Святы и прокляты

Себастьяно Малабранка нанёс колющий удар в бедро Люциусу и, оттолкнув его, раненого, ногой, поспешил с мечом наперевес к застывшей от ужаса девочке. В руках кровника меч описал несколько сверкающих кругов, превратившись в золотую мельницу, после чего взвился над головой Анны, когда безоружный монах вдруг бросился на не ожидающего подобного Малабранку и, проскочив под мечом, повалил его на землю.

В следующее мгновение кто-то из людей Себастьяно схватил раненого Люциуса за длинные волосы, приставив меч к горлу: «Уходите, господин!» Малабранка пытался было возразить, но тут воспитатель Люциуса метнул в него нож. Звяк — и остриё царапнуло по кольчуге. Малабранка вскочил на поданного ему коня, командуя отступление и скрываясь за ближайшими кустами. Вслед за ним, с поспешностью покидали поле боя его люди, которых, впрочем, никто и не пытался преследовать.

— Я знаю монастырь, где нам окажут необходимую лекарскую помощь, — монашек подставил своему белокурому господину плечо, дабы тот мог опереться на него.

— Зато я знаю кабак, где нам нальют доброго вина и перевяжут раны… — тот печально поглядел на истыканного стрелами бастарда. — Бедняга Олов всю жизнь бесил меня, а теперь… Имею честь пригласить вас, благородный сеньор Рудольфио из Турина и ваших… Впрочем, этот мерзавец Малабранка раскрыл вашу тайну. Так какой смысл и дальше делать вид? — Люциус обворожительно улыбнулся. — Я так же приглашаю господ фон Уршперг.

— Ваш отец мне голову оторвёт за то, что я не уберёг дитятко! Ух, мало он вас порол, ваша милость! — пестун выглядел довольным. — Что же до вашего дяди, — он покосился в сторону приходящего в себя Олова, — так я вам вот что скажу. Можете считать меня безбожником, но святой Себастьян супротив него — это просто… — Роже не нашёл слов.

Рудольфио похлопал по щекам пажа. Тот пришёл в сознание.

Константина и уцелевшего пажа отправили в указанный кабак, дабы те привели подмогу. В ожидании помощи Роже рубил молодые деревца для носилок.

— Всё хорошо, что хорошо кончается. — Рудольфио и монах стянули рану молодого охотника остатками плаща Рудольфио.

Всё это время отважная девочка стояла на коленях, держа дрожащими пальчиками материю для перевязки и шепча благодарственные молитвы. Так что, когда дело было сделано, Люциус с признательностью прижал к губам холодную от страха ручку Анны…

* * *

В тот день они славно позавтракали в деревенской таверне «Лев и роза». Над дверью её был выбит девиз: «Здесь обедал король».

На самом деле, конечно, даже сам трактирщик не мог бы поручиться за то, какой именно король почтил его заведение. То ли это был друг Фридриха Барбароссы[4] герцог Саксонии и Баварии Генрих Лев[5], который вполне мог оказаться в этих местах по частному делу. Согласно легенде, путешествующий монарх уединялся в одной из гостевых комнат таверны с прелестной незнакомкой, то ли украденной им из монастыря капуцинок в Амальфи, то ли сбежавшей с ним от жестоких родителей. Во всяком случае, лев в короне над дверью гостиницы нежно обнимал розу. По другой версии, этим львом являлся английский Ричард из рода Плантагенетов, известный как Ричард Львиное Сердце[6].

Таверна оказалась замечательным местечком. Весь её первый этаж представлял собой просторный обеденный зал, пол в котором так густо устилала ореховая шелуха, что упавшая глиняная кружка имела все шансы остаться целой, если, конечно, на то была Божья воля. Вдоль стен располагались столы — большие столешницы на козлах. Их можно было по желанию убирать во время танцев, или, напротив, когда веселились большие компании, ставить впритык друг к другу. Посреди зала возвышался широкий прилавок, время от времени заменяющий крепостную стену, за которой от своих буйных гостей прятался трактирщик с парой верных слуг. Над головой хозяина заведения на специальных цепях и крюках висели копчёные окорока, связки сухой рыбы и золотистого лука; за спиной высился длинный деревянный буфет с посудой. Весь второй этаж представлял собой жилые помещения, там же имелось несколько комнат для постояльцев, способных заплатить не только за жаркое и выпивку, но и за отдельное ложе да крепкую дверь с засовом.

Тут же из города был вызван лекарь. Он так ловко и с такими весёлыми присказками обработал все раны и царапины, что растроганный Люциус попросил своего пестуна не скупиться на награду. Судя по всему, молодому господину ещё не полагался собственный кошелёк, так что Роже отсчитал просимую сумму и даже добавил пару монет сверху, к вящему удовольствию сеньора.

После этого все кто мог идти перебрались в обеденный зал, где расторопные служанки принялись расставлять на столе разнообразные блюда и обходить гостей с кувшинами доброго вина.

— А как получилось, что Олов стал дядей сеньора Люциуса? — Анна дёрнула за рукав весьма довольного исходом дела усатого Роже. — Ведь он явно младше его милости и выглядит совсем мальчишкой? Это колдовство? — Девочка поспешно перекрестилась и, вытащив из-за пазухи ладанку, прижалась к ней губами.

— Ничего удивительного, сеньорита. Просто Ансельм фон Юстинген — дед сеньора Люциуса, в возрасте пятидесяти лет породил лежащего теперь в одной из верхних комнат этого трактира бастарда Олова, в то время, как его внук, вы это совершенно правильно заметили, уже достиг пятилетнего возраста. Обычное дело. — Роже изящно, точно придворный, взял двумя пальцами с подноса сочащийся соком кусок обжаренного мяса и принялся раздирать его зубами.

Анна тут же повторила манёвр своего соседа, для верности задрав широкий рукав чуть ли не до самого плеча, дабы не испортить платья. Она потянулась к подносу и зажала кусок мяса между большим и указательным пальцами, как учили.

— Не тот ли это швабский дворянин Ансельм фон Юстинген, что имел честь служить посланником у короля Фридриха II, благодаря щедрости которого и стал гофмаршалом? — поинтересовался Рудольфио, не без интереса рассматривая красивого Люциуса и, возможно, ища в нём черты лица давнего знакомца.

Люциус отрезал ножом большой ломоть и, не снимая его с лезвия, потребовал налить себе полную кружку вина. Анна же, казалось, уже прожгла взглядом дырку на очаровательном рыцаре, давно позабыв, что тот недавно приказал травить их словно зверей.

— Это дед сидящего напротив вас Люциуса фон Юстингена, — Роже ткнул костью в сторону своего ученика, и тот ответил Рудольфио церемонным поклоном.

— Мы дадим вам коня, дабы вы могли в скорейшем времени достичь владений своего сеньора, — ласково сообщил Люциус, в то время как его пестун при упоминании о лошади скривился, но промолчал. — Мой отец, конечно, разгневается за то, что я получил ранение и не уберёг Олова, но… пожалуй, он ещё больше рассердится, узнав, что мы потеряли охотничьих собак, — Люциус вздохнул. — Ну да, двум смертям не бывать! Забирайте лошадь, трактирщик найдёт вам в деревне какую-нибудь повозку. К сожалению, я не могу помочь вам людьми для охраны. А ведь ваш мерзкий кровник предпримет ещё не одну попытку догнать вас, пока вы не спрячетесь за стенами «Греха». Так что будет лучше, если вы по крайней мере не будете три дня понапрасну трудить ноги, а доберётесь туда с комфортом. Во всяком случае, если он предпримет новое нападение, вы уже вполне отдохнёте и сумеете постоять за себя.

— Признаться, я и сам собирался нанять лошадей в деревне… — Рудольфио сокрушённо вздохнул. — Впрочем, если настаиваете, я приму вашу помощь с благодарностью.

— Странное дело, но если я правильно помню, уршпергский летописец Бурхард, чьими детьми являются мадонна Анна и доблестный воин Константин, верно служил Штауфенам. А Себастьяно Малабранка из Рима по указу императора Фридриха II в своё время сделался подестой Милана. Как же получилось, что эти двое ярких представителей одного лагеря умудрились стать смертными врагами? — Люциус весь сиял. Не каждый день он мог выказать подобное знание древних фамилий и обстоятельств их возвышения, но тут речь шла о ближайших людях к императору, которому его семейство служило, начиная с прадеда.

— Они поссорились из-за нашей матери, — Константин с вызовом посмотрел в глаза Люциусу и нашёл в них понимание.

— О, семейная вражда на почве неразделённой любви! Это достойно пера самых славных менестрелей, — мечтательно произнёс светловолосый красавец, разглядывая зардевшуюся Анну. — Полагаю, что мадонна — вылитая мать и с годами станет настоящим светочем красоты. Клянусь, я и сам почёл бы достойным делом преломить в честь неё копьё, ну, или даже положить ради неё половину своих замечательных родственников.

— Мама с года была помолвлена с Себастьяно Малабранкой, но полюбила отца — летописца и поэта и бежала с ним.

— Ах, почему я не Вольфрам фон Эшенбах[7], не Вальтер фон дер Фогельвейде[8] и не Пейре Видаль?[9] Когда история с Малабранкой исчерпает сама себя, мой вам совет, отыщите достойного трубадура и расскажите ему всё без утайки…

Сытный завтрак плавно перешёл в обед и, возможно, так же незаметно перетёк бы в ужин — во всяком случае, Люциус был сама любезность, а Олов, хотя из-за ран и не спустился к столу, но запросил подать ему обед в постель, что само по себе уже было отличным знаком. Тем не менее, оставив детей под присмотром Роже, Рудольфио обошёл деревню, купил подходящую телегу и простую деревенскую одежду, справедливо рассудив, что его беспокойная милость сеньор Малабранка будет искать мужчину и двоих ребятишек, одетых на городской манер, но, возможно, пропустит едущих по своим делам крестьян.

Однако купить новые наряды — одно дело, а заставить детей надеть их, имея собственное представление о том, как следует одеваться приличным отпрыскам рыцарского рода, — совсем другое. Анна рыдала в три ручья, обещая то сбежать от деспота и тирана Рудольфио к любимой бабушке, понимающей толк в подходящих для девочки её сословия платьях, то прямо сейчас уйти от позора в ближайший монастырь.

Впрочем, все эти вопли и заламывания рук предназначались исключительно для чувствительного сердца красавчика Люциуса, пред которым Анна не хотела ударить в грязь лицом. И лишь когда благородный рыцарь провозгласил, что мадонна Анна в простом крестьянском наряде сделалась ещё более ослепительной, та соизволила улыбнуться и дать слово Рудольфио, едва не поседевшему в процессе переговоров, что впредь будет ему во всём покорна.

С прекрасным Люциусом Анна расставалась, уже обещая помнить его вечно. После чего Рудольфио подсадил её на телегу с пахучим сеном, в котором была спрятана их одежда, и повёл коня под уздцы. Сидя на краешке телеги, новоявленная «крестьянка» трогательно махала своему рыцарю тонким батистовым платком.

* * *

Богачка-ночь разбросала на чёрном полотнище неба бриллиантовые украшения: вот, мол, я какая-разэтакая — обзавидуйтесь! На ночлег они остановились прямо в поле, чуть свернув с дороги и угостив лошадь купленным в деревне овсом. Рудольфио прочитал скорую молитву, разломил хлеб и накормил детей, дав им отхлебнуть из походной фляжки. Он взялся сторожить первым.

Константин разложил на земле плащ и устроился спать прямо под телегой, отвернувшись от костра. А вот Анна никак не могла заснуть. Впрочем, не дом родной. Кто её здесь станет укладывать да уговаривать? Сомлеет — поди, и сама заснёт, когда пора придёт. Нечто мало дети перенесли из-за проклятого кровника? Отец погиб, сами в бегах, какой-то встречный-поперечный сеньорчик чуть собаками не затравил… Вот Рудольфио с Анной и болтали обо всём на свете. О том, что девочкам в её годах особенно интересно: прекрасных дамах, благородных рыцарях, крестоносцах, что ходили в земли неверных биться с иноземными нехристями, и о том, чего в тех самых землях чудесного есть. Рудольфио, оказывается, побывал в Египте, вот и рассказывал девочке без утайки, что там видел, а чего хоть сам и не наблюдал, но верные люди сказывали.

А потом Анна поведала новому другу о своём житье-бытье, да так разоткровенничалась, что вдруг выложила не ожидавшему Рудольфио историю своих венценосных предков.

— Давным-давно, — Анна покачивалась, словно в такт одной ей слышимой песни, — жила-была молодая и прекрасная царевна, дочь императора Византии Алексея I Комнина[10] и Ирины Дукини[11]. Звали её Анна Комнина[12]. Была она умная-разумная, знала грамоту и годы напролёт сидя в замке, трудилась над «Житием» своего героического отца. Написала она за свою жизнь пятнадцать томов, пересказав всё, что знала сама и от других слышала. Труд сей получил имя «Алексиады». И удивлялись мужи бородатые и безбородые, ибо неженское это дело, летописи писать! Песни — и то уже много будет. Она же пятнадцать томов написала!

Царевна эта приходится нам с братом родной прабабкой, так как мы происходим от её сына Иоанна Дука. Наш дед был его бастардом, и о том в хрониках написано, — девочка шумно выдохнула. — Потому и нас с малолетства грамоте обучали, чтобы не ушёл талант и дух Анны Комнины в ком-нибудь из наследников пробудился.

— Думаешь, в тебе он пробудился? — нахмурил брови воин.

— Ну, я не настаиваю… — девочка опустила хорошенькое личико. — Но бабушка говорит, что я вылитая Анна Комнина. А бабушка моя — сам видел, какая мудрая…

Глава 4

«Грех»

— Ты привёз летописца? — глаза Спрута смотрели в сторону окна.

За его спиной, свирепо уставившись на наёмника, ухмылялся здоровенный мечник.

— Всё получилось не совсем так…

— Мне доложили, что ты привёз детей? Ты теряешь хватку, Рудольфио из Турина. Прежде ты не делал таких глупостей. Зачем мне дети?

— Сеньор, дело в том, что летописца, за которым вы меня послали, убили за неделю до моего прибытия. Кровник выпустил в беднягу пару стрел, когда тот выходил на двор, и затем слуги прирезали раненого точно свинью. Я застал его старую мать и двоих детей.

— Зачем мне дети? Ты не понял вопроса?! — Спрут поднялся со своего места.

Роста он был среднего, чуть выше Рудольфио. Его некогда чёрные волосы, коротко стриженные, серебрились на висках. Невероятно худое лицо напоминало обтянутый желтоватой кожей череп. Кисти рук, несмотря на жару, обтягивали перчатки из тонкой кожи. При дворе его сиятельства поговаривали, будто бы ещё в детском возрасте он пережил чуму или даже проказу, после которой его тело и особенно руки оказались изувечены настолько, что граф был вынужден скрывать их.

В общем, сеньора Гансало Манупелло нельзя было назвать красавцем, при этом он тщательно следил за своей внешностью и всегда был изысканно одет. Наёмник не хуже любого торгаша определил, что в такую жару его нынешний хозяин выбрал для себя мавританский, а не сицилийский шёлк — более лёгкий и дорогой. Поверх чёрно-серого сюрко с тонким рисунком в виде переплетённых листьев красовался серый расшитый золотой ниткой плащ.

— Они грамотные… — Рудольфио помедлил, собираясь с мыслями. — Поначалу я думал привезти только мальчишку, но потом… Сеньор, летописец успел передать детям своё мастерство, они уже работали вместе с ним и по их заверениям, успевают за рассказчиком, особенно когда трудятся вместе. — Рудольфио сделал нажим на слово вместе. — Кроме того, не знаю, право, стоит ли говорить… но если в них и правда королевская кровь… кровь помазанника Божия… то я не готов получить вечное проклятие.

— Я услышал тебя. — Гансало Манупелло раздумывал. — Ладно. То что ты говоришь о королевской крови, конечно же чушь. Потомки бастарда… — он махнул рукой.

— Вы знаете что-нибудь сеньор о принцессе Анне Комнине? — забросил ещё один крючок Рудольфио. — Писавшей летописи? Если это правда… Там, где я родился, детей специально называют именем его знаменитого предка, чтобы передать новорождённому часть талантов и доблестей умершего.

— Девочку зовут Анна? — Его сиятельство поднял кустистые брови. — Что же, не объест нас эта пигалица надо думать… Надеюсь два наших гостя, которых ты привёз до этого, не обидят её. Во всяком случае, тебе придётся остаться, и проследить, чтобы все четверо вели себя благоразумно и в конце концов выполнили то, зачем их сюда доставили… Казначей заплатит тебе за уже проделанное, но прежде чем стать моим личным телохранителем, тебе придётся завершить начатое, а именно, днём и ночью следить за нашими гостями. Я не хочу, чтобы они сбежали, передрались, попытались изнасиловать детей или наложили на себя руки. Стены этого замка и без того помнят столько убийств… ступени и полы впитали в себя такое количество крови… В общем, я хочу, чтобы наши гости выполнили возложенное на них поручение и ты бы им в этом помог.

— Сеньор, я узнал тех двоих, которых привёз в замок раньше, — Рудольфио переминался с ноги на ногу. — Это старые пьяницы: кривой трубадур, который не может играть на своём инструменте из-за того, что лишился правой руки, а денег на наем музыкантов у него отродясь не было, и пьяница знаменитый тем, что однажды пропил собственные портки, из-за чего не смог покинуть трактира, не будучи в концы опозоренным. Слышал, что в былые времена, он якобы служил оруженосцем императора Фридриха, но, скорее всего, это сказки. Я знал нескольких оруженосцев Фридриха, и ни на одного из них этот пропойца не похож.

— В твоей новой работе тебе поможет уже то, что ты лично знавал людей Гогенштауфена. Впрочем, не будем заставлять наших гостей ждать. — Спрут кивнул охраннику и, любезно улыбнувшись Рудольфио, жестом пригласил его присоединиться.

Они спустились по полутёмной лестнице, освещённой лишь светом узкого окна, прошли по коридору, слушая эхо собственных шагов, и оказались возле дверей, охраняемых немедленно вскочившей и вытянувшийся во фрунт стражей.

Двери бесшумно распахнулись, и Рудольфио вслед за хозяином замка вошёл в просторный, увешенный гобеленами зал, посередине которого возвышался длинный каменный стол. Около стола вразнобой стояло несколько кресел, в одном из которых сидел длинноволосый калека, другое — как раз напротив входа — облюбовал для себя человек, называющий себя оруженосцем короля. У окна на полу притулились испуганные брат с сестрой.

— Я приказал вас накормить? — Граф оглядел зал, и охранник поставил для него одно из кресел, после чего стряхнул с другого кресла оруженосца, отвесив тому лёгкий подзатыльник.

— Нас кормят как на убой, ваша милость, — ответствовал за всех оруженосец. — Однако мы теряемся в догадках: на кой чёрт? Да ещё меня в такой спешке буквально стащили с жирной трактирщицы «Золотого сокола», где я…

— Я надеюсь, вас тоже пригласили к столу? — игнорируя вопросы, его сиятельство царственным жестом поманил к себе детей.

Те послушно подошли.

— Да, благодарим вас. Нас покормили, — ответил за обоих Константин.

— Ну и славно. А теперь к делу. Замок, где вы сейчас находитесь, называется «Грех» — грех, из которого вы можете выйти либо богатыми, либо мёртвыми. Иными словами, я даю вам задание, выполнив которое, вы покинете меня с кошельками полными золота, либо, если откажетесь работать или попытаетесь сбежать — в холщовом мешке, в котором мы обычно вывозим отсюда трупы. Мне кажется, выбор очевиден. Что же до стражи… До сих пор у нас не было ни одного случая побега.

Теперь о том, что вам придётся делать. Когда-то я имел честь служить и знать лично императора Фридриха II, чьё славное имя в настоящее время усиленно пытаются втоптать в грязь…

При упоминании о покойном императоре старый оруженосец едва ли не подскочил на месте, а калека вцепился единственной рукой в свои давно не чесанные патлы. Константин застыл, открыв рот, а Анна засияла точно хорошо начищенный щит.

— Об императоре Фридрихе говорят, как о порождении самой тьмы, сыне дьявола. Его отлучали от церкви, называли трусом, не ценящим благородное искусство боя, но Фридрих Гогенштауфен никогда не был таковым, как о нём теперь принято рассказывать. В общем, я собрал в этом зале бывшего и, полагаю, самого первого, оруженосца императора — Вольфганга Франца. Да, оруженосец знал его ещё королём Сицилии… И трубадура Вальтера фон дер Фогельвейде — сына другого Вальтера фон дер Фогельвейде — писавшего в былые времена песни во славу Фридриха… Я так понимаю, вы, трубадур, тот самый мальчик, которого я неоднократно видел вместе с менестрелем Фогельвейде, сопровождающим армию крестоносцев в 1228 году до Тироля? После чего вы с отцом вернулись в пожалованное вам Фридрихом имение, что недалеко от Вюрцбурга…

— Если быть точным, отец вернулся туда один, а я остался с крестоносцами, чтобы петь им и запоминать всё, что покажется мне достойным пера. Отец хотел покоя в подаренном ему лене. Я же решил, что в Святой земле просто необходим Вальтер фон дер Фогельвейде. И кому какая разница, будет это отец или сын?

Гансало Манупелло благодарно кивнул трубадуру и продолжил:

— Хотелось, конечно, привезти швабского летописца сеньора Бурхарда фон Уршперга, так же лично знакомого с императором и имеющего опыт подобной работы, но… к величайшему сожалению, наш слуга сумел доставить сюда только его детей. Впрочем… как мне доложили, оба они смогут терпеливо записывать за вами, господа, всё, что вы посчитаете нужным поведать.

Кроме того, у меня хранится несколько списков с документов и писем, которые я с удовольствием предоставлю вам. Мне интересно, чтобы вы рассказали о Фридрихе всё, что о нём знаете, по порядку, начиная с его благородных родителей, и так, постепенно год за годом… Не исключаю также, что в этой истории появятся пробелы, так как находиться рядом с сильными мира сего и знать об их планах — не одно и то же. Но, я уже сказал, что буду способствовать вашему труду по мере своих скромных возможностей. Не пытайтесь угадать мои желания и вкус, обелить или очернить того или иного участника далёких событий, пишите как есть, как знаете, а я учту вашу откровенность.

Константин и Анна фон Уршперг будут записывать всё, что пожелаете рассказать вы оба, после чего историю следует как бы облагородить, — он выразительно посмотрел в сторону трубадура. — Я лично каждодневно буду прочитывать ваш труд и удалять или просить переписать неудачные места, — он слабо улыбнулся. — Я не спрашиваю, господа, хотите ли вы заниматься этим великим делом, умеете ли писать летописи… Кстати, выгляните на досуге в окно — сухой ров, с такой высоты можно костей не собрать… М-да…

— Да, чуть не забыл, — он лениво поднялся, улыбаясь каким-то своим мыслям. — Если мне доложат, что вместо работы вы тут лодыря гоняете, если я увижу, что летопись не двигается, вас перестанут кормить. Вы, безусловно, можете ругать меня последними словами, но мой вам совет: если желаете пользоваться моим гостеприимством, то приступайте к работе.

Счастливо оставаться, господа, и не вздумайте обижать этих славных детей! Вряд ли без них вам удастся записать свои воспоминания…

Глава 5

Летопись

— С чего начать?.. Вот ведь незадача, все умные слова подевались куда-то, — Вальтер фон дер Фогельвейде взъерошил свои тёмные, висящие сосульками волосы, удивлённо переводя взгляд с Анны на Константина, словно видел их впервые. — Я был юн и неопытен, когда отец приказал мне служить дьяволу.

При упоминании имени нечистого Анна вскочила с места, но Вальтер удержал её за длинный рукав. Константин застыл с открытым ртом, словно превратился в соляной столб.

— Дьяволом прозвали нашего господина, да. Как его только не честили, как не оскорбляли! И его милость, и его матушку — незабвенную королеву Констанцию[13]. А всё отчего, я вас спрашиваю? Говорят же: не быть дыму без огня… А вот оттого, что покойница зачала Фридриха, когда ей было за сорок. И всё время, пока она ходила с пузом, только ленивый над ней не потешался. Смеялись: мол, подушку под платьем носит. Что никакого наследника в таком возрасте родить невозможно. Как будто бы крестьянки поздно не рожают! Но то крестьянки — материя грубая. А чтобы благородная донна? Чтобы королева? Такого, мол, ещё не бывало.

— Но ведь супруга Авраама Сара родила, будучи старухой? — перебила рассказчика Анна.

— Сара не была королевой, — немедленно парировал оруженосец. — Понятное дело, королеве обидно такое слышать. Она исполняет свой долг перед мужем, перед державой. Да нет, не то чтобы обидно — плевала она с высокой башни на то, что о ней говорят на рыбном рынке. А только народ подозрительное пузо видит и знай судачит, что, мол, бездетные король с королевой великий обман удумали: как срок этой облыжной беременности выйдет, так через тайный ход принесут доверенные слуги здоровенького младенчика, и его тут же нарекут наследным принцем.

Понимая, что иного выхода нет, и желая навсегда прекратить наветы, Констанция велела установить на рыночной площади города Джези шатёр, где в положенный срок и разрешилась от бремени, практически на глазах у своего народа. В шатёр было разрешено впустить всех замужних женщин города, пожелавших самолично узреть появление наследника престола. Так и шли они через весь город, с маслеными фонарями в руках — словно на странное богослужение.

В общем, благополучно разродилась королева. После чего, покормив младенца грудью и объявив, что имя принца Рожер Константин, со всей полагающейся ей торжественностью, Её Величество отбыла во дворец, позволив свидетельницам разнести сию благую весть хоть по всему городу, хоть по всей стране, хоть по всему земному кругу.

— Какой ещё Рожер Константин? — привстал Вольфганг Франц.

— Это первое имя нашего короля, — Вальтер обвёл собравшихся горделивым взглядом и, обратившись на притихших, забывших свои перья и чернильницы ребят, сурово сдвинул брови. — Я что, два раза всё это должен повторить? Пишите, что слышите! После разберёмся, что оставить, а что, от греха, вымарать… Фридрих — семейное имя Штауфенов, вот отец его и переименовал Рожера в Фридриха, а затем «Рожер» куда-то «потерялся». М-да…

Констанция — странная мать. Родила сына при всём честном народе, чем доказала его несомненную подлинность. Но на этом её забота о чаде, единственном сыне и наследнике, похоже, и завершилась. Почти сразу принц был отдан на руки мамкам-нянькам, а после и вовсе увезён куда подальше. Так что затихшие было слухи расцвели вновь буйным цветом: «Он не сын императора, он сын палача. Его подкинули, а наш принц мёртв»… Случается, вероломный отец забирает дитя и единственную отраду у матери, но чтобы мать сама…

Не могу сказать точно, так как не имел возможности служить ему, будучи сам ещё не рождённым, но, скорее всего, с самого начала маленький Фридрих жил в замке Сполетанского герцога и ставленника императора Генриха VI[14] — отца нашего Фридриха — в Фолиньяно, на попечение герцогини Сполето, происходившей из швабской дворянской семьи.

— А есть ли в Фолиньяно замок? — Вольготно развалившись на скамье, поинтересовался Вольфганг Франц. — Что-то я сомневаюсь, чтобы там мог быть замок.

— А ты сходи и посмотри. Откуда мне знать? Замок там был. Дворец или просто просторный дом… В Ассизи есть, и в Палермо, и в…

— Продолжайте, сеньор фон дер Фогельвейде, не обращайте внимания, — Константин обмакнул перо в чернильницу.

— Фридриху было три года, когда его король-отец посреди жаркого лета в Мессине, по дороге в земли неверных, умудрился простудиться.

— Простудиться летом? — подняла красивые брови Анна.

— Ну да, бывает и такое. Блестящий рыцарь, милостью Божьей король, пожелал испить студёной ключевой водицы… Ничтожнейшая малость, а в результате — лихорадка и нелепейшая смерть в тридцать два года. Не успел он сделать ничегошеньки и оставил на троне Сицилии вдову с трёхлетним сыном…

Сообщить печальную новость племяннику, а заодно и доставить его в Германию, взялся младший брат императора Филипп Швабский[15]. Сделать это следовало по возможности тайно, так как существовало опасение, что, прослышав о смерти Его Величества, итальянские подданные поднимутся против немцев, находящихся в то время в Италии. В их руках сосредоточилась чуть ли не вся власть.

В общем, дядя Филипп с маленьким Фридрихом на руках поостерёгся продолжать путь, о чём и известил императрицу. Была, конечно, и другая причина: его нежелание выполнять приказ, но об этом позже. Поставь крестик, чтобы я потом рассказал, — кивнул Фогельвейде невероятно быстро писавшему Константину.

— Ну вот. Думаешь, коли посторонний человек такое прочитает, поймёт он что-нибудь? Почему везут наследника в Германию? Почему не в Сицилию? — Стукнул себя рукой по коленке оруженосец.