Помоги проекту - поделись книгой:
— Только теперь у нас всегда зима, — печально добавил он. И чтобы приободриться, фавн вынул из футляра, который лежал на шкафчике, странную маленькую флейту, на вид сделанную из соломы, и принялся играть. И Люси сразу захотелось смеяться и плакать, пуститься в пляс и уснуть — всё в одно и то же время.
Прошёл, видно, не один час, пока она очнулась и сказала:
— Ах, мистер Тамнус… мне так неприятно вас прерывать… и мне очень нравится мотив… но, право же, мне пора домой. Я ведь зашла всего на несколько минут.
— Теперь поздно об этом говорить, — промолвил фавн, кладя флейту и грустно покачивая головой.
— Поздно? — переспросила Люси и вскочила с места. Ей стало страшно. — Что вы этим хотите сказать? Мне нужно немедленно идти домой. Там все, наверно, беспокоятся. — Но тут же воскликнула: — Мистер Тамнус! Что с вами? — потому что карие глаза фавна наполнились слезами, затем слёзы покатились у него по щекам, закапали с кончика носа, и наконец он закрыл лицо руками и заплакал в голос.
— Мистер Тамнус! Мистер Тамнус! — страшно расстроившись, промолвила Люси. — Не надо, не плачьте! Что случилось? Вам нехорошо? Миленький мистер Тамнус, скажите, пожалуйста, скажите: что с вами? — Но фавн продолжал рыдать так, словно у него разрывалось сердце. И даже когда Люси подошла к нему и обняла его, и дала ему свой носовой платок, он не успокоился. Он только взял платок и тёр им нос и глаза, выжимая его на пол обеими руками, когда он становился слишком мокрым, так что вскоре Люси оказалась в большой луже.
— Мистер Тамнус! — громко закричала Люси прямо в ухо фавну и потрясла его. — Пожалуйста, перестаньте. Сейчас же перестаньте. Как вам не стыдно, такой большой фавн! Ну почему, почему вы плачете?
— А-а-а! — ревел мистер Тамнус. — Я плачу, потому что я очень плохой фавн.
— Я вовсе не думаю, что вы плохой фавн, — сказала Люси. — Я думаю, что вы очень хороший фавн. Вы самый милый фавн, с каким я встречалась.
— A-а, вы бы так не говорили, если бы знали, — отвечал, всхлипывая, мистер Тамнус. — Нет, я плохой фавн. Такого плохого фавна не было на всем белом свете.
— Да что вы натворили? — спросила Люси.
— Мой батюшка… это его портрет там, над камином… он бы ни за что так не поступил..
— Как — так? — спросила Люси.
— Как я, — сказал фавн. — Пошёл на службу к Белой Колдунье — вот что я сделал. Я на жалованье у Белой Колдуньи.
— Белой Колдуньи? Кто она такая?
— Она? Она та самая, у кого вся Нарния под башмаком. Та самая, из-за которой у нас вечная зима. Вечная зима, а Нового года и весны всё нет и нет. Только подумайте!
— Ужасно! — сказала Люси. — Но вам-то она за что платит?
— Вот тут и есть самое плохое, — сказал мистер Тамнус с глубоким вздохом. — Я похититель детей, вот за что. Взгляните на меня, дочь Евы. Можно ли поверить, что я способен, повстречав в лесу бедного невинного ребёнка, который не причинил мне никакого зла, притвориться, будто дружески к нему расположен, пригласить к себе в пещеру и усыпить своей флейтой — всё ради того, чтобы отдать несчастного в руки Белой Колдуньи?
— Нет, — сказала Люси. — Я уверена, что вы неспособны так поступить.
— Но я поступил так, — сказал фавн.
Прошёл, видно, не один час, пока она очнулась и сказала:
— Ах, мистер Тамнус… мне так неприятно вас прерывать… и мне очень нравится мотив… но, право же, мне пора домой. Я ведь зашла всего на несколько минут.
— О дочь Евы, неужели вы не понимаете? — сказал фавн. — Я не когда-то раньше поступил так. Я делаю так сейчас, в этот самый миг.
— Что вы хотите сказать?! — вскричала Люси и побелела как полотно.
— Вы — тот самый ребёнок, — проговорил мистер Тамнус. — Белая Колдунья мне приказала, если я вдруг увижу в лесу сына Адама или дочь Евы, поймать их и передать ей. А вы — первая, кого я встретил. Я притворился вашим другом и позвал к себе выпить чаю, и всё это время я ждал, пока вы заснёте, чтобы пойти и сказать обо всём ей.
— Ах, но вы же не скажете ей обо мне, мистер Тамнус! — воскликнула Люси. — Ведь правда, не скажете? Не надо, пожалуйста, не надо!
— А если я ей не скажу, — подхватил он, вновь принимаясь плакать, — она непременно об этом узнает. И велит отрубить мне хвост, отпилить рожки и выщипать бороду. Она взмахнёт волшебной палочкой — и мои хорошенькие раздвоенные копытца превратятся в копытища, как у лошади. А если она особенно разозлится, она обратит меня в камень, и я сделаюсь статуей фавна и буду стоять в её страшном замке до тех пор, пока все четыре трона в Кэр-Пэравэл не окажутся заняты. А кто ведает, когда это случится и случится ли вообще.
— Мне очень жаль, мистер Тамнус, — сказала Люси, — но, пожалуйста, отпустите меня домой.
— Разумеется, отпущу, — сказал фавн. — Разумеется, я должен это сделать. Теперь мне это ясно. Я не знал, что такое Люди, пока не повстречал вас. Конечно, я не могу выдать вас Колдунье теперь, когда я с вами познакомился. Но нам надо скорее уходить. Я провожу вас до фонарного столба. Вы ведь найдёте оттуда дорогу в Платснашкаф и Пуста-Якомнату?
— Конечно найду, — сказала Люси.
— Надо идти как можно тише, — сказал мистер Тамнус. — Лес полон её шпионов. Некоторые деревья и те на её стороне.
Они даже не убрали со стола. Мистер Тамнус снова раскрыл зонтик, взял Люси под руку, и они вышли из пещеры наружу. Путь обратно был совсем не похож на путь в пещеру фавна: не обмениваясь ни словом, они крались под деревьями чуть не бегом. Мистер Тамнус выбирал самые тёмные местечки. Наконец они добрались до фонарного столба. Люси вздохнула с облегчением.
— Вы знаете отсюда дорогу, о дочь Евы? — спросил мистер Тамнус.
Люси вгляделась в темноту и увидела вдали, между стволами деревьев, светлое пятно.
— Да, — сказала она, — я вижу открытую дверцу платяного шкафа.
— Тогда бегите скорей домой, — сказал фавн, — и… вы… вы можете простить меня за то, что я собирался сделать?
— Ну, конечно же, — сказала Люси, горячо, от всего сердца пожимая ему руку. — И я надеюсь, у вас не будет из-за меня больших неприятностей.
— Счастливого пути, дочь Евы, — сказал он. — Можно, я оставлю ваш платок себе на память?
— Пожалуйста, — сказала Люси и со всех ног помчалась к далёкому пятну дневного света. Вскоре она почувствовала, что руки её раздвигают не колючие ветки деревьев, а мягкие меховые шубы, что под ногами у неё не скрипучий снег, а деревянные планки, и вдруг — хлоп! — она очутилась в той самой пустой комнате, где начались её приключения. Она крепко прикрыла дверцу шкафа и оглянулась вокруг, всё ещё не в силах перевести дыхание. По-прежнему шёл дождь, в коридоре слышались голоса её сестры и братьев.
— Я здесь! — закричала она. — Я здесь. Я вернулась. Всё в порядке.
ГЛАВА 3
Люси выбежала из пустой комнаты в коридор, где были все остальные.
— Всё в порядке, — повторила она. — Я вернулась.
— О чём ты говоришь? — спросила Сьюзен. — Ничего не понимаю.
— Как о чём? — удивлённо сказала Люси. — Разве вы не беспокоились, куда я пропала?
— Так ты пряталась, да? — сказал Питер. — Бедняжка Лу спряталась, и никто этого не заметил! В следующий раз прячься подольше, если хочешь, чтобы тебя начали искать.
— Но меня не было здесь много часов, — сказала Люси.
Ребята вытаращили друг на друга глаза.
— Свихнулась! — проговорил Эдмунд, постукав себя пальцем по лбу. — Совсем свихнулась.
— Что ты хочешь сказать, Лу? — спросил Питер.
— То, что сказала, — ответила Люси. — Я влезла в шкаф сразу после завтрака, и меня не было здесь много часов подряд, и я пила чай в гостях, и со мной случились самые разные приключения.
— Не болтай глупости, Люси, — сказала Сьюзен. — Мы только что вышли из этой комнаты, а ты была там с нами вместе.
— Да она не болтает, — сказал Питер, — она просто придумала всё для интереса, правда, Лу? А почему бы и нет?
— Нет, Питер, — сказала Люси. — Я ничего не сочинила. Это волшебный шкаф. Там внутри лес, и идёт снег. И там есть фавн и Колдунья, и страна называется Нарния. Пойди посмотри.
Ребята не знали, что и подумать, но Люси была в таком возбуждении, что они вернулись вместе с ней в пустую комнату. Она подбежала к шкафу, распахнула дверцу и крикнула:
— Скорей лезьте сюда и посмотрите своими глазами!
— Ну и глупышка, — сказала Сьюзен, засовывая голову в шкаф и раздвигая шубы. — Обыкновенный платяной шкаф. Погляди, вот его задняя стенка.
И тут все остальные заглянули в шкаф и раздвинули шубы, и увидели — да Люси и сама ничего другого сейчас не видела — обыкновенный платяной шкаф. За шубами не было ни леса, ни снега, — только задняя стенка и крючки на ней. Питер влез в шкаф и постучал по стенке костяшками пальцев, чтобы убедиться, что она сплошная.
— Хорошо ты нас разыграла, Люси, — проговорил он, вылезая из шкафа. — Выдумка что надо, ничего не скажешь. Мы чуть было не поверили тебе.
— Но я ничего не выдумала, — возразила Люси. — Честное слово. Минуту назад здесь всё было по-другому. Правда было, на самом деле.
— Хватит, Лу, — сказал Питер. — Не перегибай палку. Ты хорошо над нами подшутила, и хватит.
Люси вспыхнула, попыталась было что-то сказать, хотя сама толком не знала что, и разревелась.
Следующие несколько дней были печальными для Люси. Ей ничего не стоило помириться с остальными, надо было только согласиться, что она выдумала все для смеха. Но Люси была очень правдивая девочка, а сейчас она твердо знала, что она права, поэтому она никак не могла заставить себя отказаться от своих слов.
А её сестра и братья считали, что это ложь, причём глупая ложь, и Люси было очень обидно. Двое старших хотя бы не трогали её, но Эдмунд бывал иногда порядочным злюкой, и на этот раз он показал себя во всей красе. Он дразнил Люси и приставал к ней, без конца спрашивая, не открыла ли она каких-нибудь стран в других платяных шкафах. И что ещё обидней — если бы не ссора, она могла чудесно провести эти дни. Стояла прекрасная погода, ребята весь день были на воздухе. Они купались, ловили рыбу, лазали по деревьям и валялись на траве. Но Люси всё было немило. Так продолжалось до первого дождливого дня.
Когда после обеда ребята увидели, что погода вряд ли изменится к лучшему, они решили играть в прятки. «Водила» Сьюзен, и, как только все разбежались в разные стороны, Люси пошла в пустую комнату, где стоял платяной шкаф. Она не собиралась прятаться в шкафу, она знала, что, если её там найдут, остальные снова станут вспоминать всю эту злосчастную историю. Но ей очень хотелось ещё разок заглянуть в шкаф, потому что к этому времени она и сама стала думать, уж не приснились ли ей фавн и Нарния.
Дом был такой большой и запутанный, в нём было столько укромных уголков, что она вполне могла глянуть одним глазком в шкаф, а потом спрятаться в другом месте. Но не успела Люси войти в комнату, как снаружи послышались шаги. Ей оставалось лишь быстренько забраться в шкаф и притворить за собой дверцу. Однако она оставила небольшую щёлочку, ведь она знала, что запереть себя в шкафу очень глупо, даже если это простой, а не волшебный шкаф.
Так вот, шаги, которые она слышала, были шагами Эдмунда; войдя в комнату, он успел заметить, как Люси скрылась в шкафу. Он сразу решил тоже залезть в шкаф. Не потому, что там так уж удобно прятаться, а потому, что ему хотелось ещё раз подразнить Люси её выдуманной страной. Он распахнул дверцу. Перед ним висели меховые шубы, пахло нафталином, внутри было тихо и темно. Где же Люси? «Она думает, что я — Сьюзен и сейчас её поймаю, — сказал сам себе Эдмунд, — вот и притаилась у задней стенки». Он прыгнул в шкаф и захлопнул за собой дверцу, забыв, что делать так очень глупо. Затем принялся шарить между шубами. Он ждал, что сразу же схватит Люси, и очень удивился, нс найдя её. Он решил открыть дверцу шкафа, чтобы ему было светлей, но и дверцу найти он тоже не смог. Это ему не понравилось, да ещё как! Он заметался в разные стороны и закричал:
— Люси, Лу! Где ты? Я знаю, что ты здесь!
Но ему никто не ответил, и Эдмунду показалось, что голос его звучит очень странно — как на открытом воздухе, а не в шкафу. Он заметил также, что ему почему-то стало очень холодно. И тут он увидел светлое пятно.
— Уф! — с облегчением вздохнул Эдмунд. — Верно, дверца растворилась сама собой.
Он забыл про Люси и двинулся по направлению к свету. Он думал, что это открытая дверца шкафа. Но вместо того чтобы выйти из шкафа и оказаться в пустой комнате, он, к своему удивлению, обнаружил, что выходит из-под густых елей на поляну среди дремучего леса.
Под его ногами поскрипывал сухой снег, снег лежал на еловых лапах. Над головой у него было светло-голубое небо — такое небо бывает на заре ясного зимнего дня. Прямо перед ним между стволами деревьев, красное и огромное, вставало солнце. Было тихо-тихо, словно он — единственное здесь живое существо. На деревьях не видно было ни птиц, ни белок, во все стороны, насколько доставал глаз, уходил тёмный лес. Эдмунда стала бить дрожь.
Тут только он вспомнил, что искал Люси. Он вспомнил также, как дразнил её «выдуманной» страной, а страна оказалась настоящей. Он подумал, что сестра где-нибудь неподалёку, и крикнул:
— Люси! Люси! Я тоже здесь. Это Эдмунд.
Никакого ответа.
«Злится на меня за все, что я ей наговорил в последние дни», — подумал Эдмунд. И хотя ему не очень-то хотелось признаваться, что он был неправ, ещё меньше ему хотелось быть одному в этом страшном, холодном, безмолвном лесу, поэтому он снова закричал:
— Лу! Послушай, Лу… Прости, что я тебе не верил. Я вижу, что ты говорила правду. Ну, выходи же. Давай мириться.
По-прежнему никакого ответа.
«Девчонка остаётся девчонкой, — сказал сам себе Эдмунд. — Дуется на меня и не желает слушать извинений». Он ещё раз огляделся, и ему совсем тут не понравилось. Он уже почти решил возвращаться домой, как вдруг услыхал далёкий перезвон бубенчиков. Он прислушался. Перезвон становился всё громче и громче, и вот на поляну выбежали два северных оленя, запряжённых в сани.
Олени были величиной с шетландских пони, и шерсть у них была белая-пребелая, белее снега; их ветвистые рога были позолочены, и, когда на рога попадал луч солнца, они вспыхивали, словно охваченные пламенем. Упряжь из ярко-красной кожи была увешана колокольчиками. На санях, держа в руках вожжи, сидел толстый гном; если бы он встал во весь рост, он оказался бы не выше метра. На нём была шуба из шкуры белого медведя, на голове — красный колпак с золотой кисточкой, свисавшей на длинном шнурке. Огромная борода ковром укутывала гному колени. А за ним, на высоком сиденье, восседала фигура, ничем не похожая на него. Это была важная дама, выше всех женщин, которых знал Эдмунд. Она тоже была закутана в белый мех, на голове у неё сверкала золотая корона, в руке — длинная золотая палочка. Лицо у неё тоже было белое — не просто бледное, а белое, как снег, как бумага, как сахарная глазурь на пироге, — а рот — ярко-красный. Красивое лицо, но надменное, холодное и суровое.
Поделиться книгой: