— Действительно, — кивнула Кристина, — друга Руби я увидела на свадьбе. Но не сразу. Он стоял возле эстрады, когда Вольф закончил играть. А потом они оба подошли ко мне, и я прошептала свою фразу. Тогда этот приятель схватил меня за руку и вытащил из толпы.

— А Руби? — спросила я. — Где он был?

— Он остался принимать поздравления и комплименты. Чтобы этот надутый индюк отказался от них? — Кристина пожала плечами.

— Что было потом?

— Друг Вольфа потащил меня к выходу. Я хотела только, чтобы он вернул статуэтку, упрашивала и была готова на все. Сначала он отнекивался, говорил, что не брал, а после затащил меня в сторожку и попросту изнасиловал, вовсю…

— Бедная, — вздохнула Надя.

— Ты говори, говори, полегчает, — посоветовала Сусанна. В ее голосе послышалась грусть.

«Черт побери!» — подумала я. Опять мой язык меня подвел. Я же, когда про оральные символы вслух говорила, имела в виду саксофон, а тут вот как повернулось…

— Он сказал, что если я это сделаю, то он попросит Руби отдать мне кошечку. А я выпила и не соображала ничего! У меня было только одно на уме вернуть ее в музей.

— В полицию надо было сразу обратиться, — заметила Надежда. — Где сейчас ее искать, эту статуэтку?

— Я боялась, — заплакала Кристина. — Цеплялась за него, а он только охал от удовольствия. А потом в кустах за сторожкой что-то зашелестело, и я спряталась за ящики.

— Перчиков…

— Что? — спросили все, как по команде.

— Я говорю, туда заглянул Мика Перчиков. Верно, Кристина?

Она кивнула и пробормотала:

— Все это так безобразно! Мика стал просить у него деньги на изыскания. И ему ничего не отломилось…

— А когда ты ушла из сторожки? — спросила я.

— Сначала я слышала шум и разговоры. А потом, когда все стихло, я потихоньку выбралась и побежала к выходу. Я даже не попрощалась с Вольфами.

— Почему?

— Потому что я себе разодрала платье. Вот тут, — она провела рукой от бедра вниз, — и появляться на людях в таком виде, да еще после французской любви, мне абсолютно не хотелось. Я поняла, что проиграла. Через пару минут я уже ехала прочь…

* * *

Утренняя тишина раскололась на мелкие осколки от телефонного звонка.

— Валерочка, дорогая, — услышала я спросонья глуховатый голос Искрина, — нам нужна твоя помощь.

— Который час? — я помотала головой. Вот уж не знала, что вечерние медитации обладают таким снотворным эффектом.

— Почти девять.

— Боже мой! Я опоздала на работу!

— Постой, постой, какая работа? — остановил меня Искрин. — Ты что, забыла? Мы же договорились на восемь встретиться у меня в оффисе!

Оффисом Искрин называл небольшую комнатушку в приземистом здании, где он сидел пару раз в неделю и говорил по телефону. О чем говорил деятель и как он находил темы для разговора, мне было невдомек, но одно я знала точно: если звезды зажигают на небе, значит за это кто-нибудь платит.

Искрин звезд с неба не хватал, но и в конторке своей сидел не за красивые глаза.

Хотя чего я вдруг его критикую? Работать за так противно моей природе, чай, не при коммунизме живем!

И я вернулась к беседе:

— Ой, Валерий, простите, я совсем замоталась! Это происшествие совершенно выбило меня из колеи…

— Какое именно? — удивился мой собеседник, будто наш небольшой городок, по меньшей мере, Чикаго двадцатых или Москва девяностых.

— Меня допрашивала полиция по делу Вольфа, — ответила я. — Поэтому я и позабыла о нашей договоренности. Извините.

— Так ты была на свадьбе?

— Кого ж там не было?! — воскликнула я и прикусила язык: Искрина как раз там и не было. Чтобы загладить неловкость, я выпалила в трубку:

— Валерий, скоро буду! Уже одной ногой в машине.

Наскоро пригладив взлохмаченные волосы, я несколькими движениями нарисовала глаза и губы, и помчалась к месту встречи. Пробок на дороге не было, сотовый молчал, и я доехала более-менее спокойно.

Кроме Искрина, в конторе находилось еще четверо. Два бодрых пенсионера, один — писатель, другой — поэт. Их опусы еженедельно появлялись в бесплатной газетке, существовавшей исключительно с рекламы, причем писатель гневно обличал язвы и пороки общества, заключавшиеся в хамстве работников по делам новых репатриантов, и требовал незамедлительного (от тех же работников) предоставления квартир в солнечном Ашкелоне. Что же касаемо поэта, он был известен как певец красот города на Средиземном море. Каждое его стихотворение начиналось со слов: «Дорогой мой Ашкелон…». Наталкиваясь на очередное эпическое творение убеленного сединами рифмоплета, я бормотала про себя: «Служил Гаврила хлебопеком…» — и переворачивала страницу.

Кроме представителей творческого жанра, в комнате сидели две дамы бальзаковского возраста и смотрели на меня, только что вошедшую, с неприязнью.

— Ну вот, все в сборе! — Искрин махнул мне рукой, приглашая присесть. Валерочка, тебе известна наша проблема?

— Не помню, — я помотала головой, — что-то благотворительное…

Мне все еще не было ясно, зачем меня пригласили.

— Объясните, а то мне на работу пора.

Искрин замялся, а его свита переглянулась. Наконец он решился:

— Мы знаем, что тебя допрашивал полиция по делу Вольфа…

— Что?! — возмутилась я. — При чем тут полиция и Вольф?! Когда вы назначали мне встречу, Вольф еще был жив и здоров…

— Да, но с тех пор он умер! — безапелляционным тоном заявила одна из дам.

— А я тут при чем? И вы, кстати говоря, тоже! — терпеть не могу, когда со мной так разговаривают. Кто она вообще такая?

— Тише, девочки, успокойтесь, — примирительно сказал Искрин. — Сейчас мы тебе все объясним…

— Так объясняйте же, черт возьми, а не ходите вокруг да около.

Нервная дама фыркнула и отвернулась. Другая наклонилась к ней и что-то зашептала.

— Мы являемся правлением добровольного сообщества, борющегося за национальное самосознание, — голос партийного деятеля окреп, и было видно, что он стал на заезженную колею. — Несколько месяцев назад нам удалось связаться со спонсорами из Бельгии, и те пообещали перевести нам на наши благородные нужды весьма значительную сумму.

— Откуда? — тут же машинально вырвалось у меня.

— Из Бельгии, от весьма состоятельной организации.

Не перестаю удивляться, как могут люди находить источники? Может быть, для этого нужен какой-то особенный талант?

— Позвольте полюбопытствовать, сколько же вам досталось от состоятельных фламандцев?

— Сто тысяч долларов, — нехотя ответил Искрин.

— Надо сказать, уважаемая, что эти деньги мы вот-вот получим, — вставил свое веское слово поэт.

— Подожди, Григорий, не лезь, — остановил его Валерий. — Дай мне договорить.

— Так вот, эти деньги мы не могли получить просто так. Обязательно нужно было поручительство человека, находящегося на службе у государства и обладающего большими полномочиями. Он должен был выступать нашим гарантом и отчитываться перед спонсорами в случае, если произойдут нарушения.

— И вы обратились к Вольфу, — заключила я.

— Верно, Валерочка. — кивнул Искрин. — Мы не хотели вмешивать в это дело нашего мэра, иначе эти деньги пошли бы на поддержку семей наркоманов, выходцев из Северной Африки и на тому подобное. А нам нашу культуру развивать надо.

И он почему-то показал на поэта с писателем.

— А он так внезапно умер, — сказала вторая дама.

— Да, — кивнула я, — умер, и это прискорбно. Могу сказать вам только одно: это не из-за меня.

— Что ты, что ты, Валерочка! — замахал на меня руками Искрин. — От тебя нам нужно одно: позвонить спонсорам в Бельгию и объяснить ситуацию. Пусть не задерживают выплату денег для нуждающихся. А то третий месяц тянут.

— И все? — я удивилась простоте просьбы. Зачем им нужно было мяться и говорить со мной недомолвками?

Ответ пришел сразу:

— Только, моя дорогая, мы все просим тебя соблюдать строгую конфиденциальность. Договорились?

— Разумеется, — согласилась я. Опять пролетает заказ, опять общественная нагрузка. А я еще бежала…

— И все же мне не понятно, если бы Вольф не умер, на какую бы тему мы бы с вами разговаривали? — спросила я.

— Потом-потом, после звонка, — Искрин протянул мне серый аппарат.

В Брюссель, в штаб квартиру спонсоров — бельгийскую фирму по продаже компьютерных изделий, я дозвонилась довольно-таки быстро.

— Добрый день, говорит Валерия Вишневская, — четко выговорила я в трубку, — вы слышите меня?

Мужской голос с сильным французским акцентом ответил утвердительно. И я продолжила:

— Я звоню вам по поручению добровольного сообщества борцов за национальное самосознание, — перевести такое название мне удалось не сразу, и я боялась, что меня не поймут на том конце разговора.

Но меня поняли правильно:

— Мы ждали вашего звонка, госпожа Вишневская. Расскажите нам, что у вас происходит?

Мне пришлось начать с самого начала. Я рассказала о свадьбе, смерти Вольфа, о поисках, проводимых ашкелонской полицией, и закончила тем, что нахожусь сейчас среди членов правления, обеспокоенных тем, что из-за смерти гаранта сорвется такой значительный куш.

Меня слушали не перебивая. Как только я закончила свою речь, голос ответил:

— Благодарю вас… Мы обсудим все, что вы нам сообщили.

— Про деньги, Лера, спроси про деньги, — зашептал у меня над ухом Искрин, — пусть не забирают их обратно. Мы не виноваты.

— Простите мне мою назойливость, но меня просят перевести. Что вы намереваетесь сделать с вашим богатым пожертвованием?

Мне не хотелось задавать этот вопрос. Это был типичный вопрос «про рюкзак».

Когда в армии новобранцам кричат: «Стройся!», всегда находится один умник, который спрашивает: «С рюкзаком или без?». И, как следует ожидать, получает вполне логичный ответ: «Тебе с рюкзаком!»

— Нами уже выслано распоряжение вашему банку, с уведомлением вернуть деньги обратно в Бельгию. Скорей всего, мы не сможем более помогать вам, так как у вас творятся совершенно невообразимые вещи. У нас есть определенные обязательства перед обществами из Сенегала и Бангладеша. Всего вам наилучшего, госпожа Вишневская.

На том конце повесили трубку.

— Что, что он сказал?! — четыре фигуры бросились ко мне.

— Что забирает деньги. У него Бангладеш на очереди.

— Какой такой Бангладеш? — возмутились общественные деятели. — Разве там есть евреи?

— При чем тут евреи? — удивилась я.

— При том, что эти спонсоры — протестанты, которые верят в то, что евреи — избранный народ, и помогают нам.

— Да, я нечто подобное слышала, — пробормотала я. Эта история начала мне порядком надоедать. — Мне пора.

— Спасибо, Валерия, вы нам очень помогли, — сказал Искрин, а дамы посмотрели на меня уже без прежней неприязни.

— Не первый раз и, как всегда, бесплатно, — ответила я и вышла.

Зря дамы поспешили изменить мнение обо мне в лучшую сторону.

* * *

Дома меня поджидала Дарья.

— Мам, у меня к тебе дело.