Крушение

– Тот пациент недавно умер, и…

– Сэр. Стэн вам ничего не скажет: у него Альцгеймер в последней стадии.

– Сожалею. А нет ли каких-нибудь членов семьи, с которыми я бы мог поговорить?

– Вам дать парня, который был его партнером? Он вышел на свободу под залог, после шести месяцев отсидки.

– А вы…

– А я – работник хосписа на дому.

– То есть мистер Гест не способен разговаривать?

– Мистер Гест не способен ни на что.

* * *

«Иосиф Вифлеемский».

Лу Шерман недоглядел истинную степень заболевания Зельды, а я вернул под ее опеку пятилетнего ребенка. Дон Кихот прошептал мне на ухо: «Глупец, брось ты это всё. Дальше будет только хуже».

Я проверил сообщения. Два от адвокатов, чьи вопросы я быстро уладил. Оставляя лучшее на десерт: звонок от Майло, несколько минут назад.

– Тут есть кое-кто, с кем ты не прочь встретиться, – сообщил он. – Подъезжай в Калвер-Сити, скажем, через полчаса.

– Да я только что оттуда.

В голове у меня суммировались итоги разговора с Карен Джексон.

– Ничего, – сказал Майло. – Ради такого стоит еще раз мотнуться.

* * *

Старший патологоанатом Уильям Бернстайн – мужчина на шестом десятке, кряжистый, с широким приплюснутым лицом и шапкой курчавых грязно-седых волос. Квадратики бифокальных очков в стальной оправе смотрелись невыигрышно косметически, но исправно делали свою работу, увеличивая выцветшие синеватые глаза, сохраняющие скепсис даже во время отдыха.

Он сидел за столиком на тротуаре перед магазинчиком сэндвичей для гурманов; магазинчик назывался «Лорен» – буквально в четырех домах справа от нашего места встречи с Карен Джексон.

Лорен – симпатичная брюнетка – была женой Бернстайна, младше его на двадцать лет. В этом местечке она была хозяйкой, а за прилавком работала вместе с пареньком-латиносом. Бернстайн находился здесь потому, что машина у Лорен была в ремонте, и он ушел с работы пораньше, чтобы отвезти ее домой.

– Когда зовет Дикий Билл, тебе остается лишь подчиниться, – пояснил Майло. – Терпения на всякую хреноту у него нет.

Наш приход он встретил едва заметным кивком, минимальным в плане сжигания калорий. Компанию ему составляли полновесная пинта пива и сэндвич – впечатляющее творение из толстенной булки, проложенной мясом, сыром, маринованными огурцами и перцем. С ним он уже наполовину расправился, не озаботившись развернуть салфетку. При этом его черный костюм, белая рубашка и красный галстук были безупречны.

– Это у нас психолог, – определил он при взгляде на меня и, поглядев на Майло, добавил: – А это ты.

Стёрджис, в свою очередь, поглядел на сэндвич.

– «Кубинец»?

– Кубинский экспат: родился во Флориде, где кормил собою торседоров[24]. А она подняла его на новый уровень. Это ее апгрейд: «миксто». Вместо ветчины – телятина, а вместо языка – ломтики сладкого мяса со специями. Всё удовольствие – пятнадцать баксов. Возьми, он того стоит.

– Без вопросов, – сказал Майло, направляясь к прилавку.

Бернстайн вопросительно возвел бровь на меня.

– Я сейчас только отобедал, – пояснил я.

– Много потерял. – Он поднялся, сказал что-то парню за прилавком, вернулся, два раза смачно откусил от сэндвича и, жуя, произнес: – Она – гений.

Не успел Майло вернуться к столику, как сюда с уже готовым сэндвичем подоспел паренек, искоса нервно глянув на Бернстайна. Тот его проигнорировал, а Майло сказал «спасибо», и паренек поспешил восвояси.

– Новый работник, – пояснил нам патологоанатом. – Поглядим. – Кивнул Майло: – Ешь.

Дикий Билл командует – ты глотаешь.

Когда Майло заработал челюстями, Бернстайн как раз запил свой сэндвич пивом, жестом фокусника хлопнул салфеткой и принялся без видимой цели вытирать рот.

Майло опустил свой сэндвич.

– Не останавливайся из-за меня, – сказал Бернстайн. – Я же тебя знаю: наверняка захочешь еще один. – Улыбка была скупой и всеведущей. – Учти, на оптовые закупки скидок не делаем. Хе-хе.

Свернув салфетку в квадрат, тождественный его очкам, он изрек:

– Колхицин. Доставай блокнот, диктую по буквам.

Глава 19

В то время как Майло записывал, паренек подошел к нам для проверки.

– У вас тут все в по…

Билл Бернстайн небрежно от него отмахнулся.

– Как я и предполагал: алкалоид на растительной основе, добывается из лугового шафрана. Встречается в растительных лекформах, наряду с прочим может использоваться при подагре или другом воспалении, но лично я при боли в пальцах ног, не колеблясь, предпочел бы что-нибудь другое. Чейз не выглядела конкретным кандидатом на подагру, хотя кто его знает, поэтому я проверил. Результат отрицательный. Вы вообще не в курсе, она занималась самолечением травами? Или просто глотала всякую дрянь, абы заглотить?

Майло повернулся ко мне.

– В ее состоянии возможно все, – сказал я.

– Ответ политикана, – прокомментировал мои слова Бернстайн.

– Я тут задумывался насчет геофагии. У нее были случаи проникновения на чужие участки, во дворы, так что она вполне могла съесть что-нибудь в саду.

– Вы знаете ее настолько, что можете констатировать случаи?

– Нет, но если она ела землю…

– Несоотносимо. Колхицин в земле не содержится, для этого ей пришлось бы съесть растение. Бывает так: кретины, свихнутые на единении с природой, замечают что-нибудь похожее на вкусный лучок, приходят домой и жарят его с тофу, органическими одуванчиками или чем-то еще. – Он провел себе пальцем по горлу. – Этой дрянью можно также украсить ландшафт – она еще называется «осенний крокус» и может цвести вам на радость, если вы двинуты на цветах. Как и олеандр – ядовитый убийца, но его за милую душу высаживают для живой изгороди. Всякая гадость, какую только можно представить, имеет приятный вид.

– Клумбы там были, – припомнил Майло, – но я понятия не имею, рос ли на них шафран.

– Шафран – съедобная специя, но из другого типа крокуса. А это шафран луговой. Кол-хи-цин, запиши себе.

– Уже сделал.

– Тогда спроси хозяйку, выращивает ли она его, а если не знает, ознакомься с картинкой в инете и сходи погляди сам.

– Сделаю, – сказал Майло. – Хотя в саду никакого беспорядка не было.

– Мне сказали, сад там огромный.

– Больше похож на поместье.

– Ты мне скажи, – потребовал Бернстайн, – вы прочесали там каждый дюйм?

Молчание.

– Я так и думал, – сказал патологоанатом. – В любом случае моя работа сделана. Причина смерти – отравление колхицином, хотя самоубийство это или стечение обстоятельств, может так и остаться невыясненным, если ты не проделаешь свою работу и не обеспечишь улики.

Дверь в ресторан открылась, и наружу, непринужденно улыбаясь, танцующей походкой вышла Лорен Бернстайн.

– Привет, ребята.

Она чмокнула мужа в макушку и положила ему руку на плечо.

– Ты знаешь, – он поднял голову, – лейтенант Стёрджис просит добавку. Еще один сэндвич.

Глаза у Лорен округлились.

Как и у Майло.

Он сказал:

– Первый был больно хорош. Возьму еще и домой, для собачки.

– Все валят грех своего чревоугодия на бедных безответных тварей, в силу скудоумия не способных ничем возразить.

– Милый. – Лорен погладила мужа по голове. – Конечно, лейтенант, сию минуту.

Бернстайн проводил ее взглядом, бормоча «люблю ее», как будто на него давили, чтобы он это признал. Сняв наконец очки, сказал:

– А вот еще один каламбур вам на разжевывание. Время смерти этой Чейз – от двух до шести часов до того, как было обнаружено тело. Если она приняла большую дозу, смерть могла наступить сравнительно быстро, как раз в пределах указанного времени. Но процесс может быть и затянутым. Тошнота, рвота, диарея, длящиеся несколько дней, на протяжении которых органы постепенно отказывают. Человек словно разваливается на части – смерть крайне болезненная, вот почему у нее на лице была такая гримаса. В ее случае процесс мог протекать ускоренно, потому что, кроме частично переваренного батончика, ее желудок был пуст. Хотя если б на заднем дворе металась бездомная психопатка, ее, наверное, заметила бы хозяйка.

– Хозяйка была в отъезде. В пустыне.

– Меланому зарабатывала? – съязвил Бернстайн. – Ладно, хватит. В любом случае Чейз уходила из жизни тяжело, но все-таки она это над собой проделала, сознательно или не очень. Криминалисты в своей работе пока никак не могут склеить точную картину с растениями, просачивается всякий мусор. У меня однажды была экспертиза отравления, как раз рядом со зданием суда на пересечении Хилла и Вашингтона. Ну вы знаете, за выездом из центра, где в поле зрения ни одного приличного ресторана.

– Одни склады, – согласился Майло.

– И что за кретин построил там суд? – возмущенно спросил Бернстайн. – Однажды я там вздумал прогуляться, в ожидании вызова для дачи показаний. Смотрю, а вокруг шляются всякие идиотские банды, ищут, на ком бы кулаки почесать. И мне как-то случайно подумалось: вот место, где удобно под покровом ночи скинуть труп. В тот раз диагностика показала, что причина смерти – токсичный алкалоид. И сейчас это меня заставляет задуматься насчет бедняги Чейз.

– Та же самая отра… – попытался вставить Майло.

– Я это говорил? – вскинулся Бернстайн. – Отрава совершенно иная! Пару лет назад у меня был еще один случай: четырнадцатилетняя девчонка. Дураки-родители платят целое состояние за обучение в частной школе и покупают ей лекарство от головной боли у придурка с Венис-Бич. А потом оказывается, что в той партии мышьяка было гораздо больше, чем нужно на то, чтобы убить их ребенка. – Он сокрушенно мотнул головой. – Может, у них есть собака, на которую можно свалить вину…

Мы оставили Бернстайна стоять рядом с женой – с благоговейным видом, в то время как она что-то нашептывала ему на ухо.

– Один в своем роде, – сказал Майло.

У меня родилась сентенция:

– Пациенты, которые не отвечают, могут уйти безнаказанными.

Майло хмыкнул, а затем посерьезнел.

– То, что он рассказывал о ее страданиях… Слышать это было невыносимо.

Дураки пишут книжки о безумии как о возвышенном психическом состоянии или альтернативной форме творчества. Это не так; оно – нескончаемая гложущая мука.

Мы молча пошли к своим машинам.

Пакет со вторым сэндвичем Майло положил на пассажирское сиденье.

– Думаю, нам теперь остается единственно сосредоточиться на ребенке. Если ты так решишь.

– Я решаю.

– Надо же, удивил.

* * *

Дома я с удивлением обнаружил, что мне из Эшвилла отзванивалась Макнамара, а из далекого Лондона откликнулся Роберт Адьяхо – в весьма поздний час, из-за океана. Я решил позвонить сначала ему.

На этот раз, судя по всему, я застал его в театре «Ашанти». Голос, напоминающий Оливье[25] в погожий день, зычно гаркнул в трубку:

– Доктор? Это Роберт. Скорблю известию о Зельде, хотя и не знаю, чем могу помочь. Это было самоубийство?

Один и тот же вопрос, из раза в раз. Все они как будто знали.

– Смерть, похоже, была случайной, – ответил я.

– От чего?

– Яд.

– Она его… приняла?

– По всей видимости, съела не то растение.