — бывших эмигрантов или выходцев из эмигрантских семей — в разное время была награждена орденами и медалями СССР, главным образом, посмертно. По данным, которые приводит Л.Д. Любимов, только во Франции погибло 100 русских эмигрантов — участников подпольной борьбы с немецкими фашистами[59].

Среди тех, кто принял мученическую смерть, были и женщины — княгиня В.А. Оболенская, Е.Ю. Кузьмина-Караваева (мать Мария), Ариадна Скрябина (дочь композитора), М.А. Шафрова-Муртаева, А.П. Максимович и другие.

Интересны факты участия русских эмигрантов в итальянском Сопротивлении. Они стали известны благодаря поискам писателя С.С. Смирнова. В одном из своих очерков, который так и назывался — «Русские в Риме», он рассказал об Алексее Николаевиче Флейшере[60]. Выходец из обедневшего дворянского рода, воспитанник кадетского корпуса, он работал метрдотелем в посольстве королевства Сиам в Риме. Флейшер установил контакты с участниками итальянского Сопротивления, помогал организовывать побеги советских военнопленных, направляя их в партизанские отряды.

Когда в Рим прибыл советский уполномоченный по репатриации, то, по словам Смирнова, во дворе сиамского посольства были построены 182 спасенных Флейшером бывших советских военнопленных, в том числе 11 офицеров. Все они отправились на родину. Получил советское гражданство и вернулся в СССР и сам герой итальянского Сопротивления А.Н. Флейшер.

Среди тех, кого потом признали активными борцами против фашизма в Болгарии, были русские эмигранты М.И. Плавацкий, И.Ф. Рябоконь, В.А. Юревич, Е.И. Носков и др. Материалы болгарских архивов периода второй мировой войны, свидетельствует советский историк Р.Т. Аблова, содержат данные об участии в антифашистской борьбе сотен других русских эмигрантов и их детей.

Из рядов русской эмиграции в Югославии вышли герои — участники народно-освободительного движения. Воевал в партизанском отряде и был убит в бою с фашистами талантливый эмигрантский поэт А.П. Дураков. Широко известно имя Ф.Е. Махина. Бывший царский офицер, окончивший императорскую николаевскую Военную академию, Махин создал в Белграде русскую библиотеку. Когда фашистская Германия напала на Югославию, Ф.Е. Махин ушел в горы к партизанам, получил воинское звание генерал-лейтенант югославской армии, был награжден боевыми орденами. Генералом югославской Народной армии стал еще один русский эмигрант, представитель более молодого поколения эмиграции — В. Смирнов[61].

После нападения фашистской Германии на СССР белоэмигранты повели себя по-разному: одни включились в борьбу с фашизмом в рядах Сопротивления, другие отказались от сотрудничества с гитлеровцами, третьи — поторопились предложить свои услуги.

После разгрома фашистской Германии Военная коллегия Верховного суда СССР в январе 1947 г. приговорила к смертной казни через повешение участвовавших на стороне фашизма в Великой Отечественной войне Краснова П.Н., Краснова С.М., Шкуро А.Г., Султан-Гирея Клыча, Доманова Т.И., фон Паннвица.

По-разному сложились судьбы участников «белого движения»…

Сегодня нужно не осуждать или восславлять, а постараться понять, почему каждый из них действовал в предложенных историей обстоятельствах именно так, а не иначе…