Один выстрел во время войны

Дед Павел Платоныч и мать повели Рыжего в сельсовет. Шел он и удивлялся: в такую рань что делать в сельсовете?.. Было по-утреннему зябко. С отдельных дворов еще доносилось цвиканье молочных струй в подойники. Ни на одной улице еще не слышалось шума уходящего на луг стада.

— Зачем улей рушить? Рамки… Пришли бы, попросили… Да что я, иль супостат? Ешьте, сказал бы…

«Неужели так можно?» — с недоверием посмотрел Рыжий на деда Павла Платоныча.

Весной, перед окончанием учебного года, дед был в школе — его приглашали как участника гражданской войны. Он сидел за столом, накрытым красным сатином. Директор школы Василий Николаевич рассказывал о событиях гражданской войны в Воронежском крае, а дед Павел Платоныч то и дело вставлял свои слова и тряс бороденкой из слипшихся тонких седых косм.

— У-ух и командир!.. Бывало, заорет: шашки наголо! И глазами каждого из нас так и свербыть, — путал он значение слов и мешал русское произношение с украинским.

Василий Николаевич говорил и говорил, дед Павел Платоныч все качал головой, то и дело повторяя.

— Было все, было… А снаряд… Уу-ух!.. И землей нас, комками с такой пылюгой… Не проглянешь! И опять: у-ух!..

Павла Платоныча благодарили за интересный рассказ, Василий Николаевич жал ему руку, потом целую неделю дед ходил по селу с видом героя и без очереди получал в сельмаге соль, керосин и даже подсолнечное масло.

А в сельсовете, оказывается, уже были люди. Многих поднял на ноги сельский герой гражданской войны. Первым встретился председатель сельсовета Рыбин, чернявый тщедушный человек, сложенный будто из одних болячек. Он долго кашлял в сжатый кулак, наконец произнес:

— Явился, не запылился?

В его кабинете уже сидели Митька Даргин и Кучеряш. Они о чем-то шептались и хотели, чтобы Рыжий тоже был в курсе дела. Раздвинулись, освобождая место для него. Петр направился к ним, но тут заорал председатель Рыбин, заорал так, что Рыжий и не думал, что у него такой голосище:

— В угол! Каждому — в угол! Отдельно чтоб! Ишь, начали сговариваться…

Митька Даргин встал, освобождая угол для Кучеряша.

— Товарищ председатель, слово можно? — мялся Даргин перед столом Рыбина.

— Ну, чего ты?

— Живот заболел.

— От меда понесло? Иль со страха? Жидкий на расправу. Иди… Недолго чтоб.

Хорош все-таки этот Митька. Не улыбнется, не ссутулится, все у него как надо. Чуть-чуть склонив голову, он сказал «спасибо» и пошел во двор.

Выдержки хватило ненадолго. Вскоре он резво промелькнул мимо окон на улицу, к сельмагу, оттуда полоснул к деревянному амбару, у которого поздним вечером разгружали повозки, потом его желтая рубаха перемахнула через плетень ближнего огорода и скрылась. От неожиданности Рыбин только и мог что открыть рот.

— Вот так верить людям… Никуда не денется, милиция отыщет.

— В милицию надо! Полагается в милицию! — остро воспрянул дед Павел Платоныч, грозя сухим пальцем в окно.

— Господи! Да зачем же так-то… — взмолилась мать Рыжего. — Неужели полюбовно нельзя? Поговорить надо, уладим полюбовно.

Рыбин усадил ее рядом с собою и заставил крутить ручку черного настольного телефона. У Рыбина не в порядке с суставами, поэтому телефон всегда накручивали посторонние. Дарья повернула ручку раз-другой, и вдруг Рыбин приказал:

— Стой, Дарья! Алло, девушка! Алло, слышишь, девушка, милицию дай…

— Не-ет! — бросилась Дарья на телефонный аппарат. Она вырвала у Рыбина трубку, легла грудью на стол, подмяв под себя и трубку и весь кургузый телефон со встопоренными для трубки рогами. — Чтоб я на свово сына погибель вызывала… Не-ет!.. — дикими глазами смотрела она то на Рыбина, то на деда Павла Платоныча.

— Не надо так убиваться, Дарьюшка, — словно запел, растягивая слова, дед Павел Платоныч. — Она, милиция то есть, разберется во всем, глядишь, малый твой, малец то есть, окажется невиноватым. Вот и все. Кто виноватый, он уже показал себя, убег… Не убивайся, Дарьюшка.

Рыбин озадаченно смотрел на Дарью. Достал синий кисет с махориками на концах завязки, высыпал в ладонь мелко нарубленный табак и стал поддевать его, как растянутым черпаком, заранее приготовленной газетной полоской.

— Ну, ты сильна-а, Дарья…

Он все чаще взглядывал то на Рыжего, то на Кучеряша.

— Вот что, орлы, идите-ка в коридор. Поостыньте, а мы тут разберемся, что к чему.

— Да ты что?! Видал, как стреканул один-та-а… — зажал дрожащую бороденку в сухой кулачок дед Павел Платоныч.

— Я отвечу, если убегут, — отмахнулся Рыбин. Он тряхнул спичечной коробкой, убедился, что спички есть, прикурил.

У сельсовета вновь показалась желтая рубаха Митьки Даргина. Он шел вместе с учителем военного дела Федором Васильевичем Уласовым. На фронте осколком разворотило челюсть военрука и контузило его. Огромный темно-фиолетовый рубец тянулся от уха ко рту. Иные слова он не выговаривал, получалось рычание.

— …ы-ыр-р-на-а! — то и дело раздавалось во дворе школы на уроке военного дела. Все знали: военрук скомандовал «смирно».

По-военному четко он прошагал по председательскому кабинету.

— Товарищ Ы-ыбин! — Встретив озабоченный взгляд председателя Рыбина, смягчился, испытал укор. — Матвей Михайлович, отпустите ребятишек… Дичают они без отцов…

— А то как же! Ежели воровать, то не дичают!.. — возвысился тонкий голос деда Павла Платоныча.

— Я с вами не разговариваю! — по-командирски насел военрук густым басом на вопли деда.

Павел Платоныч втянул головенку в плечи, затих. А Рыжий тут же вспомнил: «Шашки наголо!» Вспомнил почтение деда перед своим давним командиром. Сейчас в кабинете председателя сельсовета он ощутил прежнюю командирскую власть.

— Матвей Михайлович, давайте поговорим с глазу на глаз. Выгоните этих… и поговорим.

— В милицию надо… Кража все-таки… Я обязан по требованию гражданина Павла Платоныча…

— Разберемся! Даю слово, Матвей Михайлович. Все уладим без милиции. Возместят все Павлу Платонычу, и уладим…

Дарья засуетилась, забегала по кабинету. Радость, что, оказывается, можно обойтись без милиции, и обостренное опасение за сына — все жило на ее взволнованном лице.

— Ой, батюшки светы!.. Дедушка Павел Платоныч, кормилец ты наш!.. Прогреется твое сердечко, как сговоримся-то…

— Водяного тебе рогатого, чтоб я сговорился!

— Хватит орать!.. Надо парней большим делом занять. Чтоб ни минуты свободной.

В ответ на слова Федора Васильевича дед Павел Платоныч опять сжал тонкие обескровленные губы с двумя конопинами, сошедшимися вместе сверху и снизу. Он даже побоялся поднять свои маленькие глаза на военрука.

Ребята вышли в коридор. Митька Даргин молча, про себя улыбался. Его улыбка была надменной, и Рыжий смотрел на него, как на огородное чучело, неуместно расхваставшееся прорехами с торчавшими из них со своей нищей смелостью соломенными пучками. Кучеряш распух. Он шмыгал покрасневшим носом, обиженно смотрел то на Митьку, то на Рыжего. «Я же для вас старался», — говорил его взгляд.

Рыжий был подавлен: как бы с ним ни поступили, все будет правильно. Дед Павел Платоныч в селе не отличался жадностью или чрезмерным богатством. Обижать старого человека, да еще как? Воровством! И это сделал Рыжий. И его дружки тоже. А военрук Федор Васильевич басит, старается… Мать тоже распыляет горячие слова за дверьми председательского кабинета. То он, то она, то вдруг все четверо. И как только понимают друг друга?

— Убегут! — взвизгивал Павел Платоныч.

— А если в сам деле… — воровато озирался Кучеряш в коридоре.

— Куда? Все равно отыщут, — безнадежно махал рукой Митька.

— Братва, что говорить будем? — подал голос Рыжий.

И тогда Кучеряш преобразился. Глаза его посуровели, кулаки туго сжались, даже волосы будто встопорщились на голове сильнее и стали колючей округлой щеткой.

— А че те надо? Че?! — подступил он к Рыжему, созревший для удара.

— Дак… спросют…

— Ну и пускай! Я потянул вас, я и отвечать буду.

— Перестань, Кучеряш. Я к тому… Сообща чтобы говорили, не вразнобой чтобы…

— А я об чем! — кипела у Кучеряша безжалостность к самому себе. — Я втянул. Одного пусть посадют. Зачем все-то…

Рыжий готов был броситься за Кучеряша в огонь и в воду.

— И-их, пара-зит! — вдруг донеслось из открывающейся двери. Вышла мать. Она плакала и сквозь слезы гневно смотрела на сына. — Все напишу отцу на фронт, вот обрадуется! Докатился до чего! Вернется с войны, он из тебя дурь вышибет…

Ее недавняя сдержанность, опасения за его судьбу — все исчезло. Рыжий догадался: кажется, пронесло.

Следом за матерью вышел военрук Федор Васильевич. Рубец на его израненной скуле от уха до рта лежал розовым жгутом. Рыжий не видел еще, чтобы он так выделялся.

— С голодухи умор-рю! — рявкнул он, обращаясь ко всем сразу. — Вечером все ко мне в военный кабинет. Слышали?! А сейчас… зерно возить. Немцы близко, а вы меду захотели… Дежурить по ночам будем. Поняли? Марш к своим быкам!

Поддергивая штаны, ребята опрометью бросились к выходу.

— Их занять надо, днем и ночью чтобы делом занимались. Да и польза чтобы… — слышался еще голос военрука в узком сельсоветском коридоре.

На бригадном дворе быстро запрягли быков.

— Как Федор Васильевич заорал! — блестели глаза Кучеряша. — Чтоб делом занимались… — смеялся он, усаживаясь в свой ящик.

Митька Даргин улыбался и приглаживал волосы. Весь его вид говорил, что он знает что-то особое, но до поры до времени не скажет. Ведь в сельсовете произошло почти что загадочное. Мало было сказано слов Федором Васильевичем, а как повернул все дело! Если б не он, то неизвестно, в какую бы сторону теперь направлялась вся троица. А кто приволок военрука в сельсовет?.. Вот почему Митька имел право так улыбаться и так молчать.

Было по-утреннему холодно. За селом они сбились в одной Митькиной повозке. Не могли додуматься, о каком дежурстве говорил Федор Васильевич. Но главное было не в том. Пронесло! И удивлялись, как им удалось выкарабкаться, и не могли сообразить, чем удалось утихомирить деда Павла Платоныча.

* * *

Вечером на пустом бригадном дворе в наброшенной на плечи шинели военрук Федор Васильевич ожидал возчиков. Проследил, как они поставили повозки (чтоб в один ряд! Во всем порядок должны соблюдать), как отогнали быков, и потом уж постучал пальцем по стеклу наручных часов.

— Полчаса в вашем распоряжении.

Они попытались выпросить хотя бы час — передохнуть после работы полагается! Федор Васильевич резко отрубил:

— Вам полагается быть в милиции, за решеткой! А вы еще вздумали торговаться…

Что ж, и за полчаса можно сбегать домой перекусить.

Федор Васильевич дождался их в школе, в военном кабинете. Поставил ребят перед висевшим на стене стареньким плакатом о караульной службе. «Часовой обязан…», «Часовой имеет право…», «Часовой несет ответственность…» Он поступал так, как, бывало, в армии; не игрушками занят со своими учениками, чтобы с самого начала они поняли это.

— Читайте, — военрук кивнул в сторону плаката.

Окна кабинета завешены байковыми одеялами — светомаскировка. Желтого приглушенного света керосиновой лампы хватало, чтобы отличить в заголовках одну букву от другой.

— Да мы уж сколько раз читали. — Кучеряш зыркал глазами по двум шкафам с винтовками, мишенями и противогазами. Под противогазами — он сам видел, когда после занятий укладывал в шкаф резиновые маски и зеленые банки из жести, — на нижней полке лежала коробка с патронами.

— Знаю, что читали. А повторить надо.

— Федор Васильевич, мы все помним, — отвернулся Дмитрий.

— Ну, Даргин!.. Если ты помнишь все, то быть тебе командиром вашего отделения.

Вот это здорово! Ни с того ни с сего, нате вам — командир. Значит, Рыжий с Кучеряшем должны все время ощущать его на своих холках. Такой же, как и они, а командир…

Кучеряш засопел.

— А зачем? Или без командира мы плохо возим зерно? Может, надо приставить нас к дышлу рядом с быками, а ему дать в руки погоняло?

Военрук Федор Васильевич будто впервые увидел обиженные глаза Кучеряша.

— Да нет… Не об этом думаешь… Дежурить по ночам будете, следить за самолетами. Немцы близко, на парашютах могут диверсантов накидать… А мы должны заметить и сообщить кому следует…

Повеселел Кучеряш.

— Так бы с самого начала. В военном деле без командира нельзя, кто ж этого не понимает.

Но Митька Даргин оказался уязвленным. Он похлопал Кучеряша по плечу, сдержанно причмокнул, сминая губами яд невысказанных слов.

— На зерне… тебе надо бы найти получше командира, откуда-нибудь из Третьяков, из-за Хопра.

Кучеряш все понял. Покрепче Митьки оказался, спокойней.

— На зерне мы все одинаковые, поровну соображаем. А вот в военном деле — не знаю. Может быть, из тебя генерал получится.

— А из тебя маршал, — съязвил Митька.

— А из меня маршал, — спокойно согласился Кучеряш.

И вот они спустились с порога. Первым шел «генерал» Митька Даргин, за ним нога в ногу — «маршал» Кучеряш. Он смотрел в раскачивающийся в темноте затылок впереди идущего, как приказал военрук Федор Васильевич, и подбирал широкими штанинами дорожную пыль, поднятую небрежным Митькой. Рыжий замыкал шествие, ему доставалось пыли больше всех.

За углом дома Масловых, сельских дореволюционных лавочников, одетого перед войной на погляденье всему Луговому в ярко-синюю шелевку, под ноги Рыжему бросилась лохматым комком приземистая собака. Он подумал, что поиграть вздумалось ей в потемках, и протянул руку. Пусть попрыгает, порезвится. А она, не будь дурой, хвать зубами за палец.

— Ах, стерва! — угодил Рыжий босой ногой прямо по мокрому носу собаки.

Она взвизгнула, бросилась к своему двору. Рыжий рассмеялся от того, как испуганная ударом собака, вытянув лапы, кинулась на калитку. Палец щипало, и было больно, — тут уж не до смеха, — он сунул его в рот и начал отсасывать приторно-соленую кровь.