Помоги проекту - поделись книгой:
Первое же лето в Шарни показало, что голодать в компании гораздо легче, чем в одиночку. Зверь настолько привык считать себя исключительным, что вообще никогда, за все время жизни с Эльриком, за годы знакомства с Мигарой и Хортахом, не задумывался о том, что шефанго любят убивать нисколько не меньше, чем он. А растут и воспитываются в обществе, не запрещающем ни убийства, ни использование в пищу разумных существ. Так что для них жизнь в большом мире, в мире, где не действуют традиции Ям Собаки, куда сложнее, чем для Зверя, воспитанного среди людей.
И ничего. Живут. Ежедневно справляются с желанием убивать, с потребностью убивать, держат под контролем агрессивность, неотъемлемую часть своей природы. И прекрасно себя чувствуют.
Зверь присматривался к Мигаре и ее хиртазам, чтобы выяснить, как им удается побеждать голод, как им удается вообще не замечать голода. Но все, что смог понять, это то, что в женском облике шефанго не агрессивны и не испытывают потребности в убийстве. Мигара и Йерх, будучи во многом похожи, в этом отличались как… ну, как будто не были одним и тем же существом.
Предположение о том, что шефанго принимают женский облик для смягчения основных симптомов, не выдерживало критики.
Спрашивать у Эльрика не имела смысла. Эльрик убивал. Когда хотел и сколько хотел, убивал любого, кого хотел убить, и вряд ли голодал хоть когда-нибудь. Остальные шефанго вели себя иначе. К таким как Эльрик, к керват — одержимым неконтролируемой жаждой убийства — на Ямах Собаки относились с терпением и пониманием. Керват не порицали, но никто не желал себе такой доли. Есть болезнь, есть те, кто не в силах с ней справиться, что ж, очень жаль. Здоровые должны сочувствовать больным, радоваться, что здоровы и не позволять себе никаких поблажек. Потому что здоровы. Потому что быть керват не то, чтобы стыдно… но лучше бы их не было.
В конце концов, Зверь собрался с духом, напомнил себе о том, что нужно быть рациональным, что Мигара относится к нему с необъяснимым дружелюбием, и этим глупо не воспользоваться, и просто спросил. Задал вопрос. Причем Йерху, а не Мигаре. Шефанго лучше удавалась рефлексия в том облике, в котором они явились на свет, однако голод и желание убивать принадлежали Йерху. Мигара их не ощущала.
— А ты этого еще не знаешь? — удивился Моруанец. — Живое — красиво, мертвое — нет, убийство делает красивое некрасивым. Иногда надо, — он улыбнулся, и, если Зверь правильно понял, подразумевалось, что улыбка выражает дружелюбие и приветливость, — хорошо, когда надо. Но обычно — не надо. Не надо почти никогда. Вот мы и не убиваем.
Эстетическая мотивация на уровне менталитета. Чего уж проще?
И ведь Зверь давным-давно знал, что шефанго все как один — поехавшие на эстетике, на этом своем «красиво-некрасиво», понятном только им, и с их точки зрения не требующем объяснений. Что сложного было додумать мысль до конца: шефанго не преодолевают голод, не борются с жаждой убийства. Они ждут возможности убить. Просто ждут, ждут и ждут. Знают, что рано или поздно она подвернется.
И она подворачивается.
Они живут так, начиная с двенадцати лет, с шестидесяти навигаций.
«Доктор фон Рауб, — спросил себя Зверь, — вам не стыдно страдать, когда на Ямах Собаки дети голодают?»
Нет, стыдно ему не было, он не знал, как это. Но не справиться там, где двенадцатилетние подростки и те умели решать проблему обычным ожиданием, было неуважением к самому себе.
И он справлялся. Год за годом. Жил и ждал, когда же сможет убить. Хоть кого-нибудь. Иногда ожидание становилось проблемой. Но начинались каникулы, Шарни, населенный демонами-людоедами, распахивал гостеприимные двери перед стаей готских юнцов, год от года становившихся все нахальнее и смелее — и все выше ростом — и голод отступал. Обитатели шефангского замка на границе двух человеческих государств голодали веками. По сравнению с этим, жалкие пять лет строгой диеты вообще не имели значения.
ГЛАВА 6
Благодаря Резх Холланго и Мигаре де Шарни, Кукушата учились круглогодично, без перерывов и выходных. К их занятиям нельзя было добавить даже нескольких минут. Они этого не осознавали, потому что отдыхали вовремя и ровно столько, сколько нужно, но Зверь-то знал. Каждого из двенадцати знал, как себя. Кто на что способен, кто насколько устает, кто как отдыхает наилучшим образом, кого в каком порядке нужно нагружать, чтоб получить максимальную отдачу.
Он умел учить. Четкое знание того, когда и как ученику нужно дать передышку — обязательная составляющая этого умения.
Кукушата, когда сами станут преподавателями, тоже это поймут. И Тилге поймет, энтузиаст хренов. Но пока он не понял, и дисциплинарная порка временами казалась Зверю довольно-таки эффективным методом воспитания.
Жаль поздно. Надо было начинать, пока Нойер Тилге лежал поперек лавки. А в те времена Зверь и на Этеру-то еще не пришел.
И именно от Тилге пришла дурная весть. Заканчивался учебный день, заканчивались полеты. В весенних сумерках двенадцать машин носились по полигону, расстреливая мишени и друг друга, стремительные, легкие и подвижные. Чуждые законов физики. Двенадцать машин под управлением Мастеров-пилотов, есть ли на свете что-то прекраснее?
Зверь прекрасно осознавал исключительность зрелища, понимал, почему во время полетов его группы на сверхнизких высотах к видеонаблюдению за полигоном подключались все в академии, кто не был занят ничем срочным. Но сам поглядывал на обзорный экран лишь краем глаза. Его больше интересовал мониторинг состояния курсантов и машин. Для статистики, для будущих учеников. Да и этим, нынешним, когда сами станут преподавателями, нужны будут все данные, сколько удастся собрать.
Болид Нойера Тилге прислал срочный вызов. Зверь ответил, полагая, что это снова просьба разрешить «прыжок»:
— Сразу нет!
И в полном недоумении услышал в динамиках голос Тилге-старшего:
— Вольф, у нас ЧП в «Гётрунге». Быстрай убил Бейта Дюлдера.
Болид Тилге-младшего как мчался в двух метрах над землей, так и продолжал полет. На такой высоте и скорости попробуй только сбиться с курса — защитные поля вой подымут, позор на всю академию. И на все окрестности. Так… Файдль связался с сыном по личному шонээ, чтоб тот переключил связь на Зверя. Файдль знал, что у Нойера полеты, и все равно счел дело достаточно важным, чтобы нарушить правила.
Убийство — это важно?
Да уж, мать его, куда важнее?! Не только людоеды, знаете ли, придают убийствам значение, люди тоже.
— Разговор записывается, — сказал Зверь.
— Я знаю. Это была дуэль в нейтральном пространстве. Все законно.
Ну, да. Дуэли разрешены, убийства на дуэлях тоже. Тогда по какому поводу паника?
Ох, да думай же как человек, придурок ты чертов! Быстрай никогда и ни за что не станет драться с тем, кто слабее. Какое, на хрен, убийство? У генерала, в его-то годы, с его-то жизнью, в запасе столько способов отвертеться от дуэли, что Дюлдер не смог бы его вызвать, хоть на дерьмо изойди, хоть лопни от злости. Дюлдер, кстати, и не стал бы… исходить. Он добрый как слон и такой же умный. Он, вообще, офицер медицинской службы, даже не боевой пилот.
— Из-за женщины, — продолжил Файдль, — той журналистки из Вольных Городов…
— Она еще в «Гётрунге».
— Да.
— Курсант Оршель, принимайте командование, — распорядился Зверь. — Занятие продолжается по плану.
Нарушение распорядка. Первое за пять лет службы. Да акулы с ним! Оршель отличный командир и доведет тренировку до конца, даже за Тилге присмотрит. Здесь все в порядке. А в «Гётрунге» все хуже, чем кажется Файдлю.
Инфернал заставил людей убивать друг друга. Заставил Быстрая… Как? Не важно. Распробовав смерть, тварь уже не остановится, после этого невозможно остановиться, Зверь знал по себе. А других инфернологов под рукой нет.
— Файдль, я сейчас буду. Отбой!
Он успел вовремя. Распахнул дверь «Гётрунга», задохнулся под волной злобы, недоумения, взаимной подозрительности, и пропустил ее сквозь себя, как кит пропускает воду, оставляя питательный и вкусный планктон. Так стало хорошо!
Ему хорошо. Остальным — пусто, скучно и безразлично.
А Тауна обрадовалась.
Она рыдала в холле, на диванчике, вокруг толпились люди, мужчины и женщины, сейчас опустошенные, но мгновение назад, полные жалости к Тауне и злости друг на друга. Инфернал забрал одну жизнь, стал сильнее и успел развернуться.
К сожалению, до новых смертей не дошло…
Зверь мысленно дал себе пинка, заставляя думать по-человечески. Пересек холл, схватил Тауну за локоть и вытащил на улицу.
Кто-то вяло посоветовал ему быть с девушкой аккуратнее, но это были лишь остатки инфернального воздействия. Никакой настоящей агрессии, так, жалкое трепыхание.
— Куда вы меня… — снаружи Тауна опомнилась и попыталась вырваться, — доктор фон Рауб… что вы делаете?
— То, что должен был сделать сразу.
Зверь открыл портал в клинику Тройни. Одновременно связался с дежурным по отделению душевных заболеваний, распорядился срочно освободить палату для экзорцизма.
Он, признаться, не помнил, чтобы хоть раз они были заняты все. Дежурный, судя по реакции, тоже не понял, зачем освобождать то, что и так свободно. Но всегда лучше перестраховаться. Он инфернала-убийцу поймал и в гнездо тащит, надо, чтоб гнездо попадание инфернала выдержало без последствий.
Портал на территорию клиники. Оттуда — уже через местный телепорт — прямо в отделение. Зверь впихнул ошеломленную Тауну в кресло.
Она не боялась. Действительно, была ему рада. И достаточно быстро соображала, чтобы понять, что он собирается изгнать инфернала, а не замучить ее до смерти в этой комнате без окон, обставленной неприятно выглядящей мебелью.
Понимал ли инфернал, что происходит? Маловероятно. Твари такого ранга разумом не наделены. С инстинктами у них все в порядке, это точно. Поэтому включать удерживающие поля Зверь не стал. Инфернал был не из тех, кто склоняет носителей к самоповреждениям, и не стоило его пугать, ограничивая подвижность Тауны.
Она сжалась в кресле, прижимая к себе сумочку.
— Это не больно?
— Да нет, конечно!
Хотел бы он, чтоб это было больно. Так давно не выпадало возможности…
Оставить, майор фон Рауб! В смысле, доктор фон Рауб. Да, мит перз, отставить, и всё!
Все еще на подъеме от поглощенных эмоций десятков людей, Зверь приказал инферналу убираться из тела Тауны…
А инфернал его не послушался.
То есть — совсем. Приказ прошел, как сквозь воздух.
Тауна смотрела огромными глазами. Чтобы включить поля, которые не позволят ей пошевелиться, достаточно лишь подумать об этом. А экзорцизм — процесс непредсказуемый. Он уже стал непредсказуемым, верно? И самоповреждения… вполне возможны. Инфернал-то получил жизнь. Получил силу и немножечко власти. Вон какой оказался… стойкий. Нет, умереть в процессе лечения Тауна, конечно, не может.
Не может!
Но кто сказал, что лечиться не больно?
Да сам же и сказал.
Ну, и что? Соврал. Все врачи так делают.
Это было… слишком. Это было больше, чем он мог… он не с инферналом дрался, с самим собой. И побеждал. Сам себя. Зверь побеждал человека, он ведь человеком никогда по-настоящему и не был.
За мгновение до этой победы, за мгновение до поражения, он выскользнул из человеческой личины, захватил Тауну, инфернала в ней, ее испуганную и
На все про все ушло меньше пары секунд. Но этого времени Тауне хватило, чтобы выхватить из сумочки игольник и выстрелить себе в голову.
Ее череп разлетелся тысячей осколков, в брызгах крови и мозга, в ошметках плоти. Зверь был с ней. Был в ней. Был ею…
И она умерла для него.
…Счастье, что в мире существуют инструкции. Ошеломленный, ни черта не соображающий, Зверь действовал автоматически. Так, как предписывалось. Вызвал охрану клиники. Вызвал стражу. Связаться с профессором Даргусом не успел — тот явился сам, сразу после охранников, незадолго до прибытия стражи.
Нужно было рассказать ему все. С самого начала и до взрывной развязки. Но никак не получалось сосредоточиться. Эффект посмертного дара Тауны Фатур оказался необъяснимо сильным. Зверь чувствовал себя всемогущим. И всеведущим. И… вездесущим. Тэшер штез, он чувствовал себя богом. Самым настоящим.
Богом, не способным воспользоваться своей силой, но отчаянно в этом нуждающимся. Сила-то, вот она, вот… но как ее взять?
Так не должно было быть. Что это? Переполнение копилки посмертных даров? Сорок с лишним тысяч орков, значит, сожрал без последствий, а одна человеческая жизнь переполнила чашу, и чужие жизни трансформировались в чужое всемогущество?
Он не беспокоился по этому поводу, он злился. Все сильнее. Недоступность силы, своей, близкой, но недостижимой, скручивала изнутри, мешала говорить и думать. А вот профессор Даргус встревожился, как только понял, что происходит.
— Вы забрали ее душу, Вольф, — сказал Даргус. — У вас все симптомы заключения сделки.
Даргус понял, но Зверь не понимал. Сделки не было. Душу Тауна отдать могла, в момент смерти, она, определенно, была не в себе, но…
— Зеш! Да она самоубийство совершила, о чем тут, вообще говорить, кроме полного отсутствия мозга?!
— В настоящий момент, так и есть. Но не в момент смерти, — сухо отметил профессор. — Я не силен в анатомии, однако ошметки у вас на кителе — это определенно, ее мозги.
В людях много грязи. Очень много грязи, это Зверь помнил с юности. С самого первого убийства. Ему нужно было вымыться и сменить одежду. Нужно было успокоиться.
— В этом и проблема. Вы не найдете покоя, пока не выполните условия сделки. Вольф, — Даргус был как всегда терпелив, — это азы инфернологии, вспоминайте же. Забрав душу, демон становится всемогущим, всемогущество нужно ему для исполнения своей части договора. Но что заставляет его выполнять условия? Ведь не добрая же воля, не кристальная честность.
— Эта долбаная трясучка?
— Можно сказать и так, хотя, инфернологи называют это состояние острой неудовлетворенностью. И вы об этом знаете. Итак, Вольф, вы ничего мне толком не рассказали, и вряд ли сможете. Со стражей я объяснюсь. Давать показания сейчас вы не способны, но в убийстве вас никто не обвиняет, с остальным же можно разобраться позже.
— Нужно найти… — Зверь встал. — Как так? Она мертва. Смерть расторгает сделку, это правила, я их помню.
— Кого нужно найти? — Даргус подобрался, и сразу перестал казаться старым. Он вообще перестал казаться человеком. Стал взрывом пронзительной, страшной и гневной музыки.
Миг, и наваждение ушло. Вот он, старенький профессор, такой же, как всегда, тощий, всем недовольный гриф.
— Если сделка не расторгнута, значит, душа принадлежала не госпоже Фатур.
— Очень хорошо, — Даргус медленно кивнул. — Вы снова способны думать. Постарайтесь удержаться в этом состоянии. Передача души другому человеку возможна. В былые времена такие ритуалы практиковались, мы с вами мельком касались истории дарения и обмена душами.
Но поскольку к инфернологии эти темы отношения не имели, и были, за редким исключением, связаны со всякого рода романтикой, Даргус касался их, действительно, мельком. Одна-единственная книга с описанием некогда существовавших обрядов, давно не практикуемых или утративших силу, ставших всего лишь символическими словами и действиями. Например, при заключении брака или…
— Помолвка. Есть обряды, подразумевающие обмен душами при помолвке. Но Тауна из Нордвига, а там никогда… м-мать… — очень хотелось побиться головой о стену, переломать себе все кости, содрать кожу и добраться, наконец, до бьющейся внутри, недоступной силы. — Нордвиг нет, но их соседи из Орочьего леса.
— Дикари.
— Нет, нет, ни хрена! Князь рассказывал. Они… — Зверь помотал головой. — Не дикари. Другие. Как духи, не как люди, но люди. Они меняются душами, им это нефиг делать, они умеют. Давно не выходили из леса, не могут выйти, но когда-то могли.
— Господин де Фокс рассказывал? — переспросил Даргус с таким выражением, будто Зверь сослался на книжку-раскраску или историю, запечатленную на девяти кубиках «собери картинку». — Господин де Фокс — единственный, кто владеет информацией об Орочьем лесе. Проверить его слова невозможно, нет других источников.
Поделиться книгой: