По другую сторону баррикад: Политические портреты лидеров Белого движения

Н.Т. Иванов

По другую сторону баррикад: Политические портреты лидеров Белого движения

Гражданская война — это острейшее противоречие и противоборство социальных сил: буржуазии города и деревни, разбитого, но не уничтоженного до конца класса помещиков, остатков офицерского корпуса, различных слоев крестьянства, интеллигенции, рабочего класса. Соотношение и расстановка этих сил имели своеобразие в различных национальных районах страны, находившихся на разных ступенях социально-экономического развития. Обобщающих картин всех перипетий этой острейшей борьбы в переплетении необходимого и случайного, классового и общечеловеческого, индивидуального и всеобщего современная историография не дает.

В атмосфере культа личности и репрессий заслуги многих основных участников революционных событий и гражданской войны часто приписывались иным личностям, а оценка деятельности многих определялась приговорами беззаконных «троек» и «особых совещаний» второй половины 30-х годов. Односторонняя оценка гражданской войны и только с классовых позиций приводила к тому, что совершенно не освещалась деятельность тех, кто не принял власти Советов и власти большевиков, но любил свою Родину и потому встал на ее защиту со своих классовых позиций. Их имена старались не упоминать или упоминать только в отрицательном значении.

Может быть, раньше других о сохранении многоголосья истории подумал В.И. Ленин. В январе 1920 года он сделал распоряжение замнаркому просвещения М.Н. Покровскому о начале сбора и хранения всех белогвардейских газет. Особенно В.И. Ленина интересовали мемуары, которые он читал внимательно, испещряя поля пометками. В его кремлевской библиотеке были «Временное правительство» Набокова, «История второй русской революции» Милюкова, в рабочем кабинете — «Очерки русской смуты» Деникина, «Начертание зверя» Врангеля и две книги Шульгина — «Нечто фантастическое» и «1920». Все эти книги были доставлены ему из-за рубежа… Для истории ценны любые свидетельства, а тем более, запечатленные талантливо идейными противниками марксизма и классовыми врагами пролетариата, они служат хорошим основанием для выяснения той или иной проблемы.

Гражданская война в России — это ожесточенная война, которая не кончалась компромиссом, когда шел брат на брата, отец на сына… По расчетам Б.Ц. Урланиса, военные потери Красной и Белой армий составили 800 000 человек, в том числе 300 тыс. убитыми, 50 тыс. умершими от ран и 450 тыс. умершими от болезней[1]. Всего же погибло 3 000 000[2]. Зная эти цифры, можно представить значительные потери гражданского населения. Кроме того, гибли крестьяне: не сдает мужик хлеб продотряду — к стенке его, не дает хлеб Белой армии тоже к стенке.

Накануне революции к эксплуататорским классам, включая старшие разряды чиновников, принадлежало (вместе с семьями) всего лишь 4 млн. человек. Именно из них в большей своей части сформировалась двухмиллионная эмиграция. Однако многие из бывшего господствующего класса поняли объективный ход истории и перешли на сторону Советской власти; 30 процентов военных кадров, подготовленных Генеральным штабом России, защищало Советскую республику, и 40 процентов оказалось по другую сторону баррикад.

Из 20 командующих фронтом Красной Армии 17 были выпускниками Генерального штаба России. Как пишет Кавтарадзе А.Г., в Красную Армию добровольно вступили 8 тыс. бывших офицеров и примерно 50 тыс. были мобилизованы. Из этого числа 500 человек являлись офицерами Генерального штаба в чине от капитана до генерала. Кроме того, в Красную Армию были призваны 10 тысяч бывших военных чиновников и 14 тысяч врачей[3]. С начала создания Красной Армии и до лета 1918 г. в нее вступили и были назначены на высокие военные посты генералы старой армии М.Д. Бонч-Бруевич, Н.Н. Петин, П.П. Сытин, Д.П. Парский, А.А. Самойло, А.П. Николаев, А.В. Станкевич, П.П. Лебедев, В.М. Гиттис, крупные военно-морские специалисты Е.А. Бернс, М.В. Иванов, А.В. Немитц, В.М. Альтфатер и многие другие.

Многие из пришедших на службу в Красную Армию оста вались верными Советской власти даже перед угрозой смерти. Белогвардейцы, например, казнили захваченных в плен и от казавшихся перейти к ним генералов А.П. Николаева, А.В. Станкевича, начальника штаба Красной гвардии Сибири барона, генерала А.А. Таубе.

Среди командующих фронтами, армиями были А.И. Егоров, И.П. Уборевич, М.Н. Тухачевский, К.А. Авксентьевский, С.Д. Павлов, Я.3. Покус, заместитель военного министра А.А. Маниковский, Д.М. Карбышев. Главкомами Красной Армии — С.С. Каменев, И.И. Вацетис.

Настала пора для современного читателя в одинаковой степени знать тех, кто героически отстаивал свои идеалы по раз ные стороны баррикад.

Колчак Александр Васильевич

(4.XI.1874 — 7.II.1920 гг.)

Вечером, 15 января 1920 года, поездом 58 бис, в чешском офицерском вагоне в Иркутск прибыл адмирал Колчак. Отступая, Колчак прихватил с собой и российский золотой запас. В Иркутск прибыл поезд с 29 вагонами с золотом, 7 вагонами с платиной, серебром и различными драгоценностями. Трудная судьба у золотого запаса России. Всего в дореволюционной России до начала первой мировой войны его получили три тысячи тонн. Во время войны в Лондоне был создан специальный золотой запас для предоставления кредитов союзникам. Россия передала англичанам 498 тонн золота, из коих 58 тонн были проданы, остальные 440 считались отданными взаймы. Когда немцы заняли Прибалтику, царь распорядился перевезти казну из Петрограда в Казань. После Октябрьской революции Совет Народных Комиссаров продолжил концентрацию золотого запаса в Татарии, но в августе 1918 года Казань оказалась в кольце фронтов, и, чтобы не рисковать золотом, его решили вывезти в более безопасное место. Правда, удалось отправить только сто ящиков, около пяти тонн. Город захватили белые, и все ценности попали в их руки. Золотой запас России начал Долгое скитание: из Казани в Самару, затем в Уфу, Омск. К сожалению, не сохранились учетные документы, и нельзя точно сказать, сколько его было. Считается, что в Казани находилось 1 280 тонн, из них — 640 тонн золота и 480 серебра. При ревизии в Омске 10 мая 1919 г. наличность золотого запаса определялась в 651 532 117 рублей 86 копеек, или 504 тонны. Отдельно учитывались золотые части приборов и другие золотые ценности монетного двора и лаборатории на сумму в 486 598 рублей.

При ревизии в Иркутске было установлено золота в монетах и слитках на сумму в 410 млн. рублей, или 317 тонн золота. Следовательно, пока эшелон добирался из Омска до Иркутска, колчаковцы на оплату военных расходов и разных заказов вывезли за границу, растащили золота на 242 млн. рублей или 187 тонн[4].

В Иркутске командование сил интервентов во главе с французским генералом Жаненом Пьером Морисом решило выдать Колчака и золотой эшелон Политцентру. Интервенты хорошо знали обстановку в Сибири, ошеломил их и разгром частями Красной Армии сильной белопольской дивизии на станции Тайга, и они понимали, что задержка с продвижением эшелона грозила бедами, а возможно, и катастрофой. Передав Колчака Политцентру, Жанен и высокие комиссары поспешили покинуть Иркутск, хорошо осознавая, что Колчак окажется в руках Иркутского Ревкома.

По поручению Иркутского Политцентра «начальником по аресту Колчака» был назначен начальник штаба армии Политцентра — Нестеров Александр Герасимович, который и описал арест Колчака[5].

По указанию А.Г. Нестерова комендант станции Иркутск Польдяев со взводом бравых курсантов военно-инструкторской школы, бывшей школы английского генерала Нокса по подготовке кадров для армии Колчака, доставил А.В. Колчака, Председателя его правительства В.Н. Пепеляева, гражданскую жену Колчака Анну Васильевну Тимирову в восточное крыло вокзала.

А.В. Колчак ростом выше среднего, худощав, но телом плотен и в плечах не узок. Лицо у него было продолговатое, худое. Выражение лица жесткое и злое. В.Н. Пепеляев, толстый, пузатый человек с трясущимися губами, находился в состоянии страшнейшего испуга. Он едва мог идти, не то от ожирения, не то от страха, его трясло, и он все время бормотал молитвы. Яркая противоположность Колчаку, который был бледен и мрачен, но внешне спокоен.

Глядя в глаза Колчака, Нестеров резко спросил: «Адмирал, у вас есть оружие?»… Колчак молчал и в упор смотрел в глаза Нестерову, а потом, медленно откинув полу своей теплой черной шинели, достал из кармана брюк американский кольт и протянул его Нестерову. Конвой выстроился у вокзала плотным длинным прямоугольником, в середину которого привели арестованных. На всем протяжении вокзальной площади и привокзальной улицы все лестничные сходы с горы были заняты солдатами и дружинниками. Была охрана и в боковых улицах.

В вечерних сумерках арестованных перевели через Ангару, на правом берегу Ангары их посадили в легковые машины и под охраной увезли в. Знаменское предместье, в тюрьму.

В Иркутских архивах ждут публикации материалы допроса Колчака сперва работниками Политцентра, а затем Ревкома. В связи с наступлением каппелевцев и предъявлением их командующим Войцеховским С.Н. ультиматума об освобождении Колчака, а также появлением опасности восстания контрреволюции в Иркутске, Колчак А.В. и его премьер-министр Пепеляев В.Н. по приговору Иркутского военно-революционного комитета были расстреляны 7 февраля 1920 г. и их тела опущены в прорубь реки Ангары. Из Постановления № 27 Иркутского Военно-революционного Комитета 7 февраля 1920 г.:

«Обязанный предупредить эти бесцельные жертвы и не допустить город до ужасов гражданской войны, а равно основываясь на данных следственного материала и постановлений Совета Народных Комиссаров РСФСР, объявивших Колчака и его правительство вне закона, Иркутский Военно-революционный Комитет постановил:

1. Бывшего „верховного правителя“ адмирала Колчака и

2. бывшего председателя Совета Министров Пепеляева расстрелять. Лучше казнь двух преступников, давно достойных смерти, чем сотни невинных жертв.

Председатель Иркутского ВРК А. Ширямов, члены: А. Сноскарев, М. Левенсон. Управделами Оборин»[6].

Ночью постановление ревкома было передано Самуилу Чудновскому, председателю следственной комиссии, для исполнения.

В канцелярию тюрьмы были вызваны Колчак, Пепеляев и палач китаец Чемпека, приводивший в Иркутской тюрьме в период колчаковщины в исполнение смертные приговоры.

«… К 4 часам утра мы прибыли на берег реки Ушаковки, притока Ангары. Колчак вел себя спокойно, а Пепеляев — эта огромная туша — как в лихорадке. Полнолуние, светлая морозная ночь. Колчак и Пепеляев стоят на бугорке. На мое предложение завязать глаза Колчак отвечает отказом. Взвод построен, винтовки наперевес. Чудновский шепотом говорит мне:

— Пора.

Я даю команду: — Взвод, по врагам революции — пли! Кладем трупы на сани-розвальни, подвозим к реке и опускаем в прорубь. Так „верховный правитель всея Руси“ адмирал Колчак уходит в свое последнее плавание»[7].

Арест Колчака, пленение колчаковского Совета Министров, захват эшелона с золотым запасом России — большой подвиг иркутян. Из всех контрреволюционных правительств только колчаковское было взято в плен, а из высших белогвардейских главарей только Колчак понес заслуженную кару. На этом можно было бы поставить точку, но в последнее время в печати стали появляться статьи с описанием заслуг Колчака в исследовании Севера. Иркутские казаки, сокрушаясь по поводу того, что жители Иркутска не знают места расстрела бывшего «верховного правителя России», возлагают там венки и ратуют за создание памятника белому адмиралу.

Не брезгуют фальсификацией и подтасовкой фактов и бывшие белогвардейцы. Так, эмигрант из Австралии Николай Нефедов опубликовал в еженедельнике «Земля» статью «Кто убил Колчака?»… Два большевистских ката, как ночные бандиты, под покровом темноты, тайно от народа, расправились с полярным исследователем, прославленным флотоводцем, человеком, любившем Россию превыше всего… Приписал И.Н. Бурсаку подготовку расстрельной команды из коммунистов: «Мы договорились с Чудновским, что я подготовлю специальную команду из коммунистов»[8].

«На рассвете 7 февраля 1920 г. „верховный правитель всея России“, его первый министр и его первый палач были рас стреляны нарядом левоэсеровской дружины…»[9]. А о каком же суде может идти речь, если Колчак и его правительство были объявлены Советами вне закона?

Нет, ратовать за светлую память об этом человеке не стоит. Не стоит и выставлять Колчака как талантливого полярного исследователя, ставшего жертвой большевиков. Север обследовали бы и без него, что, кстати, и сделали, а вот за насаждавших белый террор анненковцев, семеновцев, каппелевцев и им подобных, которыми командовал Колчак, поощрял их за кровавую расправу над безоружными мужиками, женщинами и детьми, жаловал им генеральские чины, не будет ему народного прощения. Это подтверждают не только пострадавшие, но и бывшие видные белогвардейцы. «Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как недавно комиссаров, если не больше; и что еще хуже ненависти, оно нам уже не верит, от нас не ждет ничего доброго. Весь тыл — в пожаре мелких и крупных восстаний, остановить которые силой мы уже, очевидно, не в состоянии. Вот годичные результаты работы ставки на фронте и правительства в стране»[10].

В острой классовой борьбе Колчак потерпел поражение и, естественно, понес заслуженную кару от победителей. Так что об установлении памятника тем, кто посеял ветер гражданской войны, не следует говорить. Не исчезнет и память сибиряков о жертвах антиколчаковской борьбы и особенно о жертвах антиколчаковского восстания в январе 1920 г.

«18 января в Иркутске состоялись торжественные похороны погибших товарищей. С утра в Знаменском предместье к военному госпиталю шли колонны рабочих, воинские части, толпы обывателей. К 12 часам (час, назначенный для похорон) не большая площадь перед госпиталем и все к нему прилегающие улицы были запружены массой людей. В час дня с горы раз дался пушечный выстрел, возвестивший о начале выноса тел. Шествие длинной змейкой выползло от госпиталя к женскому монастырю и от него повернуло по берегу Ушаковки к зданию тюрьмы. Шли по местам, где несколько дней тому назад сражались погибшие.

Над шествием появились сейчас же по выходе на Ушаковку наши красные аэропланы, сбросившие листовки, посвященные похоронам. Около тюрьмы шествие остановилось. Здесь, на бывшем поле брани, состоялся краткий митинг. Родные прощались с убитыми. Плахсали и многие из присутствовавших. Оркестры играли похоронный марш. Затем шествие по мосту через Ушаковку двинулось в город на Большую улицу и направилось на Иерусалимское кладбище.

Братская могила на Иерусалимской горе была рассчитана на 800 человек и представляла собой обширную и глубокую, до 5 саженей, яму. Во время спуска последнего гроба раздался многократный пушечный салют. После этого говорили ораторы»[11].

Родился Колчак А.В. в 1873 году в Петербурге в семье морского артиллерийского офицера. Род Колчака восходит к турецкому военачальнику, в 1739 году, взятому в плен русскими войсками и с тех пор служившего российским царям. Прадед адмирала, Лукьян, служил сотником в Бугском казачьем войске и владел земельным наделом в Херсонской губернии. Дед Иван имел свой дом в Одессе и значился на гражданской службе. Отец адмирала, Василий Иванович, пошел по воинской линии. Во время Крымской кампании 1855 года отличился при защите Малахова кургана, был ранен и попал во французский плен. По возвращении из плена окончил институт горных инженеров и был отправлен на горные заводы Урала. С 1863 г. работал на Обуховском сталелитейном заводе, в 1889 г. произведен в генерал-майоры. Оба брата, отца — Петр и Александр — были морскими артиллеристами. Петр дослужился до капитана 1-го ранга, а Александр стал генерал-майором. Они положили начало трем поколениям Александров Александровичей Колчаков, помещиков Тамбовской губернии.

Мать Верховного правителя, Ольга Ильинична, происходила из знатного рода донских казаков Посоховых. В зрелом возрасте А.В. Колчак был дружен с двумя Посоховыми: контр-адмиралом Сергеем Андреевичем и генерал-майором Андреем Андреевичем. И когда подошло время определять жизненный путь, А.В. Колчак, выросший в среде служивого дворянства и воспитанный на героических традициях, сделал свой выбор: избрал военную карьеру. В 1888 г. четырнадцатилетним юношей он поступил в Морской кадетский корпус. Обладая природными способностями и честолюбием, он с успехом закончил учебу и служил несколько месяцев в Петербурге, а с весны 1895 г. до 1899 г. плавал помощником вахтенного начальника на знаменитом «Рюрике», потом вахтенным начальником на «Крейсере».

Осенью 1899 г. Колчак получил лестное предложение от известного полярного исследователя барона Э.В. Толля принять участие в экспедиции на север. Более двух лет изучала экспедиция Таймыр, остров Котельный, Новосибирские острова. На третий год пришла беда; Толль, ушедший с тремя провожатыми на север, пропал. В декабре 1902 г. Колчак возвратился в Петербург и доложил руководству Академии наук о результатах экспедиции. Было решено принять меры по розыску Толля, выполнение этой миссии возложили на Колчака.

Большую часть 1903 г. Колчак потратил на безрезультатные поиски Толля, во время которых он дошел до острова Беннетта. 30 января 1906 г. лейтенант Колчак А.В. за участие в экспедиции Толля и поход на остров Беннетта был удостоен высшей награды русского географического общества — Большой золотой Константиновской медали. Возвращаясь из экспедиции, лейтенант Колчак А.В. 6 декабря 1903 г. вместе со встречавшей его в далеком Усть-Янске невестой Софьей Фёдоровной прибыл в Иркутск. В Иркутске Колчак выступил с отчетом о полярной экспедиции. Здесь же он обвенчался со своей невестой.

1904 год. Русско-японская война. Колчак подает рапорт о назначении его в действующую армию. С разрешения Главного морского штаба он отправляется в Порт-Артур в распоряжение командующего Тихоокеанским флотом вице-адмирала С.О. Макарова. Служил вахтенным начальником на крейсере «Аскольд», артиллерийским офицером на минном транспорте «Амур», был командиром эсминца «Сердитый», а при обороне Порт-Артура командовал береговой батареей. На поставленных под руководством Колчака минах подорвался крейсер «Такосого». За отличия в японской кампании он был награжден орденом Святой Анны 4-й степени за храбрость, орденом Святого Станислава 2-й степени с мечами и Георгиевским оружием — золотым кортиком с надписью «За храбрость». В 1906–1914 гг. Колчак служил в Морском Генштабе, где занимался восстановлением и развитием российского флота.

В годы первой мировой войны А.В. Колчак сначала возглавлял оперативный отдел Балтийского флота, командовал минной дивизией, затем в 1916 г. получил чин вице-адмирала и стал командующим Черноморского флота. Февральскую революцию, покончившую с царской монархией, Колчак воспринял как тяжелый кошмар. Поэтому все свои силы направил на то, чтобы не допустить революционизирования Черноморского флота. 18 июня 1917 г. он отдал приказ о расформировании революционно настроенных команд броненосцев «Синоп» и «Три святителя». Приказ вызвал угрозу восстания моряков, и Колчак был вынужден сдать командование флотом.

Оказавшись в Петрограде, Колчак становится центром притяжения контрреволюционных сил. Правые силы рассматривали его как первого кандидата в военные диктаторы и спасителя России от большевиков. Но по просьбе США 28 июня 1917 г. Временное правительство командировало его в Штаты как специалиста по минному делу (указать минные поля на Черном море). Здесь Колчак начал переговоры о своей службе на флоте США или Англии. Дал согласие английскому военному министерству, которое предложило ему командовать сухопутными войсками в Месопотамии. По потом было решено, что Колчак окажется полезнее в России в качестве руководителя вооруженной борьбы против Советской власти.

Весной 1918 г. Колчак едет в Харбин и входит в правление Китайско-Восточной железной дороги, возглавлявшееся бывшим царским генералом Д.Л. Хорватом. На адмирала Колчака была возложена задача создать в полосе отчуждения вооруженную силу для борьбы против большевиков. Рьяно взявшись за порученное дело, Колчак обострил отношения с разбойничавшими на Дальнем Востоке атаманами: Гамовым И.М., Калмыковым И.М., Семеновым Г.М. и др. Прямолинейный Колчак быстро довел дело до конфликта и с Хорватом. В итоге адмирал был вынужден выйти из правления КВЖД и уехать в Токио до выяснения отношений и для лечения нервной системы.

Здесь же, в Токио, в августе 1918 г. произошла встреча Колчака с английским генералом А. Ноксом, имевшая ключевое значение для всех последующих событий. Колчак и Нокс быстро нашли общую платформу, способную, по их мнению, прекратить внутренние противоречия между демократическим эсеро-меньшевистским крылом и кадетско-монархическими кругами.

В октябре 1918 г. в поезде генерала Нокса Колчак прибыл в Омск и 4 ноября был назначен военным и морским министром Сибирского правительства. При поддержке интервентов 18 ноября 1918 г. произвел переворот и установил военную диктатуру, объявив себя «Верховным правителем Российского государства». Омский государственный переворот стал заключительным актом длительной междуусобной борьбы в лагере восточной контрреволюции. Его правое кадетско-монархическое крыло одержало победу над «левым» эсеро-меньшевистским. В то же время переворот явился и личным триумфом Колчака в борьбе за власть. Он безжалостно устранил менее удачливого конкурента — щепетильного генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева, бывшего главнокомандующим Директории и непосредственным начальником Колчака. В действительности, Колчак был не просто выдающимся политическим деятелем российской контрреволюции, а одним из ее вождей. Убедительное тому подтверждение — признание его верховенства со стороны других лидеров «белого движения».

Миллионы жителей Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока на практике познали, что такое колчаковщина. Насильственная мобилизация в колчаковскую армию, расстрелы, подавление выступлений рабочих в Омске и Куломзино, наказание плетьми, привязывание к хвосту лошади революционеров и многое другое помнят жители этих регионов. Непомерно дорогую цену — десятки тысяч жизней — заплатили трудящиеся России, чтобы ликвидировать ее.

В народную память и общественное сознание Колчак вошел как отнюдь не сказочная, а реальная злая сила. В 20-е годы им пугали непослушных детей, его именем оскорбляли друг друга. В Сибири Колчаком называли злых деревенских кобелей и всех лошадей, оставленных отступавшими колчаковцами взамен свежих крестьянских. Колчак стал одним из популярных персонажей сибирского фольклора.

Корнилов Лавр Георгиевич

(18.VIII.1870 — 13.IV.1918 гг.)

Небольшого роста, худощавый, кривоногий, прямолинейного и жесткого характера, Корнилов выделялся клинообразной бородкой и пышными элегантными усами, а также раскосыми глазами и скулами своих монгольских предков. Родился он в Усть-Каменогорске, уездном городе Семипалатинской губернии в семье коллежского секретаря, выходца из казаков. В 1883 г. его приняли в Омский кадетский корпус, а по окончании корпуса — в Михайловское артиллерийское училище в Петербурге. В 1892 г. был направлен подпоручиком в Туркестанскую артиллерийскую бригаду. Находясь на службе, Корнилов занялся изучением туркменского языка, что впоследствии принесло ему большую пользу. Через четыре года поступил и в 1898 г. закончил с серебряной медалью Академию Генерального штаба. Числился в разведке Туркестанского военного округа и занимался исследованием восточных провинций Персии.

Война с Японией принесла Корнилову боевую славу и Георгиевский крест 4-й степени. После — генерал-квартирмейстер Генерального штаба, в 1907–1911 гг. — военный атташе в Китае. Затем короткое время командир Эстляндского полка под Варшавой, начальник 2-го Заамурского округа пограничной стражи.

С самого начала мировой войны Корнилов на фронте в качестве командира дивизии. По свидетельству А.А. Брусилова, в подчинении которого находился, Корнилов жаждал отличиться, обладал горячим темпераментом. Необдуманными действия ми не раз ставил свою дивизию в трудное положение, оборачивающееся большими потерями. «Странное дело, генерал Корнилов свою дивизию никогда не жалел: во всех боях, в которых она участвовала под его начальством, она несла ужасающие потери, а между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, — замечает Брусилов, — он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперед, очертя голову»[12]. Однажды завел дивизию в окружение, из которого едва вырвался, но обрек на пленение около 2 тыс. человек, бросил всю артиллерию и часть обоза. Этот случай мало чему научил его. Уже в 3-й армии он снова завел 48-ю дивизию в окружение. 29 апреля 1915 г. сдал в плен 3500 человек и штаб во главе с собою. Находясь в замке венгерского князя Эстергази на положении пленного, Корнилов много читал, но почти исключительно о Наполеоне. Находившийся там вместе с ним генерал Мартынов Е.И., под командованием которого Корнилов служил еще в Маньчжурии, впоследствии написавший о нем книгу, свидетельствует: «В это время Корнилов был еще черносотенцем и, читая в австрийских газетах о борьбе царского правительства с прогрессивным блоком Государственной думы, неоднократно говорил, что он с удовольствием перевешал бы всех этих Гучковых и Милюковых».

В конце 1916 г. Корнилов, переведенный в военный госпиталь города Кессига для лечения нервного расстройства, с по мощью фельдшера чеха Франца Мрняка в форме австрийского солдата с подложными документами добрался до румынской границы поездом и перешел ее. В штаб одной из частей русской армии он явился в изодранном нижнем белье, побитый и растрепанный. Побег из плена способствовал созданию вокруг него ореола мужества и отваги, который окружал Корнилова и к моменту свершения Февральской революции.

В марте 1917 г. по настоянию лидеров Думы, искавших популярную личность, способную помочь восстановить порядок и спокойствие, Корнилов назначается главнокомандующим Петроградским военным округом. Как отмечает Мартынов, в области политики Корнилов оставался «совершенным профаном…». Он плохо разбирался в противоречиях различных политических групп и классов, не видел различия между умеренными социалистами Петроградского Совета и большевиками по отношению к войне и обороне. В разгар апрельских событий он потерял терпение и вызвал артиллерию, намереваясь использовать ее против демонстрантов. Однако этот приказ был немедленно отменен Петроградским Советом. В ответ Корнилов подал в отставку и выехал на Юго-Западный фронт, полный чувства неприязни к Советам и Временному правительству за их «мягкотелость к внутренним врагам России»[13].

Начало июньского наступления войск Юго-Западного фронта застало Корнилова на посту командующего 8-й армией. Части армии в первый период наступления имели успех. Они захватили древний город Галич, взяли в плен 12 тысяч вражеских солдат и 200 артиллерийских орудий. Победная реклама в то время, когда русское наступление на других направлениях было отбито, увеличила популярность Корнилова среди «правых». Он превратился в очень влиятельную политическую фигуру. И одной из первых акций А.Ф. Керенского после вступления 8 июля на пост премьер-министра явилось назначение Корнилова главнокомандующим Юго-Западным фронтом. Возвращаясь поездом в Петроград после совещания в Ставке 16 июля 1917 г., Керенский сделал выбор в пользу «твердой руки» — Корнилова, потому что, заключил он, Брусилов вел курс «с ориентацией на массы больше, чем на командный состав». В 2 часа ночи 19 июля Временное правительство назначило Корнилова верховным главнокомандующим.

24 июля 1917 г. Корнилов вступил в должность верховного главнокомандующего и потребовал полной свободы действий, без всяких предписаний сверху, быть ответственным только «перед собственной совестью и всем народом»; абсолютной самостоятельности в вопросах оперативных и при назначении высшего командования, учреждения особых судов и введения смертной казни на фронте.

В процессе переговоров с Керенским Корнилов выдвигал все новые требования: передать под его командование Петроградский военный округ, строго ограничить власть комиссаров Временного правительства, перевести все железные дороги на военное положение, учредить во всех главных железнодорожных мастерских военно-революционные суды, объявить на военном положении все заводы, работающие на оборону, а также угольные шахты, запретить на таких предприятиях стачки, локауты, собрания и определить рабочим минимальные нормы выработки.

В августе 1917 г. Корнилов двинул войска на Петроград. Основными соединениями его войск были 1-я Донская казачья дивизия и Уссурийская конная дивизия, входившая в 3-й корпус Крымова. Одновременно 3-му корпусу передали одну первоклассно вышколенную Дикую дивизию, названную так потому, что в ней служили представители народностей Северного Кавказа, о свирепости и жестокости которых ходили легенды. Корнилов ставил своей целью в этом походе: разгромить Советы, разоружить революционный гарнизон, подавить революцию и установить военную диктатуру.

Большевикам удалось организовать оборону Петрограда, распропагандировать войска Корнилова, а затем арестовать Корнилова и посадить его в тюрьму в городе Быхове. При содействии своих сторонников 19 ноября 1917 г. во время следования на допрос Корнилову удалось бежать.

На Дон со всей России пробирались офицеры, юнкера, кадеты, студенты, гимназисты. Их было немного — несколько тысяч. Оружия не хватало. Казаки держали себя враждебно или, в лучшем случае, нейтрально. Это было самое начало «белого» движения. Оказался в Новочеркасске и Лавр Георгиевич Корнилов. Новочеркасск превратился в становище монархистов, кадетов, шовинистов, националистов. По его улицам шествовали «звезды» всероссийской величины — М.В. Родзянко, П.Б. Струве, М.М. Федоров, Н.Н. Львов, В.В. Шульгин… Сюда сбегались и быховские «узники». Деникин добирался под видом не то обедневшего «польского помещика», не то восходящего купца — в кургузой тройке, смазанных сапогах, во втором классе едва ползущего «скорого». Штурмовавшие вагон солдаты покрикивали на него: «А ну, почетный купец, подвинься». Лукомский изображал из себя «немецкого колониста», Марков — типичного солдата с манерами «сознательного товарища», Романовский — «денщика при собственном адъютанте». Корнилов, покинутый растаявшим по дороге полком, переоблачился в крестьянский зипун, закинул котомку за спину и ехал как беженец из Румынии с подложным паспортом какого то Лариона Иванова. Алексеев В.М., Деникин А.И., Романовский И.П., Корнилов Л.Г. начали формирование добровольческой армии — основы белой гвардии.

9 февраля 1918 г. начался Первый Кубанский поход добровольческой армии. Из Ростова корниловцы уходили в февральскую распутицу. Всего набралось до 4 тысяч лучших офицеров-профессионалов, которых подхлестывали безысходность положения и надежда поправить его на богатой Кубани.

Кумир белой гвардии Корнилов вел на штурм Екатеринодара офицерский полк генерала Маркова С.Л. (750–800 штыков), ударный полк генерала Богаевского А.П. (около 1 тыс. штыков), четыре кавалерийских отряда (800-1000 сабель и 10 легких пушек). Штатским было приказано покинуть армию.

В вышедшей за рубежом обширной белогвардейской литературе даны разные названия этому походу — первый, кубанский, корниловский, ледяной. Деникин предпочитал называть его корниловским, видимо, в память о том, кого он боготворил, начиная с 1917 г. и до самой гибели Корнилова, после которой ему выпала доля возглавить исторически обреченное дело[14].

Начались непрерывные бои и переходы, сопровождающиеся массовыми расстрелами и виселицами. «Пленных не брать!» — требовал от своих подчиненных генерал Корнилов. Это было начало белого террора, красные ответили тем же, и покатилось кровавое колесо по России, докатившееся до 1937 года, когда уже врагом народа стал сам народ.

Корниловская колонна переправилась через Дон, прошла станицу Ольгинская и достигла станицы Егорлыцкая на границе Донской области. Дальше путь пролегал по Ставропольской губернии, занятой частями 39-й армии, прибывшей с Кавказского фронта, с населением, настроенным просоветски. Жестокие бои у села Лежанка, где, ворвавшись в село, корниловцы учинили кровавую расправу над ранеными и пленными. Отсюда Корнилов резко повернул к Тихорецкой, на Екатеринодар. К этому времени Добровольческая армия прошла 250 верст тяжелого пути. Ее силы были на исходе, боеприпасы кончались. Корнилов решил выйти к станции Кореневская и ударить красным в тыл. Этот маневр был его последней надеждой пополнить боеприпасами армию и открыть дорогу на Екатеринодар.

В бою у станции Кореневской 4 марта 1918 г. красные отряды занимали хорошо укрепленные позиции, превосходили добровольцев впятеро. После упорной обороны красные войска перешли в контратаку и прорвали центр белых войск, где находился корниловский ударный полк. Но в самый разгар боя генерал Марков со своим полком зашел с левого фланга в тыл красным, выбил их из окопов и погнал вдоль железнодорожной полосы.

18 марта 1918 г. переход от аула Шенджи в станице Новодмитриевской. День был пасмурный, шел противный мелкий дождь. К ночи погода переменилась: мокрый снег с сильным ветром. Промокшая одежда покрылась ледяной коркой. Люди становились похожими на живые льдины, раненых сковывало льдом. Именно за этот памятный переход к Новодмитриевской весь Первый Кубанский переход был назван ледовым походом.

После соединения с кубанскими корниловцами Добровольческая армия, насчитывавшая уже 6 тысяч человек, была ре организована и двинулась на штурм Екатеринодара. «Ледовый поход» Корнилова закончился гибелью главнокомандующего под стенами Екатеринодара 13 апреля 1918 г. и бегством Добровольческой армии в Сальские степи.

А.И. Деникин описывает первые бои корниловцев и смерть Л.Г. Корнилова; «Первый бой первого Кубанского похода Доб. армии. Бой под Лежанкой. Добровольцы врываются в село. Оно словно вымерло. По улицам валяются трупы. Жуткая тишина. И долго еще ее безмолвие нарушает сухой треск выстрелов: „ликвидируют большевиков“. Много их…

Снова бой — под Выселками. Противник бежит. А справа от мельницы слышится заглушенный сухой треск одиночных выстрелов: идет, по-видимому, расправа. Прости, Господи, виноватых и не осуди за кровь невинных. В марте 1918 г. взяли станицу Георгие-Афинскую. Началось истребление метавшихся по всей станице остатков большевиков, не успевших прорваться к Екатеринодару. Под Белой Глиной Дроздовский расстрелял много пленных красноармейцев.

Жуткое зрелище представляли длинные линии окопов — по обе стороны дороги в станицу Тихорецкую — сплошь заваленные человеческими трупами. Там был жестокий бой. Когда окопы попали, наконец, в руки добровольцев, пощады не было никому… Остатки большевистских войск на Северном Кавказе (3–4 тыс.) были настигнуты и порублены севернее Кизляра.

Борьбу, и притом не всегда успешную, приходилось вести против варварского приема раздевания пленных. Этим особенно грешили казаки. Помню, какое тяжелое впечатление произвело на меня поле под Армавиром в холодный октябрьский день, после урупских боев, все усеянное белыми фигурами (раздели до белья) пленных, взятых 1-й конной и 1-й Кубанской дивизиями…»[15].

31 марта (по новому стилю 13 апреля) 1918 г. утром Корнилов был убит. «Генерал Корнилов был один в своей комнате, когда неприятельская граната пробила стену возле окна и ударилась об пол под столом, за которым он сидел: силой взрыва его подбросило, по-видимому, кверху и ударило о печку. В момент разрыва гранаты в дверях появился Долинский, которого отшвырнуло в сторону. Когда затем Казанович и Долинский вошли первыми в комнату, она была наполнена дымом, на полу лежал генерал Корнилов, покрытый обломками штукатурки и пылью. Он еще дышал… Кровь сочилась из небольшой ранки в виске и текла из пробитого правого бедра. Неприятельская граната попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного»[16].

При отступлении Добровольческой армии Корнилов и Неженцев были тайно похоронены на пустыре за немецкой колонией Гначбау (50 верст севернее Екатеринодара). Когда утром советские части заняли колонию, место захоронения было найдено, труп Корнилова вырыт, отвезен в Екатеринодар и сожжен, пепел развеян за городом.

В 1918 г. командующий Добровольческой армии А.И. Деникин для всех участников похода учредил «Знак отличия 1-го Кубанского похода». Знак представлял собой серебряный терновый венец, пронзенный снизу справа вверх налево серебряным мечом. Всего было зарегистрировано 3698 участников похода, награжденных этим знаком.

Деникин Антон Иванович

(4.XII.1872 — 8.VII.1947 гг.)

История и судьбы людские всегда конкретны, многообразны, противоречивы и ничего общего с утвердившимися у нас социологическими схемами, до беспредельности упрощенными, не имеют. Деникин А.И. тому наглядный пример. Впрочем, как и Корнилов Л.Г. оба они вышли из средних слоев российского общества и по своему социальному происхождению прямые антиподы третьему генералу — Брусилову А. А., выходцу из самых высших сфер господствующего класса. Но, поди ж ты, Корнилов и Деникин подняли знамя контрреволюции и возглавили ее, а Брусилов перешел на службу революции и честно до конца дней своих укреплял ее вооруженные силы, служил Красной Армии.

Историк А.П. Алексашенко писал, что Деникин — выходец из курских помещиков[17]. Однако эта версия совершенно не соответствует действительности, хотя она ни у кого не вызывала возражений, и казалась вполне логичной, ибо Деникин с яростной энергией дрался за интересы помещиков.

Родословная Деникина прослеживается с начала XIX века. В 1807 г. родился его отец, Иван, деда звали Ефимом. С малых лет Иван отличался буйством и непокорностью, слыл подстрекателем и зачинщиком, смутьяном. Помещику доставлял одни хлопоты и беспокойство, несмотря на неоднократные «поучения». Поэтому, как только поступил наряд на рекрутов, был отправлен в армию уже в возрасте 27 лет. За 25 лет службы Иван удостоился звания младшего чина. Уволился перед самой отменой крепостного права. В ту пору ему было за 50 лет. Сразу поступил на службу в бригаду пограничной стражи, где выбился в офицеры, дойдя до звания майора. В 1872 г., когда ему было 65 лет, у него родился сын, которого нарекли Антоном.

Семья из пяти человек жила на скромную пенсию отца в деревне Шпеталь-Дольный близ города Влоцлавска Варшавской губернии. Во Влоцлавске жили, писал потом Деникин, в убогой квартире. Но стало еще хуже, когда отец умер. Мать, женщина простая и необразованная, занималась стиркой белья господ офицеров.

По окончании реального училища в 1889 г. Антон, как сын офицера, поступил в военное училище. Закончил его успешно и проходил службу в войсках. В 1895 г. поступил в Академию Генерального штаба. Это учебное заведение было единственное в стране, которое готовило высших командиров русской армии. Возглавлял его в ту пору русский генерал М.И. Драгомиров. В 1899 г. А.И. Деникин окончил Академию в числе 50 лучших выпускников из 100 и по заведенному правилу был причислен к корпусу Генерального штаба.

В войне с Японией Деникин — начальник штаба дивизии и командир отряда. Его служба проходила под руководством почитаемого им учителя, генерала Драгомирова, сменившего командующего фронтом Куропаткина.

В 1914 г., накануне войны, ему присвоено воинское звание генерал-майор, и служил Деникин генерал-квартирмейстером штаба армии под командованием А.А. Брусилова. «Но вскоре он по собственному желанию и по моему представлению получил 4-ю стрелковую бригаду, именуемую Железной, и на строевом поприще вьказал отличные дарования боевого генерала»[18].

Февраль 1917 г. застал Деникина в Румынии, где он командовал 8-м армейским корпусом 4-й армии. «Деникин, — пишет А.А. Брусилов, — был хороший боевой генерал, очень сообразительный и решительный… человек характера твердого, но неуравновешенного, очень вспыльчивый, весьма прямолинейный и часто непреклонный в своих решениях, не сообразуясь с обстановкой… часто попадал в весьма тяжелое положение. Не без хитрости, очень самолюбив, честолюбив и властолюбив. У него совершенно отсутствует чувство справедливости и нелицеприятия; руководствуется же он по преимуществу соображениями личного характера. Он лично храбрый и в бою решительный, но соседи его не любили и постоянно жаловались на то, что он часто старается пользоваться плодами их успехов. Деникин — политик плохой, в высшей степени прямолинейный, совершенно… не принимающий в расчет данную обстановку, что впоследствии ясно обнаружилось во время революции»[19].

Репутация, приобретенная Деникиным в боях, высшие награды, полученные им, — Георгиевское оружие, два Георгиевских креста четвертой и третьей степени и, наконец, Георгиевское оружие, бриллиантами украшенное, — вознесли его на вершину военной иерархии. После Февральской революции Деникин занимал пост помощника начальника штаба Верховного главнокомандующего, был командующим Западным, а затем Юго-Западным фронтами. Оказывал активную поддержку корниловскому мятежу. Вместе с генералами Лукомским, Романовским, Марковым, Эрделли и другими, заявившими о своей поддержке и солидарности с Корниловым, Деникин был арестован Временным правительством к посажен в тюрьму в городе Быхове. 19 ноября 1917 г. вместе с Текинским полком, охранявшим арестованных, бежал на Дон, где принимал активное участие в создании Добровольческой армии. После гибели Л.Г. Корнилова возглавил Добровольческую армию. К январю 1919 г. Деникин подчинил себе белоказачьи армии Дона и Кубани, летом 1919 г. захватил Донбасс и предпринял поход на Москву.

К августу 1919 г. Деникин захватил почти всю Украину, а на исходе октября взял Орел и вышел к Туле. Появление его армии на дальних подступах к Москве было наибольшим успехом Деникина и всех контрреволюционных сил России. Советским правительством были приняты чрезвычайные меры по укреплению Красной Армии и разгрому деникинцев.

В марте 1920 г. после разгрома его армии на Северном Кавказе и Донбассе Деникин бежал в Крым. 4 апреля 1920 г. передал командование П.Н. Врангелю.

Ясным весенним днем на константинопольском рейде поднял якорь английский дредноут «Мальборо», взявший курс на запад. На его борту находился бывший главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин.

Оказавшись в эмиграции (сперва в Англии, затем во Франции), Деникин немедленно начал писать мемуары. К 1926 г. завершилась публикация пятитомника «Очерки русской смуты». «Очерки», пожалуй, — самое крупное произведение, вошедшее в литературу белой эмиграции. Это широкое полотно, отражающее практически историю революции и гражданской войны в России до весны 1920 г. включительно. Оно написано не заурядным, способным к анализу минувшего человеком, который находился в гуще событий 1917–1920 гг., безусловно предвзятым, пристрастным, но по-своему честным.

Надвигалась вторая мировая война, и во всей белой эмиграции шло глубокое брожение. Длительное пребывание за границей принесло крушение иллюзий тем, кто жил еще мечтой о военном походе против Советской России. Теперь возродилась надежда на мировую войну, которая в общем пожаре и крушении могла принести конец большевизму.

Генерал Деникин начал читать публичные лекции о международном положении, которые проходили в парижском зале Шопена на рю Дарю. В лекции «Русский вопрос на Дальнем Востоке» Деникин выступил против лжепатриотов: «Участие наше на стороне захватчиков российской территории недопустимо! Мне хочется сказать — не продавшимся, с ними говорить не о чем, а тем, которые в добросовестном заблуждении собираются в поход на Украину вместе с Гитлером: если Гитлер решил идти, то он, вероятно, обойдется и без вашей помощи. Зачем давать моральное прикрытие предприятию, если, по вашему мнению, не захватному, то, во всяком случае, чрезвычайно подозрительному. В сделках с совестью в таких вопросах двига телями служат большей частью властолюбие и корыстолюбие, иногда отчаяние…»[20].

По свидетельству очевидцев, он умел и любил говорить, речи его не были сухими, но лаконичными по форме. «На одном из публичных докладов Деникин обрушился на тех, кто проповедовал, что стоит гитлеровцам хлынуть через советскую границу, как Красная Армия обязательно побежит. А может, не побежит! — патетически воскликнул Деникин. Нет, не побежит. Храбро отстоит русскую землю, а затем повернет штыки против большевиков»[21].

Это было совершенно новым в тактике контрреволюции — использовать Красную Армию для свержения «коммунистической власти».

14 лет, с 1926 по 1940 г., Деникин жил в Париже. Когда гитлеровские войска оккупировали большую часть Франции, Деникин решил перебраться из Парижа в местечко Мимизан на Атлантическом побережье. Тяжело переживал русские поражения в начале войны, а затем с гордостью и радостью следил за успехами. Даже сделал карту на всю стену в квартире и отмечал путь Красной Армии в наступлении.

Представитель германского командования дважды посетил Деникина с предложениями о переселении в Германию, обещая ему обеспеченную жизнь. Однако Деникин отклонил их. Впоследствии его еще неоднократно пытались вовлечь в борьбу с СССР, но каждый раз Деникин отвергал все предложения, заявляя, что в Россию в обозе фашистской армии возвращаться не собирается.

После освобождения Парижа Деникин отправился в США. 7 декабря 1945 г. он прибыл в Нью-Йорк. Деникин целые дни проводил в публичной библиотеке — проверял материалы, касающиеся военных действий на русском фронте в первую мировую войну. Написал книгу «Путь русского офицера», собрал материал для книги «Вторая мировая война. Россия и зарубежье». Рукопись хранится в Русском архиве Колумбийского университета. Здесь же находится рукопись Деникина «Навет на белое движение» (Ответ на труд генерала Н.Н. Головина «Российская контрреволюция»).