Больше, чем враги

– Это вы меня сейчас так утешаете, Док?

– Да не умею я утешать, – раздраженно отозвался он. – Сама понимаешь, на моих пациенток и прикрикнуть иной раз требуется. А вот утешитель из меня паршивый.

Я подошла к нему и крепко обняла.

– Вы самый лучший, правда-правда, Док. Благодаря вам я не утратила веру в существование хороших людей. Вы не даете отчаяться не только мне, но и остальным заключенным. Да вам памятник ставить нужно!

– Ну хватит, – смущенно сказал Питерс. – Ставь лучше чайник. Зря я, что ли, эти пирожные тащил?

– А зачем Марк хотел вас видеть? – спросила я, отвернувшись к спиртовке.

Мне очень хотелось задать вопрос как бы невзначай, между делом, но ничего не получилось. Правда, на сей раз очередной сверток Док не уронил, а просто отложил в сторону. И когда я вновь повернулась к нему, заинтригованная его молчанием, то заметила, что он очень внимательно рассматривает меня.

– Это он рассказал тебе? – наконец спросил Питерс. – И ничего не сказал о цели нашей встречи? Он хотел поговорить о тебе, Дамочка. Господина Грена весьма беспокоит твое здоровье.

Мне показалось, будто Док о чем-то умалчивает. Но мои расспросы толком никаких результатов не принесли. Док сказал только, что встреча с Марком продлилась недолго, а о настоящей ее цели предоставил мне догадываться самостоятельно.

Вернувшись в барак, я обнаружила у своей койки доверху набитую сумку – передачу от Марка. Берта и Нетка сторожевыми собаками сидели неподалеку и бдительно следили, чтобы никто не пытался незаметно стащить хоть кусочек из принесенных вкусностей. И Мышка, что удивительно, тоже крутилась рядом. Увидев меня, она сделала едва заметный жест, который я истолковала как "пойдем поговорим".

– Разберите сумку, а я пока покурю, – предложила я Берте и Нетке и пошла к выходу.

Мышка оказалась на улице еще раньше меня, так что я поняла ее правильно. Курить абсолютно не хотелось, но я сделала одну затяжку для вида, а потом смотрела, как тлеет в моих пальцах сигарета.

– Красотке здорово досталось, – с некоторым злорадством сказала Мышка. – Когда сумку принесли, она тут же сорвалась с места и побежала к административному зданию. А пока возвращалась, упала несколько раз. Во всяком случае, подбитый глаз и сломанный нос она объяснила именно так.

Оказывается, вот на ком выместил злость Андерс. Конечно, его никак не могло обрадовать появление наушницы с докладом о передаче, но подобное поведение все же больше было свойственно Лютому, чем начальнику лагеря. Прежде я ни разу не слышала о том, чтобы он избивал заключенных. Здорово же его разозлило вынужденное заключение в лазарете.

– Ей сейчас несладко придется, – продолжала Мышка без тени сожаления. – Брюнетке удалось втереться в приятельницы к Линде, а наша тихоня Красотку недолюбливает.

– Оно и неудивительно, – пробормотала я. – Красотка должна была понимать, что она не единственная в бараке любительница бегать с докладами. Думаю, нашлось немало желающих сообщить Линде о том, кто распускает о ней грязные слухи.

Я аккуратно затушила почти дотлевшую сигарету и выбросила ее в ящик с песком. Мышка, которая так и вертела свою в руках, не поджигая, сунула ее обратно в пачку.

– Не буду Неткино добро переводить, – хмуро пояснила она мне. – Ладно, пора возвращаться.

В бараке я первым делом отыскала взглядом Красотку. Блондинка не участвовала в дележке передачи, а лежала на своей койке, отвернувшись лицом к стене. Меня на мгновение кольнула жалость, но я подавила в себе неуместное чувство. Ведь во всех своих бедах Красотка была виновата сама.

– Дамочка, ты только посмотри, что здесь есть! – возбужденно проверещала Нетка, демонстрируя мне яркие упаковки. – Мы никому ничего не раздавали, ждали тебя.

Но я чувствовала только безмерную усталость. События прошедшего дня совершенно вымотали меня. Голова гудела, глаза сами собой слипались.

– Разбирайтесь сами, – тихо произнесла я. – И не трогайте меня.

Берта и Нетка уставились на меня с одинаково изумленными лицами. Я стянула с себя одежду и обувь, облачилась в длинную рубаху и залезла под тощее одеяло. На сей раз ни свет, ни шум не помещали мне. Я уснула почти мгновенно.

Но проснулась столь разбитой, словно и вовсе не спала. Глаза горели и чесались, голова раскалывалась от боли, все тело сотрясалось от сильного озноба, в горле пересохло. С трудом натянув на себя робу, я поплелась умываться. Стоя в очереди к кранам, из которых тонкой струйкой текла ледяная рыжеватая вода, я услышала разговор охранников. Оказывается, Андерс остался ночевать в административном здании, чем привел в недоумение Лютого и его подчиненных. Ранее подобной привычки за ним не наблюдалось.

Умылась я с трудом и, стуча зубами, пошла собираться на построение.

– Дамочка, на тебе лица нет, – обеспокоенно произнесла Мышка. – Тебе бы в лазарет.

– Туда я сегодня попаду в любом случае, – неловко отшутилась я.

Построение и завтрак прошли, будто в тумане. Я с трудом запихнула в себя пару ложек жидкой пресной каши и запила их чаем, слабым настолько, что жидкость в кружке имела светло-желтый цвет. И с трудом передвигая ноги отправилась в лазарет. Но не успела я отойти от столовой, как перед глазами все поплыло, завращались с бешеной скоростью радужные круги, а ноги внезапно подкосились. Я попробовала ухватиться за стену, но только скользнула по ней рукой.

Дальнейшее вспоминалось урывками: чьи-то крики, белый потолок палаты, обеспокоенное лицо Дока, льющееся в рот горькое питье. А затем наступила темнота. И тишина.

Я медленно брела по пустыне. Нещадно палило солнце, горячий сухой ветер обжигал лицо, ноги вязли в раскаленном песке. Каждый вдох давался с трудом, отзываясь болью под ребрами. Где-то рядом слышался мерзкий смех Андерса. Плакала Мышка, тонко, надрывно. Я хотела спросить, что с ней случилось, но из пересохшего рта вырвалось только невнятное сипение.

– Тише, тише, – произнес знакомый голос, чьего обладателя я так и не смогла вспомнить.

На лоб мне легло нечто прохладное, в горло полилась вода. Я жадно глотала, захлебывалась, отплевывалась.

– Поаккуратнее, – донесся до меня голос Дока. – Вы ведь не хотите, чтобы она действительно умерла?

Я еще успела удивиться – откуда Док взялся в пустыне? – но тут черное беспамятство вновь затянуло меня.

Потом была комната, странная, незнакомая. Потолок с лепниной, зеленые бархатные шторы, мягкая постель. И встревоженное лицо Марка, склонившегося надо мной.

– Понятно, я снова брежу, – пробормотала я и вновь закрыла глаза.

Но Марк оказался слишком настойчив и надоедлив для видения.

– Нет, Тиа, не спи. Вот, попей. Молодец, хорошая девочка. А сейчас я помогу тебе сесть и распоряжусь принести чего-нибудь перекусить.

Постепенно я осознала, что не сплю и не брежу. Я действительно находилась в хорошо обставленной уютной незнакомой комнате, а у моей кровати сидел Марк Грен. И все было бы просто замечательно, не помни я, что перед тем, как потерять сознание, находилась в лагере. А подобного помещения в этом милом месте, скорее всего, не было. В административном здании мне доводилось бывать нечасто, но я сильно сомневалась, чтобы там можно было обнаружить просторную светлую спальню с поистине огромной кроватью.

– Марк, где я? И как я здесь оказалась?

Марк выглядел немного смущенным.

– Ты у меня дома, Тиа. Точнее, в одном из моих домов. А еще точнее – я купил этот дом всего две недели назад. Причем не на свое имя.

– И решил похитить меня из лагеря! Так вот зачем ты встречался с Доком! – догадалась я. – Он что-то подмешал в пирожные?

– Прости, Тиа, но я решил, что это наилучший выход. Официально ты сейчас находишься в госпитале для тяжелобольных. Состояние твое критическое, посетителей к тебе не допускают. Док – разумный человек, он понял мои доводы. Единственное, в чем я виноват, так это в том, что не предупредил тебя. Питерс, кстати, настаивал на посвящении тебя в наш план. Но я боялся, что ты сможешь невольно выдать себя.

Я хотела возмутиться, но Марк не дал мне сказать ни слова.

– Нам многое нужно рассказать друг другу, Тиа. Но не сейчас. Пока ты слишком слаба для серьезных разговоров. Тебе нужно поесть и отдохнуть.

И он дернул за висевший у кровати шнур, вызывая прислугу. Спустя всего несколько мгновений в дверь постучали, словно служанка стояла совсем рядом и дожидалась, пока зазвенит колокольчик. Крепкая седовласая женщина принесла поднос с едой.

– Поешь и отдохни, Тиа, – повторил Марк. – Я загляну к тебе перед сном.

До вечера я успела пообедать бульоном с крохотными, на один укус, пирожками, понежиться в горячей пенной ванне, обследовать выделенную мне комнату и обнаружить, что Марк купил для меня целый ворох новой одежды, из которой далеко не все вещи подошли мне по размеру. Вместо ужина я попросила принести чай и шоколадные конфеты – при мысли о более существенной пище меня все еще подташнивало. Марк появился, когда я, полулежа на кровати, лениво листала новенький роман.

– Ну как ты, Тиа? Освоилась?

– Да, спасибо. И благодарю тебя за то, что купил мне все необходимое. Правда, кое-что придется поменять, но это неважно.

И я замолчала. Молчал и Марк, упрямо глядя в пол. Мы оба понимали, зачем он пришел, но никто из нас не мог отважиться сделать первый шаг навстречу другому. Об этой ночи так сладко мечталось во время лагерной бессонницы, а теперь я робела, словно невинная дева в брачную ночь. Марк сцепил руки за спиной. Если бы не его взгляд, брошенный на меня с порога, я бы решила, что он передумал. Но его глаза так вспыхнули, когда он увидел, что на мне только кружевная ночная сорочка…

– Тиа, – позвал он.

– Да?

– Тиа, ты… Нет, ничего. Спокойной ночи.

И вот тут я разозлилась. И воспользовалась уже проверенным средством.

– Что, даже не поцелуешь меня на ночь, Марк Грен?

Ты бережно обнимаешь меня за плечи, нежно целуешь, но мне этого мало. Хочу напора, хочу страсти, хочу сгорать и плавиться в твоих руках. Я посасываю твою нижнюю губу, затем приоткрываю рот, впуская твой язык. Прогибаюсь в спине, льну теснее, прижимаюсь грудью, обхватываю тебя ногами. Одежда раздражает и мешает, не дает прижаться кожей к коже, телом к телу. Я отстраняюсь и принимаюсь непослушными пальцами расстегивать твою рубашку. Тебе надоедают мои жалкие попытки, и ты рвешь полы в стороны. Пуговицы разлетаются и со стуком падают на пол. Одна все-таки не долетает, остается на кровати и впивается мне в бедро – я со смешком стряхиваю ее. А потом мне становится не до смеха, потому что тебе тоже мешает моя рубашка, и ты задираешь ее подол вверх, скользя горячими ладонями по обнажившимся бедрам, выше, выше… Я со всхлипом припадаю к твоей груди, прикасаюсь губами, провожу языком. Твоя кожа чуть солоновата на вкус, и я окончательно теряю голову.

Моя рубашка отлетает в сторону, и ты опрокидываешь меня на постель, нависая надо мной. Твои поцелуи, короткие и быстрые, обжигают шею, плечи, грудь. Я пропускаю сквозь пальцы пряди твоих волос, выгибаюсь навстречу, тихо постанываю. Твои губы смыкаются на соске, и я выдыхаю твое имя:

– Марк! Марк, пожалуйста…

Я сам плохо понимаю, о чем прошу, но ты сейчас лучше меня знаешь, что мне нужно. Язык играет с соском, а правая рука скользит по внутренней стороне бедра, поднимаясь все выше, раздвигая мои ноги, прикасаясь…

– Марк! Да!

Я выгибаюсь еще сильнее, теснее прижимаю тебя к себе. На тебе все еще остаются брюки – зачем? Упираюсь ладонями в твои плечи, слегка отталкиваю. Ты поднимаешь на меня недоумевающий взгляд потемневших глаз, а я тянусь к застежкам.

– Тиа…

Брюки улетают на пол, к остальной одежде, и между нами больше нет преград. Я глажу твою грудь, напряженный живот, спускаюсь ниже. Очень хочу исцеловать все твое тело, но понимаю, что сейчас на это попросту нет времени. Слишком долго мы ждали этого момента, слишком велико желание слиться в одно целое.

– Тиа…

Ты вновь переворачиваешь меня на спину, устраиваешься между моих бедер. Я раскрываюсь, принимая тебя, бессознательно царапаю твои плечи, хрипло шепчу:

– Еще, Марк, глубже, сильнее, да, вот так, да…

Мы задыхаемся, нам не хватает воздуха для поцелуев, но острая необходимость посильнее вжаться друг в друга только увеличивается. Ты до боли сжимаешь мое бедро, но эта боль сладка, и я только вскрикиваю от наслаждения.

– Тиа, жизнь моя…

– Марк…

Глубже, сильнее, острее, горячее. Мы хрипло дышим и вскрикиваем, на слова уже не хватает сил. Внутри скручивается тугая спираль, сжимается, сжимается, а потом внезапно распрямляется, прошивая судорогой все тело. И я кричу, и твой крик отдается эхом…

– Я сделал тебе больно? – обеспокоенно спросил Марк, нежно поглаживая багровые следы, ярко выделяющиеся на моей светлой коже.

– Нет, мне было хорошо. Очень хорошо.

Признаться, я оставила отметин на теле любовника не меньше. На плечах Марка виднелись царапины, а чуть пониже ключицы уже синел след от поцелуя. И рядом – краснота от укуса. Впервые в жизни я настолько потеряла голову в постели с мужчиной, что абсолютно не отдавала себе отчета в своих действиях, и что самое странное – мне это понравилось. Я испытывала отнюдь не смущение, а какой-то дикий первобытный восторг, рассматривая обнаженное тело Марка. Не в силах удержаться, я провела рукой по его груди, прижала ладонь, ощущая ровное размеренное биение сердца. Затем провела языком по покрасневшей коже, зализывая след от укуса.

– Тиа, я вовсе не против еще одного раза, – со смешком сказал Марк. – Но мне надо хоть немного отдохнуть.

Я фыркнула.

– Так значит, все эти разговоры о трех днях велись только для того, чтобы произвести на меня впечатление?

Марк перевернулся, подминая меня под себя, накрыл ладонью мою грудь, слегка сжал пальцами сосок.

– Так вот что тебе в действительности от меня нужно?

Я рассмеялась, обхватывая его шею руками.

– Разумеется. И как ты мог подумать нечто иное?

Но мы оба действительно слишком устали, поэтому на сей раз дело ограничилось несколькими нежными поцелуями. А затем я устроилась поуютнее на груди у Марка, а он натянул на нас одеяло.

– Как все-таки здорово, – мечтательно протянула я, – засыпать в огромной кровати, на новом белье, пахнущем розовой водой, под теплым одеялом. Мечта!

– А я-то думал, что больше всего тебя радует мое присутствие, – поддел меня Марк.

– Так и есть, – согласилась я и поцеловала его в плечо.

Между нами оставалось еще множество невыясненных вопросов, нерешенных проблем. Но говорить о них сейчас не хотелось. Мы оба делали вид, будто не было долгих лет вражды и противостояния, не вспоминали о моем нападении на Марка и о Маргарите, мы просто наслаждались теплыми объятиями друг друга. Я не сомневалась, что вскоре жестокая действительность даст о себе знать, но я так хотела получить хоть краткую передышку. И если Марк молчит, то тем лучше – я тоже не буду его ни о чем расспрашивать. Краткие мгновения счастья воспринимались мною теперь, будто подарок богов – а я в последнее время поумнела достаточно для того, чтобы от подобных подарков не отказываться.

Сны мне в ту ночь снились бестолковые, но приятные. Какие-то обрывки детских воспоминаний, лес, речка, огромный пес, живший у садовника. А проснулась я в одиночестве. Судя по уже высоко поднявшемуся солнцу, время приближалось к полудню. Я даже удивилась внезапно обретенной способности столь долго спать – в лагере я просыпалась еще до сигнала побудки. Марка рядом не было, и лишь вмятина на подушке указывала, что он провел рядом всю ночь.

Я не беспокоилась. Раз Марк ушел, стало быть, у него имелись важные дела. Меня он будить не стал скорее всего потому, что пожалел. Не знаю, что за гадость подмешал Док в пирожные, но мне от нее было на редкость худо, да и прошедшая ночь, несмотря на всю свою приятность, восстановлению сил никак не способствовала. При воспоминании о том, что именно происходило ночью, у меня вновь сладко заныло внизу живота. Да, любовником Марк действительно оказался превосходным. Я потянулась, ощутив легкую непривычную боль в мышцах, встала и направилась в ванную. Горничную вызывать не стала, рассудив, что и самостоятельно неплохо справлюсь с умыванием, а есть мне пока что не хотелось.

Я действительно намеревалась наскоро обмыться, но, глядя на огромную белоснежную чашу ванны не смогла устоять. Наполнила ее горячей водой, вылила полфлакона пены, улеглась и принялась блаженствовать. Так и застал меня вернувшийся Марк. То, что он покидал дом, было заметно – на его лице появился характерный румянец от мороза, да и одежду нельзя было назвать домашней.

– Просто мечта, – заявил он, увидев меня. – Ванна, пена, обнаженная прекрасная женщина. Не хватает только вина.

– Наливай и присоединяйся, – предложила я.

Марк принялся расстегивать рубашку.

– Пожалуй, вино будет в следующий раз. Дам тебе возможность исправиться и учесть мои пожелания. Не хочешь спросить, где я был?

– Где ты был? – послушно спросила я.

– Навещал нашего друга Андерса. С ним – такая жалость! – произошло несчастье.