Время молодых

– Угу, интересно сложились атомы. Ну что, попробуешь?

– А чего тут пробовать? Берешь – и делаешь. Вот смотри…

Будто услышав их разговор, девушка обернулась, и Вассерман подавился окончанием фразы. Александров же никакого, даже легкого шока не испытал – все же вначале он понял, что откуда-то он эту даму знает. А вот на то, чтобы порыться в памяти и понять, кто есть кто, потребовалось некоторое время. Как следствие, процесс осознания получился несколько затянутым во времени, и потрясением для адмирала результат не стал. Хотя что есть, то есть, удивил сильно.

Стыдно, откровенно говоря, не узнать свою собственную протеже. Ну, или ту, кого все считают твоей протеже, поскольку сам Александров к этому относился скептически. Дал девочке шанс, но и только. Тем не менее, общественное мнение не переубедишь. Да и черт с ним…

Как бы то ни было, такая невнимательность чести ему не делала. Особенно если учесть, что не далее как вчера он сам, лично, делал ей небольшой благожелательный втык. Не ей одной, конечно, а всем старшим офицерам эскадры, участвовавшим в рейде к Великой Нигерии. Спокойно и самую малость занудно разбирал ошибки каждого, с удовольствием наблюдая, как они краснеют под его взглядом. Но – все для их же пользы, если вдуматься. А то зарвутся, потеряют берега – и вляпаются. Молодежь иногда надо спускать с небес на землю, чтобы не наломали дров и сами до кучи не свернули шею.

Тогда с опознаванием кто есть кто проблем не возникло, сейчас же – и это весьма удивило Александрова – оставалось лишь руками развести. Из несуразного синего чулка, а после из офицерской формы, ладной, но безликой, как бабочка из куколки вынырнуло нечто. Конечно, Николаеву сложно было назвать ослепительной красавицей, но получившийся результат можно было уверенно назвать хорошим. Вот что делают с женщиной уверенность в себе, чувство вкуса, соответствующая моменту одежда, ну и самая малость умело наложенной косметики, конечно. Словом, хороша, и кому-то очень повезет… или, учитывая ее характер, мозги и задатки лидера, не повезет связать с ней жизнь.

– Здравствуйте, Владимир Семенович. Здравствуйте, Ярослав Федорович…

Вассермана она видела раз или два, не более, но, тем не менее, имя-отчество запомнила. Цепкая память, хорошее зрение. Впрочем, кто бы сомневался. А вот откуда она здесь взялась? Хотя, впрочем, ничего удивительного. Как-никак, именно она командовала тем рейдом. Соответственно, фигура известная, публичная, на экранах примелькавшаяся – не могли не пригласить.

Пока голова неспешно прокручивала эти мысли, тело действовало само, на автопилоте, практически без участия сознания. Вежливо кивнуть – не на службе, а дама и вовсе в гражданском, так что уставные формальности можно отставить в сторону – и выдать приличествующий ее виду комплимент. Получилось суховато, все же адмирал никогда не был мастером изящной словесности, да и язык сам собой пытался свернуть на какую-нибудь пошловатую фразу, однако удержался в рамках приличий. А вот Вассерман…

Оправившись от удивления, профессор развил невероятно бурную деятельность. Александрову оставалось лишь кивать головой, с мысленной усмешкой наблюдая за тем, как друг разливается соловьем. И это, вполне закономерно, принесло свои плоды. Не прошло и десяти минут, как эти двое уже активно расхаживали вдоль столов и фуршетились шампанским, оставив отца-командира в гордом одиночестве. Ну что же, кто б сомневался. И, перехватив бокал с подноса пробегающего мимо официанта, Александров вернулся к прежнему расслабленному состоянию. И вновь ненадолго – так, секунд на тридцать.

– Ну что, адмирал, даму у тебя, я гляжу, увели? – Устинов, незаметно подошедший сзади, совсем по-простонародному хлопнул Александрова по плечу. С чувством так хлопнул, адмирал еле удержался от того, чтобы расплескать вино из бокала. Однако же удержался и, довольный своей выдержкой, неспешно обернулся:

– Василий Викторыч, ты бы отучился подкрадываться. Ладно я, давно тебя знаю, а представь, кто-то незнакомый? Он ведь и выстрелить от неожиданности может. Ты ж сам в десанте служил, знаешь – у некоторых деятелей рефлексы быстрее мозга.

– Угу. А некоторым и мозги заменяют. Как у твоего носатого приятеля. Увести женщину у друга, командира и покровителя – это надо ж додуматься.

Вспомнив, как Устинов сопротивлялся назначению Вассермана командиром «Петра Великого», адмирал поморщился:

– Знаешь, Василий Викторович, я твое предубеждение не понимаю. Это во-первых. И никакой моей женщины тут не было. Это во-вторых.

– Его убеждения просты, – Александров вновь сумел не подпрыгнуть, хотя, признаться, очень хотелось. Сегодня, похоже, все решили подходить тихонечко и сзади. Чему, впрочем, способствовали негромкая, но достаточно хорошо скрывающая шаги музыка и избыток людей в помещении. – Его в свое время евреи подставили здорово, и это было одной из причин, по которой наш героический маршал ушел в отставку. Он вам не рассказывал?

– Хелен Валентиновна, я бы не стал…

– А мне и не интересно, – задавил начинающуюся перепалку в зародыше Александров. Соврал, конечно – интересно, еще как. Любая информация о тех, кто стоит рядом, никогда не лишняя, мало ли, как повернется жизнь. Но не здесь и не сейчас, позже, наедине с Громовой. Расскажет, не зря же затеяла этот разговор. Хелен его, похоже, поняла:

– Ну и ладно. Как, будем пить и веселиться?

– Будем, – хмуро отозвался Устинов. – Только не здесь.

Ну, не здесь – значит, не здесь, тем более что шум и толпа народу действовали на привыкшего за последние годы к тишине и безлюдности коридоров своего корабля Александрову на нервы. Не то чтобы очень, однако некоторый дискомфорт он все же ощущал. И, когда они втроем уединились в прилегающей к основному залу комнатке с уставленным едой столом и отличной звукоизоляцией, а Громова, вдобавок, запустила глушилку, он смог наконец, расслабиться. Правда, лишь самую чуточку – с сидящими рядом дружелюбными акулами совсем уж блаженствовать, забывая о реальности, не стоило.

– Но в чем-то наш маршал прав, – Громова продолжила фразу, будто и не прерывала разговор. – Женщину ваш приятель склеил лихо. А ведь она, думается мне, именно с вами хотела… пообщаться.

– Гм? – приподнял брови Александров.

– Я сказала – вы услышали. Кстати, адмирал, а почему вы до сих пор не женаты?

– Почему не женат? Был. Дважды. На Новой Каледонии и на Мурманске Огненном.

– И?

– Пусть он землю бережет родную, а сосед Катюшу сбережет, – внезапно и довольно резко вмешался маршал. – Беда доброй половины космолетчиков. Хелен, вы как будто не наводили справок. Хватит, ему этот разговор неприятен, разве не видите?

– Вижу, – спокойно отозвалась Громова. – Но, во-первых, как раз на его реакцию я и хотела посмотреть, а во-вторых, откровенно говоря, я не против была бы привязать Владимира к нашей планете посильнее.

– Да уж куда сильнее. У него здесь вся семья.

– Лишний якорь не помешает. Тем более, что… Ну да ладно, не суть. Давайте, действительно, поговорим о деле.

Интересная оговорка, подумал Александров. Случайно или нарочно, чтобы меня заинтересовать? Ладно, подождем, подумаем.

– Ну, давайте о деле. Правда, я к этому разговору не готовился, так что хотелось бы вначале услышать вас.

– Меня? Хорошо. Владимир Семенович, вы не хотели бы возглавить правительство планеты?

– Я? Нет.

– Почему? – теперь настала очередь бровям Громовой взлетать чуть не до прически. – Вы мне казались человеком со здоровым карьеризмом.

– Вот именно что со здоровым. А то, что вы мне предлагаете… Знаете, это собачья работа. Ход ваших мыслей более чем понятен. Герой, популярная у электората фигура, пройдет с полпинка, и любая, абсолютно любая должность будет встречена с пониманием. Ну а что дальше?

– Что?

– Хелен Валентиновна. Что вы и те, кто вместе с вами получите, ясно. Укрепите свои позиции в руководстве планеты. Плюс военные, которые и так-то вас поддерживали, теперь окажутся фактически вашим карманным ресурсом. Ну а мне-то что? Должность, которая ничего не решает?

– Но…

– Дайте мне договорить, – получилось излишне резко, однако Александров избытком дипломатичности никогда не страдал, а сейчас его несло. Наверное, количество выпитого сегодня вина все же сказалось. – Я вас не перебивал. Так вот, глава правительства – компромиссная фигура, вынужденная согласовывать каждый свой шаг. В вашей системе сдержек и противовесов… Да на черта мне все это сдалось?

– Гм. Интересный ход мыслей. А если бы я предложила вам стать диктатором?

– Это вопрос риторический, академический или…

– Считайте прощупываньем почвы.

– Нет.

– То есть?

– Я не хочу, чтобы про меня говорили «чижика съел», – усмехнулся адмирал.

– В смысле?

– От него кровопролитие ждали, а он чижика съел5, – процитировал Александров. – Классику стоит знать.

– Классику я знаю, – как бы ни владела собой Громова, в ее голосе явственно промелькнуло раздражение. – Я вас не понимаю.

– А что тут не понимать? Диктатором я и сам могу стать, даже без посторонней помощи. Но вот что дальше? Качественного скачка в организации военных действий мы не получим, а вот проблем огребем по самое не балуйся. Начнем с того, что народ наш захочет, чтобы я немедленно объявил о независимости. В условиях войны это – прямое предательство. И вынужденность ситуации никто не поймет. Эти каз… эти пи… эти му… Короче, наши столичные партнеры отреагируют совершенно предсказуемо. Тут же примчится эскадра из метрополии наводить порядок, и вне зависимости от дальнейшего развития событий мы сыграем на руку врагам. Если же я не объявлю о независимости, меня все равно отстранят. Из той же метрополии. В первом случае будет куча трупов и море крови, во втором меня проклянет мой собственный народ. И будет презирать. Есть в шахматах термин, не помню, как он называется, но суть проста: любой ход приводит к ухудшению позиции. На хрен мне это нужно, пардоньте за мой французский?

– Цугцванг.

– Что?

– Это называется цугцванг, – вздохнула Громова. – Я понимаю ход ваших мыслей. Простите, такие расклады мне почему-то в голову не пришли.

Хрен тебе, родная, что-то в голову не могло прийти. У тебя вместо мозгов компьютер, обсчитывающий варианты с точностью неимоверной. Знать бы еще, зачем тебе это нужно, подумал адмирал, а вслух ответил:

– Потому что у вас, простите уж за прямоту, ограниченный кругозор. Вы всю жизнь замыкались на родной планете, то, что за ее пределами, кажется вам абстракцией. И тот факт, что вы много где побывали, а сейчас внешний мир и вовсе лезет к нам на боевых звездолетах, резко поменять ваше мировосприятие пока не смог. Давайте отложим наш разговор до лучших времен. Хорошо?

– Давайте, – эхом откликнулась Громова. – С вашего разрешения, господа, я пойду…

Когда дверь за Громовой мягко закрылась, Устинов включил свою глушилку и задумчиво почесал переносицу.

– Эк ты ее…

– Ничего страшного. Взрослые дяди и тети заигрались в политику, как дети в песочнице. Это ни к чему хорошему не приведет.

– Да так-то оно так, вот только надо было как-то… мягче, что ли. Дипломатичнее.

– В задницу дипломатию. Не то время, не те расклады.

– Согласен. Ладно, что ты думаешь о военной стороне вопроса?

– Ничего хорошего. Судя по всему, драться нам придется одним. О помощи из метрополии можно забыть окончательно.

– Победить сможем?

– Не думаю.

– А зря. Думать надо всегда. И вариант, на мой взгляд, есть.

– Интересно, какой? Я вот как ни прикидывал… В общем, мы можем обороняться от нескольких месяцев до нескольких лет. Но победить может только Конфедерация, и наши действия станут лишь героическим эпизодом. А раз она самоустранилась…

– Да, так и есть, к сожалению, – вздохнул Устинов. – Мои люди в столице говорят о том однозначно. Да ты же читал их донесения. Но все же… есть один шанс.

– Какой?

– Понимаешь, ставку можно сделать или на талант, или на общий профессионализм.

– Не совсем понял.

– Давай я лучше на примере объясню. Вот вспомни античный Рим. Что ты можешь о нем сказать?

– Рим? – Александров задумался на миг. – Одна из первых сверхдержав в масштабах Европы. Добился своего положения почти исключительно военной силой…

– Во-от, – прервал его маршал. – Военной силой. А теперь скажи, сколько в Риме было гениальных… нет, хотя бы просто талантливых полководцев?

– Гм… Ты знаешь, навскидку приходит на ум разве что Гай Юлий Цезарь.

– Мне как-то тоже. И, тем не менее, они с завидным постоянством метелили своих врагов. Частенько при этом не выигрывая битв – но не проигрывая войн. А были таланты вроде Ганнибала, Спартака, Пирра. Эти выигрывали сражения. Красиво выигрывали, громко, вдребезги разнося формально более мощные армии Рима, но вот с тем, чтобы победить в войне, у них как-то не ладилось.

– И?

– И все просто. У римлян любой, занимающий серьезную должность, был, помимо прочего, военным профессионалом. Он мог не хватать звезд с неба, но такая система обеспечивала должную взаимозаменяемость, а правители хорошо знали, что нужно их солдатам. В эпоху, когда полководец шел вперед наравне со всеми и головой отвечал за свои ошибки, такой подход дорогого стоил.

– Ну, хорошо, пусть так. Вот только к чему ты это мне говоришь?

– К чему? – Устинов мрачно усмехнулся. – Да к тому, чтобы напомнить: система рано или поздно перемалывает талант. У восточников есть отлаженная система, мы же вынуждены полагаться на твой талант. Собственно, у нас нет иной альтернативы – создать в противовес врагу хоть что-то сравнимое мы просто не успеваем. И я не хочу, чтобы мы вляпались от того, что у тебя осталось недопонимание процесса. Победить систему талант может одним-единственным способом.

– Победить быстро?

– Именно. Одно, два, максимум три сражения. За это время надо даже не победить – полностью разгромить врага, иначе восточники просто перемелют нас. На их стороне и численный, и финансовый, и промышленный перевес. Да и просто отлаженная веками система подготовки кадров – она ведь тоже на их стороне. Справишься?

– Наличными силами? Вряд ли. Нашей уважаемой Хелен перед отлетом я говорил другое, но тогда расклады были чуть иными. Сейчас же мы вроде даже сильнее, но и ресурсы придется растягивать на большую площадь.

– Но ведь ты не врал тогда и сейчас не стал ей ничего уточнять.

– Не вижу смысла. Да и потом, шанс есть всегда. Просто он так мал, что ухватиться за него нереально.

– Знаешь, Володь, любому другому я бы поверил. Тебе, прости, нет.

– Это почему еще?

– Как бы тебе сказать… Понимаешь, все на самом деле просто. Ты, адмирал, на самом деле, обычный, ничем, по большому счету, не примечательный сверхчеловек.

– Вот как? – Александров задумчиво посмотрел на стоящий в углу декоративный шкаф, будто пытаясь обнаружить у себя зачатки рентгеновского зрения. Потом на металлическую колонну в руку толщиной, прикидывая, сможет ли завязать ее узлом. По всему выходило, что не сумеет даже погнуть. – Соблаговолите выразиться яснее. И если, вы, маршал, придумали какую-то глупую шутку для поднятия моего самомнения, то я тебе, Василий Викторович, прямо сейчас по шее дам. И плевать мне и на возраст, и на субординацию.

Орбита планеты Урал

На следующее утро

Чувства, которые испытывал капитан-лейтенант Кольм, можно было назвать двоякими. С одной стороны, несомненное повышение. После его геройствования на Новом Амстердаме командование обратило внимание на парня, и вернувшийся недавно из похода адмирал Александров тут же утвердил и присвоение ему очередного звания, и награждение орденом Голубого Пламени. Так себе орденок, низший, можно сказать, зато единственный, который командующий эскадрой может давать своей властью, не отсылая наградные списки по инстанциям. То же и со званиями, кап-три – это уже через штабных умников проводится, а до капитан-лейтенанта включительно можно и без них. Словом, классическое «все, что могу».

Да и на родной планете не обидели. На Урале не без основания считали, что раз уж они лишены права учреждать собственные ордена, то надо придумать что-то другое. Вот и выдали… почетную грамоту. Это выглядело бы как насмешка, если бы не одно «но». К такой грамоте от правительства прилагалась кругленькая сумма, а потому хоть бумажку на грудь и не повесишь, но материально она грела душу не хуже, а то и лучше платинового диска на груди. Плюс доля от трофеев, которую, правда, еще только предстояло получить. Словом, грешно обижаться.

С другой же стороны, летать за штурвалом ему запретили. Минимум на год, а то и больше, отстранили от полетов. И не из зловредности какой, а по состоянию здоровья. Тряхнуло все же Кольма тогда, при штурме Нового Амстердама, изрядно.

Для пилота запрет летать – это как ножом по сердцу. Еще мальчишкой Кольм случайно увидел, как перегоняют на вечную стоянку старый истребитель. На Урале принято было ставить устаревшие и списанные машины в качестве памятников, и вот такой как раз и пригнали. Своим ходом, что характерно. Из кабины вылезал пилот, тоже старый, и кто-то сказал мальчишке, что это у человека последний в жизни полет…

Ему навсегда запомнились глаза пилота, спускающегося с трапа и знающего, что он никогда больше не поднимется в небо за штурвалом. Это было страшно и горько. А сейчас Кольм сам вдруг оказался в том же положении. Правда, у него еще шанс оставался, но, как понимал молодой офицер, довольно призрачный. И неудивительно, что хандру он испытывал нешуточную.

Хотя, с другой стороны, карьеру можно было считать пошедшей вверх. Как-никак, старшим пилотом аж целого авианосца назначили. Не истребитель, конечно, однако тоже неплохо. Несколько месяцев ушло на модернизацию и освоение трофейного авианосца «Пекин», единственного корабля этого класса в уральском флоте. Правда, если верить слухам, верфи сейчас работали с полной загрузкой, рожая что-то совсем уж монструозное, однако Кольм, в силу немецкой упорядоченности организма, решил, что поверит в результат не раньше, чем увидит его своими глазами. Пока же предстояло осваивать китайский трофей, и занятием это было совсем не легким.

Бывший «Пекин», ныне «Гангут», построенный по китайским лекалам, заметно отличался от кораблей Конфедерации. Поэтому даже тем, кому приходилось служить на авианосцах, осваиваться приходилось едва ли не с нуля. Хорошо еще, стартовый колодец на верфях смогли в кратчайшие сроки приспособить для приема «Стрижей», основных легких истребителей Конфедерации. Увы, впихнуть их удалось едва полсотни, так что корабль теперь годился для эскортного сопровождения флота, но и только – тяжелые ударные машины в китайские боксы попросту не влезали.

Не меньше проблем доставляла жилая зона. Восточники – народец мелковатый и аскетичный, особенно по отношению к нижним чинам. Неудивительно, что они не задумываясь экономили на массогабаритных характеристиках своих кораблей, немилосердно сокращая объем кают и хозбытовых помещений. Не смертельно, конечно, но жутко неудобно. В период, когда корабль располагался на орбите, к нему специально пристыковали автономный жилой блок, так что проблема вроде бы решилась, но что будет в дальнем походе…

В общем, повышение, лестное вроде бы назначение – и куча прилагающихся к нему проблем. Да вдобавок командир… У-ух, это что-то с чем-то! Притом, что именно он вытребовал к себе Кольма. По старой, так сказать, памяти.

Командор Милославский, прославившийся во время битвы за Урал алкоголик, не пил. Вообще. Ни капли. И, судя по всему, уже давно, едва ли не с того самого момента, как получил под командование этот корабль. Похоже, увидел свой шанс – и напряг волю. И все бы ничего, но, как и многие «завязавшие», стал он злой и раздражительный, что не стеснялся демонстрировать подчиненным.