Нефть в наших жилах

Нефть в наших жилах

Анастасия Баталова

Иллюстратор Анастасия Баталова

© Анастасия Баталова, 2018

© Анастасия Баталова, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4493-7457-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Перед вами продолжение романа «Мы родились сиротами». Однако, эту книгу можно читать и как самостоятельное произведение.

Между последними событиями предыдущей части и событиями, описанными здесь, прошло несколько лет.

Глава 1

1

Рита Шустова почти привыкла смотреть на мир одним глазом — второй пока закрывала плотная повязка, и он мог видеть лишь мягкий кремовый свет жизни, с трудом пробивающийся сквозь толщу хирургических бинтов. Сегодня лечащий врач планировал снять повязку окончательно; дожидаясь его в кабинете, Рита старалась скрыть от самой себя охватившее её волнение — она бессистемно блуждала взглядом по стенам, изучала висевшие там памятки, календари прошлых лет, фотографии, дипломы, наградные грамоты.

— Вы готовы? — спросил врач на всякий случай. — Результат, я предупреждаю, может вас не обрадовать…

— Как суждено, так и будет, чего тянуть? Снимайте. Я вполне готова, доктор.

Рита почувствовала, как легкие небольшие руки, пахнущие чем-то приятным, уютным, окутали её голову облаком быстрых аккуратных движений — сматывая бинты, молодой хирург старался доставить ей по возможности меньше неприятных ощущений. Белая змейка на полу всё удлинялась, извиваясь, ложилась петлями; свет, попадающий в глаз, становился всё ярче — оборот за оборотом слой бинта истончался, пока, наконец, не была убрана последняя тонкая сеточка — Рита впервые за долгое время увидела окружающие предметы: стол, стул, небо в окне — сразу двумя глазами. Секунду-другую в поле зрения колыхалась лёгкая рябь, как на поверхности воды при небольшом ветре — всё казалось ярче и объемнее, чем обычно, Рите захотелось зажмуриться — будучи забинтованным, правый глаз немного отвык смотреть.

— Ну как? — доктор выглядел озабоченным.

Рита улыбнулась и слегка кивнула в знак того, что пока всё хорошо — переживания не грозят ей ни обмороком, ни шоком.

— Сейчас я дам вам зеркало.

Рита пыталась угадать результат по выражению лица врача, но оно было бесстрастным, правда, она заметила, что до снятия повязки он был спокоен, улыбался, а теперь в каждом его движении угадывалось тщательно скрываемое внутреннее напряжение.

— В конце концов, это всего лишь внешность, — сказала она со вздохом, принимая от него сверкающий круг в пластиковой оправе. Зажмурилась напоследок, и потом, быстро открыв глаза, она увидела себя.

— Не смертельно, — выпалила тут же, словно хотела подбодрить этим врача, не слишком довольного своей работой, ей вдруг стало жалко его, от неё не укрылось, как он весь вдруг побледнел — мальчик совсем, хрупкий, тонкорукий.

— Это всё, что можно было сделать, — пояснил он тихо, будто бы оправдываясь, — Искусственные мимические мышцы ещё окончательно не прижились, на это обычно требуется несколько лет, они могут не всегда слушаться…

Рита неотрывно смотрела в зеркало.

…Кожа на всей правой половине лица оставалась пока отёчной, красноватой, бугристой; в местах сращения пересаженных фрагментов сохранялись чуть выпуклые, белёсые шрамы. Можно было, конечно, продолжать надеяться, что всё это когда-нибудь заживёт, разгладится, засияет нежным румянцем, контур щеки вернёт себе прежнее изящество… Но Рита всю жизнь старалась избегать иллюзий. Чем дальше, тем горше в итоге разочарование реальностью. Врач теперь смотрел на неё с тихой грустью; вся поза его, от легкого наклона головы до скрещенных на животе рук, выражала смирение перед законами природы, которым он всё же, как ни старался, не смог оказать должного сопротивления. И Рите опять жалела его сильнее, чем саму себя.

— Я буду носить маску, — неожиданно сказала она, и улыбка неровно исказила её покалеченную щеку, — Серебряную, изготовленную по индивидуальному заказу. Поверьте, иногда это даже лучше, чем лицо, — Рита развернулась на стуле, взяла одну из рук хирурга, осторожно поднесла к губам и поцеловала, — Благодарю вас за ваши усилия. Я верю, что вы искренне пытались мне помочь.

— Ну что вы… что вы… — смутился парень.

Оставшись одна, она стала думать о маске — идея, пришедшая в голову совершенно случайно, показалась Рите весьма удачной и заслуживающей реализации. Она представила себе, как пойдёт в этой маске по улице — все будут смотреть на неё (она размышляла об этом с некоторой долей самолюбования) и гадать, отчего же такая молодая и красивая женщина предпочла спрятать своё лицо? Лучше, если маска будет закрывать его не полностью, а только ту половину, что пострадала от ожогов — в таком случае окружающие будут иметь общее представление о её лице, но загадка тем не менее останется… Рита взяла зеркальце и стала более подробно изучать шрамы, теперь уже без эмоций, а исключительно затем, чтобы понять, какой конфигурации нужно будет заказать маску — ей хотелось оставить наибольшую часть здоровой кожи открытой. Она нарисовала эскиз на бумаге. В некоторых местах можно даже сделать узор на металле ажурным, и пусть обязательно будет инкрустация. Искусственные бриллианты, желательно голубые или синие — любимые цвета Риты — вот здесь, здесь и там — с воодушевлённой поспешностью она поставила на бумаге несколько точек.

Принесли госпитальный обед — тарелку безвкусной похлёбки, несколько ломтей хлеба и картофельную запеканку. Всё это стояло, дымясь, на небольшом столе на колёсиках. Пока ела, Рита в шутку постаралась представить, как отреагировал бы Алан, вздумай она явиться к нему в маске. Вспомнилась их последняя встреча, примерно за год до сражения у Маймарова холма… Тогда обе половины Ритиного лица были ещё одинаково прекрасны; она, только-только получив повышение, с наивной восторженной гордостью носила на груди свою наградную ленту и щеголяла новенькой офицерской фуражкой… Конечно же, ей, молодой, полной жизнесозидающих сил природы, хотелось — да, да, тех самых, пресловутых, заслуженных героическими подвигами — нежных объятий… Почему именно Алан? Она сама не понимала, зачем тогда поехала, ведь между ними всё уже казалось ясным — его лицо, испуганное, виноватое, когда он принимал у неё из рук своего ребенка, было красноречивее любых оправданий — но Рита тем не менее поехала, её тянуло к этому мужчине, влекло несмотря ни на что.

Девочке было уже года четыре, она больше походила на отца, чем на мать, чернявая, живая, с большими блестящими глазами — дочь Алана первая выбежала навстречу с крылечка. Вслед за нею он вышел сам — в кухонном переднике, с руками белыми от муки, остановился в дверях, облокотившись на косяк плечом, оглядел двор — куда это так рванула девочка? — узнав Риту, застыдился, спрятал за спину руки, опустил глаза… И она отметила, что он по-прежнему удивительно хорош, только, пожалуй, даже ещё лучше, в таинственном ореоле принадлежности другой женщине, недоступный, а оттого ещё сильнее желанный.

Они поговорили на веранде. Хозяин дома, старик, какое-то время сидел с ними, доброжелательно щурился на Риту, играл с девочкой фигурками, вырезанными из фанеры. Потом он ушёл и будто бы ненамеренно увлек за собой ребёнка.

— Поедешь со мной? Так, как будто ничего не было? У меня сейчас есть деньги, чтобы купить дом. Будем жить потихоньку, растить дочь.

Алан склонил голову так, словно покорялся неведомой, но грозной судьбе, и тихо ответил:

— Не могу.

— Но почему? Всё забывается, время способно перемолоть и не такие воспоминания, как наши. Я готова простить тебя.

— Дело не в этом.

Алан поднял на Риту свои большие глаза — сочные глянцевые виноградины, озарённые черным сиянием ресниц.

— Я никогда не смогу быть совсем твоим теперь, я знаю, я чувствую, — он взволнованно перебирал завязки передника, который так и не снял, — нас будет всегда трое, — произнося это, Алан трогательно отвел взгляд, — я буду сравнивать тебя с нею, пусть несознательно, но этого не избежать; кто-то может так жить, любить снова, увлекая за собою в новые отношения толпы призраков бывших возлюбленных. Я не могу.

— Алан… — в вырвавшемся у неё вздохе было и восхищение его верностью, целомудрием, и сожаление о несбывшемся счастье. Этот юноша показался ей вдруг идеалом добродетели, настоящим сокровищем, какое не сыскать, даже обойдя земной шар вокруг несколько раз, едва ли не воплощением Пречистого. «Нимба у него над головой только не хватает,» — подумала она в приступе этого кощунственного преувеличения. К Алану как раз прибежала дочь и начала неловко вскарабкиваться на его колени.

— А она приезжает? — спросила Рита, намеренно не называя имени своей соперницы. Она с самого начала понимала, что Тати никогда не имела на Алана серьезных видов и просто играла с ним. Одно время эта мысль сводила Риту с ума, но постепенно она успокоилась, решив для себя, что любимый мужчина останется любимым даже взятый из чужой постели. Не всякая способна побороть гордыню, заглушить в своей душе лукавые её шепотки: «зачем тебе надкушенная слива, найдешь новую, свежее и сочнее», «тебе ли, с твоими геройскими звездами, подбирать объедки». Рите удалось убедить себя, что она, проявив благородство, простив Алана и приняв его, поруганного, снова, совершит подвиг духовный, более высокий, ценный и трудный, чем проведение рискованного боевого маневра или обнаружение секретной базы противника — подвиг более гуманный и созидательный, чем все те, что ей уже приходилось совершать…

— Нет… Она не приезжает. Исправно присылает, правда, всякую чепуху для девочки — платьица, заколки, тапочки, да всё по большей части не по размеру, она же не видела Энрику с рождения… Наш названный отец говорит, что она поступила со мной непорядочно, он не любит Тати и уверен, что она мною попользовалась и бросила, — Алан опустил взор, но лицо его при этом радостно просияло, окончательно убедив Риту в том, что шансов у неё никаких, — но я чувствую, что однажды она появится, хотя бы для того, чтобы взглянуть на дочь.

— Ей дали майора, — сообщила Рита, грустно покосившись на свой лейтенантский погон. Она была уверена, что выглядит глупо и жалко, но сил переживать по этому поводу не осталось, — я восхищаюсь ею как командиром.

Откуда ни возьмись, появилась дочка Алана — в продолжение разговора она то убегала куда-то, то возвращалась — девочка крепко обхватила ручонками Ритину ногу и, задрав голову, прошепелявила:

— Пап, сто, мама наканес присла?

Рита с жадной и какой-то горькой нежностью вгляделась в круглое запрокинутое личико. Чёрные кудряшки как пружинки глядели во все стороны, мелкие молочные зубки в приоткрытом ротике влажно блестели, большие тёмные глаза — глаза Алана — смотрели пытливо и радостно. Малышка безо всяких условий и колебаний уже готова была увидеть в пришедшей красивой высокой женщине свою мать и любить её.

Сейчас в больничной палате Рита предавалась воспоминаниям с грустным томлением в сердце; она рисовала в воображении свою будущую серебряную маску, невольно присваивая этой маске способность убеждать окружающий мир в том, что она, Рита Шустова, особенная, единственная в своём роде, достойная любви и восхищения… С тех самых пор, как она вручила Алану младенца, при ней покинувшего чрево Тати, ей стало казаться, что сколько бы человек ни совершал подвигов, какие бы огромные и важные дела он ни взваливал себе на плечи, всего этого может в конечном счёте оказаться недостаточно для того, чтобы заслужить счастье.

2

Пышные военные парады прочно вошли в общественную жизнь республики Новая Атлантида в тот период, когда среди населения стало лавинообразно нарастать недовольство затянувшейся войной на территории королевства Хармандон, что с каждым годом требовала всё больше ресурсов и при этом никак себя не оправдывала; разные страны поддерживали разных претенденток, рвущихся к власти, снабжая их деньгами, оружием и живой силой, каждая претендентка, естественно, обещала своим щедрым спонсорам нефть, которая ей пока не принадлежала; силы были приблизительно равны, и противостояние продолжалось безо всякой надежды на его завершение; на территории королевства бесчинствовали военные преступники, террористические группировки хозяйничали в мирных городах, временное правительство, сформированное после убийства крон-принцессы Оливии, существовало лишь формально и никак не могло повлиять на положение дел.

Приглашения поучаствовать в ежегодном военном параде высылались заранее тем, кто в течение года либо получал боевые награды, либо удостаивался особых рекомендаций командования, благодарностей, грамот за различные заслуги: за тщательное поддержание порядка в частях, за отличную дисциплину или общественную работу. Майор Казарова ещё ни разу не удостаивалась подобной чести и втайне сильно переживала по этому поводу. Уж кто-кто, а она в белоснежном парадном мундире с золотыми нашивками, в шелковых перчатках и высоких сверкающих сапогах выглядела бы просто ослепительно! Нарочно Тати не искала способов попасть в поле зрения властей и оказаться в парадных расчетах, ей подвернулся счастливый случай, а правильно пользоваться ими она училась с раннего детства, с тех самых пор, как поняла, что единственная ценность в этом мире — высокое положение, и если в этом положении оказываешься, совершенно уже перестает быть важным, какой ценой это было достигнуто. На одном из соседних фронтов диверсантами была дерзко убита командующая, и Тати, быстренько оценив ситуацию, по горячим следам, покуда значительная часть офицерского состава находилась в растерянности, отправила письмо в генеральный штаб, в котором изъявила горячее желание заменить покойную. Она подробно описала текущее положение дел на фронтах и убедительно обосновала, почему именно ей стоит передать командование частью, которой командовала убитая. Часть контролировала более обширный и сложный участок фронта, убитая находилась в звании подполковника, имела несколько наград и значительный боевой опыт, но Тати была уверена, что справится, она никогда не сомневалась в себе. С малолетства Тати отчего-то чувствовала в своих тонких ручонках силу гнуть стальные прутья, и хотя эти ручонки, очевидно, не могли их гнуть, Тати продолжала верить, и при этом никак не могла свою слепую веру в себя объяснить. Она всегда брала самый большой камень, чтобы кидать в цель, и верила, что добросит, а если не добрасывала, то просто брала другой… Она просила у учителей самые сложные задачи и решала их, а если не могла решить, то просто писала, как Всемудрая на душу положит, убеждая себя, что это и есть правильное решение. Школу Тати закончила с отличием, военное училище тоже, успехи подкрепляли её веру в себя, и вера росла вместе с нею; в генеральном штабе, вероятно, не стали особо разбираться, а, может, купились на непоколебимую уверенность, которую излучало письмо Тати — назначение было утверждено, и майор Казарова, оставив командовать Зубову, устремилась на другой фронт. Приглашения на парад к тому моменту были уже высланы, одно из них как раз предназначалось убитой, и вместе с новым назначением Тати нечаянно получила свой вожделенный пропуск в блистающий мир медных труб, золотых эполет и слепящих белизной шелковых перчаток…

Парад транслировали по основным телевизионным каналам республики Новая Атлантида. Некоторые из них можно было смотреть и на территории королевства Хармандон. Названный отец Алана иногда просил его пересказать, что говорят о ходе войны, он не знал атлантийского языка, а собственное хармандонское телевидение из-за военных действий вещало с перебоями, то террористы захватывали студии, чтобы предъявлять очередные ультиматумы, то военные роботы взрывали антенны, и вместо эфира люди очень часто видели экран с беспорядочным мельканием черно-белых точек.

— Сегодня показывают парад, — сообщил Алан своему названному отцу.

Тот, кряхтя, поднялся с одного кресла, чтобы пересесть на другое, поближе к старенькому телевизору. Прибежала Энрика, чтобы устроиться на коленях у «дедуски».

— Что ж, поглядим, — проскрипел старик, — какие машины для истребления людей нынче придумали. Любят они этим хвастать…

Алан, вытирая посуду, краем глаза тоже поглядывал на экран. Красиво же…

Безоблачный летний полдень — центральная площадь Атлантсбурга заполнена людьми, люди облачены в нарядную военную форму, они двигаются слаженно и четко; звонкие чеканные звуки марша улетают в ясное синее небо… Когда смотришь на парад, война представляется торжественной, величественной, прекрасной, а не страшной и уродливой; праздником, а не бедой… Зрелище парада способно внушить ту самую жертвенную гордость своей страной, неся которую в сердце, легко умереть в бою.

Золотые нашивки героев сверкают на солнце, гремит музыка.

Алан стоял в дверях комнаты с тарелкой в руке, по которой на ощупь возил кухонным полотенцем. Глядя на белоснежные перчатки офицеров, он думал, что зря они такие светлые, яркие, ведь воевать в них никак невозможно, сразу же будут заметны на этой ангельски чистой ткани и грязь, и кровь… Он уже знал, что такое война, знал не понаслышке, он видел её, она подошла к самому порогу его дома, и пышность парада уже никогда не смогла бы обольстить его.

Солнечные блики на медных трубах. Солнечные эполеты. Гладкая эмаль неба. Внезапно в этом торжественном сиянии воинской славы мелькнуло знакомое лицо. Камера сначала выделила его среди прочих, обозначив фокусом, затем приблизила, увеличив до размеров экрана.

Алан застыл. Полотенце прекратило свои уже давно бессмысленные круговые движения по сухой тарелке.

Всеблагая и её ангелисы! Никогда ещё Тати не казалась ему такой прекрасной, как в тот миг — он впервые видел свою возлюбленную в бумажно-белой парадной форме, которая и в самом деле изумительно шла ей — кудри молодой женщины струйками золотого меда строптиво выбегали из под фуражки с массивным сверкающим гербом — оттенки лица казались ещё нежнее, свежее, неукротимо разгоралось тёмное пламя глаз — она была такая вся, и такой Алану суждено было запомнить её навеки — золото и нефть, мёд и дёготь на ослепительно белом…

— Энрика! — воскликнул он в исступленном восторге, — смотри скорее! Это — твоя мама!

Девочка соскочила с дедовых коленей и подбежала к экрану, чтобы рассмотреть получше.

Майора Казарову показывали долго — камера тоже как будто любовалась ею, и немудрено: быть доблестным командиром и при этом настолько красивой женщиной — это какой-то особый редкий удивительный знак судьбы…

На Энрику зрелище произвело неизгладимое впечатление. Она замерла напротив экрана, подойдя очень близко к нему и почти полностью заслонив его от отца и дедушки.

— Моя мама гелой… — произнесла она с безграничным обожанием, медленно, на выдохе, обернувшись к ним, но продолжая загораживать телевизор, — Знатит я тозе буду гелоем, когда выласту…

И Алан, взглянув в тот миг на дочь, впервые осознал, насколько сильно она всё же похожа на свою мать — всей сутью, в то время как от него Энрике досталась лишь внешность — молодой отец заметил в глазах девочки первые искры того негасимого дерзкого пламени намерения, с которым Тати Казарова брала от жизни всё, что хотела. Энрика смотрела на него взглядом своей матери. Она отражала мать как маленькое зеркальце. Именно так горели глаза Тати той ночью, когда Алан воровал сливы, и она поймала его за руку, и взяла, просто и смело, не сомневаясь, как срывают с ветки плод…

— Конечно, ты будешь героем, — прошептал Алан, приседая перед дочкой на корточки и обнимая её; его любовь к девочке стала ещё сильнее теперь, потому что окончательно соединилась, слилась в его сердце с любовью к Тати, с этого дня он не просто верил, он убедился: Энрика — часть Тати, её новое воплощение, и даже если эта женщина больше никогда не будет с ним, он успел заполучить себе бесценную память о ней.

3

Майор Казарова не считала себя любимицей удачи, не возносила хвалы никаким богам за свои достижения и, вероятнее всего, оказывалась правой в такой оценке роли случая в своей судьбе — её продвижение по службе было закономерным, оно являлось естественным следствием её спокойного и упорного желания продвинуться, умения угождать вышестоящим — Тати принимала свои успехи как должное, лавровые венки, которые ждали её повсюду, она надевала уверенно, с сознанием справедливости их присвоения, как без шального головокружения, так и без проистекающего из скромности сознания, что победа во многих случаях есть лишь сумма многих независимых и непредсказуемых факторов.

Теперь перед Тати стояла задача сделать удачную партию, и здесь она так же вознамерилась действовать с холодной головой. Как и на службе, в матримониальных делах с её точки зрения (Тати уверовала в это свято) требовалось просто угадывать нужных людей, умело использовать их, вести себя определённым образом, составляя о себе выгодное мнение… Она не сомневалась — несколько миллионов атлантиков приданого уже ждут, чтобы своим вожделенным блеском украсить её корону самовластной хозяйки жизни.

Единственным, что омрачало иногда ясное чело Тати, были мысли об Алане, который, она знала, ждал её в небольшой горной деревушке, ждал, не надеясь и не ропща, растил дочь — его объятия всегда оставались открытыми для неё, как двери родного дома — и когда Тати поняла, что так будет и впредь, каждое воспоминание об этом мужчине стало отзываться грустным эхом.

Она осмелилась появиться, лишь когда дочери исполнилось четыре года. Алан, вероятно, уже не чаял когда-нибудь увидеть её снова — изумлённая радость была написана на его лице, когда он, сидя на крылечке, поднял голову от вязания и узнал её. Привычка Тати в любой ситуации чувствовать себя уверенной и правой, некстати изменила ей, уступив место смущению, когда она встретилась с Аланом взглядом. Тати сразу заметила, как он повзрослел; на смуглой груди его, видневшейся в глубоком треугольном вырезе просторной крестьянской рубахи, кучерявились, обозначая силу его природной мужественности, нежные волоски. Он живо вскочил, оставив на деревянных ступеньках недовязанный голубой носочек со спицами, взбежал на крыльцо, наскоро собрал на стол и пригласил долгожданную гостью на веранду.

Близнецы подросли, они бегали по двору, по очереди качали маленькую племянницу на веревочных качелях. В их тонких вытянувшихся телах, тёмных от солнца, уже появилась грациозная стремительность подрастающих мужчин. Тати видела, с какой гордостью временами посматривает на них Алан, ласково любуясь, каким тайным участием и заботой овевает каждого из братьев его взгляд. Старый хозяин сидел тут же, разглядывая молодую женщину с выражением неодобрительного любопытства, и мрачно качал головой, будто бы говоря «хороша, ничего не скажешь, только вот совести ни на грош». Тати это примечала и краснела. Ей казалось, что этот человек видит её насквозь, что все её наглые вероломные мысли оказываются перед ним обнажены: об удачном браке, богатстве, блистательных кутежах — почему-то здесь, в деревне, рядом со скромными и работящими людьми подобные мысли казались Тати мерзкими, но потом, вдали от простых радостей крестьянского быта, это ощущение проходило, и, возвращаясь в лоно света, она снова чувствовала правоту своих притязаний на «красивую жизнь». Тати где-то слышала или читала, что совесть приходит на выручку заблудшим душам, она даёт знать о себе тихим звоночком там, где важно не сделать ошибку, и потому взгляд старика был ей особенно неприятен — слишком уж её желания шли вразрез со сдержанными намёками этой самой совести.

Попив дымящегося отвара из широкого плоского, как черепаха, глиняного чайника, старик поднялся и ушёл в дом. Тати постаралась не выдать своего облегчения. Дочь возилась на дощатом полу веранды, словно маленькая собачка; иногда она забиралась на отца, чтобы выпросить у него сушку или пряник. Они сидели долго, пока за горами, словно в глиняной чаше, таяли нежные отблески заката, говорили на общие темы; никто не произнёс ни слова об их общем будущем, они не касались этого вообще, словно боялись обжечься, отчего разговор выглядел несколько принуждённым. Потом Алан отправился укладывать девочку, и по его лицу, засиявшему тихим, но жарким светом, что разгорался с каждой минутой всё сильнее, Тати поняла: неистощимая сокровищница его тела сейчас для неё приоткрылась, ей нужно только осмелиться протянуть руки и взять столько, сколько она сможет унести…

Ждали, когда уснут близнецы, и чутко задремлет на своей лежанке старик — сон пожилого человека подобен маленькой лодке, лёгкий ветерок, и вот он уже покачнулся, понесло его, стронуло с места…

Стемнело, крупные южные звёзды рассыпались по небосклону, двор накрыла мягкая душная мгла, садовые деревья застыли в ней — объемные, пышные, зыбкие, словно чёрные облака. В остывающей печи виднелись дотлевающие угольки — тусклые, тёмно-бордовые — изредка, от воздушных потоков, они зажигались ярче — по ним пробегала быстрая чувственная волна переливов цвета, пламя расцветало и тут же вяло, как прихотливый цветок.

Тати и Алан продолжали сидеть друг напротив друга за чашками давно холодного чая. Как и прежде, ни словом, ни жестом он не намекал ей на возможность близости — лишь призывное сияние его лица и прекрасного тела под тонкой рубашкой говорило о его желаниях. И Тати поддалась неизъяснимому очарованию этой стыдливой пылкости, не предлагающей себя, затаившейся, освещающей Алана изнутри ровным и тёплым светом, потянулась вперёд и накрыла его руки, лежащие на столе, своими, глубоко вдохнула, предчувствуя блаженство и, привстав, приблизила к нему лицо для поцелуя.

Откуда-то прилетел и упал на скатерть пожелтевший лист, один единственный, летний. Природа неумолима в своём движении, и, повинуясь её законам, едва расцветшее уже начинает увядать.

Алан протянул руку и выключил маленькую лампочку, что освещала веранду, — точно избавился от ненужного свидетеля. Могучий океан темноты и ночной шепчущей тишины поглотил тела, доверчиво брошенные на узенькую кушетку. И по тому, как неутолимо страстны и вместе с тем глубоко нежны, благоговейно робки оказались ласки Алана, Тати заподозрила, что он так и не знал никого кроме неё, она спросила его об этом, понимая, что спрашивает из одного только самодовольства сердцеедки, ей никогда не пришло бы в голову ревновать, Алан не был ей нужен — а он сразу же признался, когда она спросила, даже как будто удивившись её сомнению; он притаил свою черноволосую голову у неё на груди, полежал так в молчании, слушая, как бьются их сердца, и подтвердил — да, она у него единственная женщина — подтвердил, не видя смысла из гордости таить о неё свою верность. Тщеславие Тати, конечно, приятно подогревала мысль, что он не позволял никому прикасаться к себе так долго — юный мужчина в самом своём расцвете, полный жизненных соков точно поле на макушке лета — она была биологически несообразна, эта его неприступность, она имела духовную природу и потому возвышала Алана в глазах Тати, возносила его на недостижимую нравственную высоту, вместе с тем вызывая далёкий тоскливый отклик совести — рядом с чистым высокодуховным существом людям сильнее бросаются в глаза собственные недостатки. Потому Тати, немного поразмыслив, решила, что Алану, вероятно, просто не представилось случая одарить своей благосклонностью кого-либо еще.

Этим выводом её сознание несколько скруглило первую остроту восприятия, позволив ей прежнюю лёгкость отношения к Алану, хотя был, надо признать, момент, когда, залюбовавшись его серьезными тёмными глазами и думая о том, как удивительно цельна и честна его душа, Тати готова была даже признать себя влюблённой в него и предложить свою руку…

Утром, когда она уехала, по неудержимому сиянию счастья на лице Алана, старик хозяин обо всем догадался, вздохнул и сказал ему с незлобивой грустной отеческой укоризной:

— Да не надеялся бы ты на неё, она точно ветер в поле, пролетел, натряс пыли — и нет его. Пока не поздно, подумай о себе, та, другая, высокая, коротко стриженая, что была здесь в прошлом месяце, она и порядочнее, и любит по-настоящему… Это ведь заметно сразу: как она на тебя смотрела, пока ты не мог видеть!..

4

После сражения у Маймарова холма, в котором погибло живой силы больше, чем во всей остальной хармандонской войне с самого её начала, было объявлено перемирие; все понимали, что это — жалкая временная мера, которая лишь позволит немного отдохнуть противоборствующим сторонам, поднакопить сил для новой схватки, вероятно, ещё более кровавой. Временное правительство предприняло попытку наладить конструктивный диалог с представителями различных политических сил сложившегося общества — устроило открытую Встречу делегатов в столице королевства — Хорманшере. По центральному телевидению было объявлено, что в день проведения Встречи властями не будет осуществляться преследование лиц, считающихся преступниками; приглашенные делегаты могут чувствовать себя в полной безопасности — ведь цель встречи — стабилизация обстановки в стране и совместный поиск компромиссных решений.

После окончания официальной части мероприятия на средства Международного Миротворческого Фонда в Большом Дворце Съездов для делегатов планировалось устроить благотворительный бал. Этот бал должен был собрать как всех самых знатных и влиятельных людей королевства, так и представителей других стран, имеющих какое-либо отношение к военному конфликту; были приглашены хармандонские аристократки, претендующие на власть, послы, эксперты по международным делам, правозащитники, миротворцы и журналисты; предполагалось проведение для гостей викторин, квестов, сбор пожертвований на восстановление пострадавших после войны городов и, конечно же, танцы…

Главный зал Большого Дворца Съездов площадью в 1500 квадратных метров специально к этому мероприятию украсили цветами, бумажными фонариками и гирляндами воздушных шаров… Всюду висели плакаты, баннеры с лозунгами, призывающими закончить изнурительную и бессмысленную войну, сложить оружие, объявить все существующие вооруженные группировки вне закона, изменить тип государственного устройства Хармандона, выделить политические партии и методом всенародного голосования избрать Президента — лидера свободной демократической республики… На мониторах, расставленных по всему Дворцу Съездов, мелькали кадры из документальных фильмов, посвященных наиболее кровопролитным военным конфликтам в истории. Между фотографиями разрушенных домов, фонтанов земли, вырывающихся из воронок, разодранных бомбами на куски людей, горящей техники и падающих самолетов показывали великолепные горы, тихие долины, пёстрые от цветущих тюльпанов, полноводные реки, спокойно несущие свои воды. Бегущая строка призывала всех, кому не лень было её читать, к миру и согласию.

Хорманшер раскинулся в просторной океанской бухте, пересеченной несколькими песчаными косами. Косы были застроены отелями, прямо со ступеней которых можно было нырять в прозрачную светло-голубую воду, небоскребами деловых центров и многоярусными парками развлечений. Косы соединялись друг с другом живописными мостами для поездов метро и для автомобилей — Хорманшер считался одной из самых красивых и дорогих столиц нового мира, в то время как уже в нескольких километрах от центра города начинались районы бедноты — глиняные и соломенные лачуги жались друг к другу тесно, как ягоды облепихи, по витым тропинками почерневшая на солнце местная голь ездила на велосипедах и мулах. Остальные крупные поселения в королевстве Хармандон тоже не блистали бесчисленными бриллиантами облицованных стеклом небоскребов — в Хорманшере жила знать, элита, владеющая остатками всей земной нефти, и потому этот город ослеплял роскошью, изрядную лепту в его богатство вносил и туризм — сюда приезжали просто поглазеть.

Такой изысканной архитектуры, как в Хорманшере, не было больше нигде. Семейства харамандонских аристократов соревновались между собой, спонсируя строительство самых невероятных небоскребов, какие только можно выдумать. Здесь можно было увидеть небоскреб в виде двойной спирали, похожий на гигантскую молекулу ДНК, наклонный небоскреб, небоскреб-пирамиду, комплекс небоскребов «костер»: каждое из этих сооружений напоминало язык пламени, изогнутый и заостренный сверху; небоскреб «радугу» с двумя фундаментами, нависающий над более низкими зданиями дугой, торговый комплекс «орхидея», отделанный перламутровым стеклом и с высоты напоминающий исполинский хищный цветок…

Тати Казаровой посчастливилось полюбоваться городом с вертолета. Она прибыла в Хорманшер в составе миротворческой делегации от республики Новая Атлантида. Любуясь в иллюминатор нефтяной столицей мира, Тати мысленно сравнивала её с родным Атлантсбургом, растущим в ширину, а не ввысь, пленяющим не дерзким кичем новизны, а тонким нежным духом старины, мраморными колоннадами, тенистыми парками, мощеными пешеходными улочками… Как же долго она живет вдали от дома!

Вертолетная площадка располагалась на крыше здания, и Тати, прибывшей задолго до начала мероприятия, посоветовали полюбоваться коралловыми рифами, посетив подводную галерею Дворца, что находилась в цокольном этаже; здесь, прильнув к сверхпрочному стеклу, можно было наблюдать таинственную жизнь океана…

Перед глазами Тати неторопливо проплывали медузы, похожие на дам в старинных подвенечных нарядах; косяки малюсеньких рыбок, остреньких, как стрелки, блестящих, как обрезки фольги, застывали около стекла, но стоило Тати пошевелиться — они тут же стремительно уносились вдаль — как не бывало. На дне залива повсюду стояли дорогостоящие очистные сооружения, чтобы флора и фауна тропических морей чувствовала себя комфортно — хорманшерцы очень гордились своим лагунами, кристально прозрачными, полными прихотливых крабов, величественных осьминогов и диковинных рыб.

Прогулявшись по стеклянной галерее, со всех сторон окруженной водой, и вдоволь наглядевшись на чудеса, Тати поднялась наверх.

Парадная лестница Большого Дворца Съездов спускалась прямо в залив, ступени в прозрачной бирюзовой воде были видны все до единой, стайки мелких сверкающих рыбешек сновали в глубине; гордо возвышались в самом низу лестницы шикарные кораллы, как дворцы подводных царей — властители земные и морские соседствовали в этом уголке мира. Крупные медлительные крабы ползали по затопленным ступеням.

Изящные туфельки на невысоких тонких каблучках звонко постукивали по мрамору, пока Тати спускалась к воде. Впервые за очень долгое время она облачилась в платье, длинное, чёрное, с глубоким вырезом на спине — на фоне строгого сдержанного сияния ткани, светлая матовая кожа и медовые струйки волос, сбегающие по плечам, казались ослепительно яркими. То был подлинный расцвет её красоты — уже не юной, озарённой пламенем чувственного опыта, зрелой женской красоты — и Тати понимала это о себе, как понимала и ценность своих достижений на службе, и с наслаждением она прозревала в эту благодатную пору своей жизни ширь будущих возможностей, как молодая богиня, ещё не всесильная, но набирающая могущество, она не шла, она несла себя, и вызывала невольное восхищение своей уверенной устремлённостью ввысь…

В королевстве Хармандон начиналась осень, вечер обещал быть ясным, горячим, сухим, но не душным, открытые плечи Тати без всякого на то позволения гладил невесомыми ладонями бриз.

Приглашенные прибывали на легких катерах, на яхтах или на лодках, небольшая плавучая пристань мягко покачивалась на волнах, когда гостьи, подавая руки юношам, попадали с кораблей на бал…

Тати вместе с другими делегатами прилетела во Дворец Съездов из шикарного отеля, название которого, труднопроизносимое и не слишком благозвучное для непривычного человека, переводилось с хармандонского на атлантийский как «хрустальная роза». С первого дня пребывания делегации в королевстве Хармандон к ней была прикреплена сотрудница министерства иностранных дел, в обязанности которой входило переводить все деловые беседы делегатов, проводить для них познавательные экскурсии, а также консультировать их по общим вопросам касательно норм поведения в хармандонском обществе, традиций и обычаев.

Тати в первый же вечер предприняла попытку поближе сойтись с этой женщиной, предположив, что подобное знакомство может оказаться полезным. Она осаждала Дарину шай Мармаг, так представилась хармандонка, вопросами про многомужество, про естественное рождение детей и про юношей с покрытым лицом — Дарина с великодушным терпением и учтивой улыбкой выслушала эти типичные для туристов вопросы, ответы на которые у неё, вынужденной регулярно общаться с иностранцами, уже успели навязнуть в зубах. Она сносно говорила по-атлантийски, правда, с крепким акцентом и путалась нередко в падежах и лицах, но поражала уровнем общей эрудиции и осведомленностью в области традиций и обычаев, принятых на родине прибывших гостей. Дарина демонстрировала фактические познания в истории Новой Атлантиды даже, пожалуй, большие, чем сама Тати, и это не могло не вызывать уважения. Подробно рассказывать о себе переводчица не стала, упомянула только, что она является представительницей древнего дворянского рода, и Тати было очень неловко говорить Дарине «ты», как этого требовали обычаи королевства Хармадон; обращение на «вы» здесь было принято только по отношению к мужчинам, состоящим в браке… И все поголовно, даже члены королевской семьи, партнеры по бизнесу и высшие государственные чины говорили друг другу только «ты»…