— Нечего было рассказывать. Я его помню смутно, — Денис задумался. Отец умер, когда мне было четыре года, и единственное четкое воспоминание о нем — это мой день рождения. Я получил тогда великолепный подарок — две шикарные заводные машины. Совершенно одинаковые.

— А зачем две? — заинтересовалась я.

— Я, конечно, был рад, что их было две, а не одна, но тоже не удержался и спросил. И знаешь, что он мне ответил?

— Что?

— Отец сказал: «Дениска, я знаю, ты мальчик любознательный и захочешь узнать, что у машинки внутри. Ты ее разберешь, а если не сможешь собрать, расстроишься и будешь плакать. Мама будет тебя ругать за то, что ты сломал такую дорогую машину. Так вот, чтобы этого не произошло, я дарю тебе две».

— Да, — восхитилась я, — дальновидным человеком был твой папенька. Он случайно не евреем был?

— Не-а, — засмеялся Денис, — чистокровный русак из Вологодской губернии. Высокий, под два метра ростом, очень видный мужчина.

— А как они познакомились, твои родители?

— О, это очень романтическая история! Мама была студенткой филологического факультета и проходила практику в Ленинке. Представь себе: тоненькая девушка, черные глаза, длинная пышная коса. А папа как увидел ее, сразу забыл, зачем он пришел в библиотеку. Да и разница в возрасте — ей восемнадцать, ему сорок два. Кстати, он был тогда женат.

— Ты говорил, что он работал в органах. Это где?

— В КГБ, дошел до подполковника. Он занимался диссидентами, евреями-сионистами, в основном. И в библиотеку пришел, чтобы найти какую-то редкую книгу из спецфонда. Мама рассказывала, что когда она передала заведующей записку с названием книги, та зыркнула на нее и пошла обслуживать отца сама. А маме сказала, что не ее это дело такие книги в руках держать, не по ранжиру.

Я была заинтригована. Мы уже проехали половину пути и были где-то на подъезде к Рамле. Денис, как Шахерезада, прекратил дозволенные речи, когда я пробиралась по узким улочкам старого города между маленькими церквями арабов-христиан и лавками с товарами, выставленными чуть ли не на середину проезжей части. Когда мы наконец выбрались на трассу, он продолжил свой рассказ:

— Отцу мама понравилась с первого взгляда. Его брак был уже на износе, он подумывал развестись, но ты представляешь себе, как тогда относились к разводам? Они стали встречаться тайно. Но мама вскоре забеременела, и отец тут же подал на развод. Он не хотел, чтобы я родился вне брака. И тогда начались неприятности. Его жена и гэбэшное начальство воспротивились браку. Она даже сказала, что евреи-диссиденты, делами которых занимался отец, подсунули ему новоявленную Юдифь. Ты же знаешь эту историю про Юдифь и Олоферна?

Мне сразу вспомнилась знаменитая картина, на которой еврейская красавица с мечом, выставив изящную ножку, задумчиво глядит на отрубленную голову тирана. И я представила на месте Юдифи молодую Элеонору. Ну какова! Меня обличала, а сама-то, праведница…

— А что, нельзя было жениться на еврейках?

— Ты действительно такая наивная? Прошел шестьдесят восьмой год, танки в Чехословакии, тысячи отказников, несколько месяцев прошло после шестидневной войны. И отец, который вплотную занимался всем этим, разводится с русской женой, чтобы женится на еврейке! Естественно, от дела его отстранили, а потом и вообще уволили из КГБ. Он жутко переживал, разрывался между двумя желаниями: мама была уже на седьмом месяце, он не мог и не хотел оставить ее, но он любил свою работу. Мама рассказывала, что однажды он пришел домой совершенно пьяный, уселся на кухне и стал рыдать. Это страшно, когда рыдает здоровый, полный сил мужик! Он обнимал какую-то папку и плакал над нею, приговаривая: «Это же дело всей моей жизни, я хотел, чтобы страна богатела, а эти сволочи…»

— Как богатела? — не поняла я.

— Может быть, ты помнишь, в одну из зим начала шестидесятых Москва была завалена апельсинами? Они продавались на каждом углу. Говорили, что они из Марокко, но на каждом была маленькая этикетка «Яффо».

— Нет, дорогой, я тогда еще не родилась, но я помню другое — об этих апельсинах недавно рассказывал Жванецкий по телевизору. Он работал в Одесском порту и, там они «грузили апельсины бочками». И про наклейку Жванецкий говорил.

— А знаешь, откуда в стране вдруг оказалась такая пропасть апельсинов?

— Не знаю. Может, был какой-то контракт, обмен на нефть?

— Обмен действительно был, но не на нефть, а на земли. Ты конечно, знаешь, что в центре Иерусалима есть Русское Подворье. Это издавна была российская территория. Когда на святую землю прибывали русские паломники, они находили кров и отдых в странноприимном доме. Эта традиция существовала всегда. У католиков были монахи-госпитальеры, у православных — Русское подворье. А Хрущев продал это историческое место Израилю за пять миллионов долларов. И взял не деньгами, а апельсинами. Но эту сделку держали в тайне, поэтому апельсины с наклейкой «Яффо» стали называться марокканскими.

— А о чем сожалел твой отец?

— В начале века в Прибалтике, Западной Украине и Белоруссии, то есть там, куда советская власть пришла в сороковых годах, среди богатых евреев существовало движение — покупать земли в Палестине. Не жертвовать безвозмездно, как это делал барон Ротшильд, а именно приобретать во владение для себя и своих детей. По тем временам это была такая же утопия, как сейчас идея покупать земельные наделы на Луне. Они не были сионистами, не собирались бросать насиженные места в Вильно или Львове и ехать в Палестину. Но участки продавались недорого по сравнению со стоимостью земли в Европе и можно было позволить себе выкинуть часть денег на авось. Хотя, видимо, простому сапожнику или портному это было не под силу.

Мой отец в то время работал еще и с тайными архивами, вывезенными энкавэдэшниками с оккупированных немцами западных территорий. Он прекрасно знал немецкий язык и даже бабушке, своей теще, бывало отвечал по-немецки, когда она говорила на идише. Поэтому работу с архивом поручили ему. Среди бумаг германского штаба ему попалась папка с надписью «Бейтар». Она резко отличалась от других. И документы, находившиеся в ней, были написаны не по-немецки, а по-английски. Он забрал дело домой, чтобы разобраться с ним на досуге, ведь он не знал толком английского. Там были собраны документы, относящиеся к покупке земли в Израиле — купчие крепости, закладные, расписки и многое другое. И вдруг отца вызвали к начальству и поставили в известность, что он должен сдать дело в архив, а сам, в связи со сложившимися обстоятельствами, обязан подать прошение об отставке. Отец так возмутился, что его бесцеремонно отстраняют и от дела, и от работы, что забыл о том, что именно эту папку оставил дома. Так она и пролежала у нас многие годы. А когда мы собрались в Израиль, мама взяла папку с собой в память об отце. Он же недолго прожил после этого. Уволившись, он пару лет преподавал физкультуру в ПТУ, а потом и вовсе не работал — у такого здоровяка оказалось больное сердце. Второй инфаркт свел его в могилу.

Он был идеалистом. Это сейчас люди, которым принадлежало имущество в Прибалтике, возвращаются и требуют свое. А тогда об этом невозможно было подумать. Отец был как Верещагин: «За державу обидно», вот он и хотел вернуть Союзу земли, как реванш за проданное Хрущевым Русское подворье.

— Должна тебе признаться, — сказала я Денису. — Когда я искала твои документы, эта папка попалась мне на глаза, и я принесла ее домой.

— Зачем? — удивился он, — Там просто старые бумажки с переводами отца. Мы храним их как память, и все.

— Конечно, это некрасиво, но есть две причины, почему я так поступила. Первая — нельзя держать ключ на виду. Мне сказала ваша соседка, что вчера какой-то парень стучался к вам в дверь и назвался твоим другом. — Я хотела сказать, что это мог быть мой бывший муж, но что-то меня остановило.

— А вторая причина?

— Я очень любопытная, и у меня это получилось совершенно машинально. Прости.

Денис не успел сказать, что он думает о моем поступке, как вдруг неожиданно подал голос мой сотовый телефон.

— Алло, Валерия, это ты? — мы с Денисом услышали из переговорного устройства взволнованный голос Элеоноры.

— Да, добрый день, — ответила я.

— Я звоню из автомата. Где Денис, вы узнали что-нибудь?

— Мама, не волнуйся, я в машине Валерии. Почему ты звонишь не из дома?

— Телефонный шнур перерезан. Кто-то был у нас в квартире. Все разбросано, перевернуто, исчезли твои документы, доллары и папка отца. И еще новые джинсы.

— А записка? Вы нашли записку на комоде? — у меня в душу закралось нехорошее подозрение.

— Никакой записки я не видела. Денис, когда ты вернешься? Это правда, что тебя ищет полиция?

— Да, мамочка, правда. Не волнуйся. Я еду к тебе. Сиди дома и жди нас, полицию не вызывай. Рядом с компьютером лежит коробка с надписью «модем». Там короткие телефонные провода. Замени, а я позвоню, проверю. Только забери ключ из шкафчика на лестнице.

— Там нет ключа! Приезжай, я не нахожу себе места.

— Закрой защелку на двери и никому не открывай! Ты поняла? Никому, только нам!

Развернувшись, я направила машину в обратную сторону. Ну и хорошо, я все равно не хотела, чтобы он улетел.

— Знаешь, — Денис внимательно посмотрел на меня, — кажется, твое любопытство спасло нашу папку. Кстати, где она?

— Засунула ее между дашкиными кляссерами.

— Молодец! — восхитился он. — прямо Эдгар По!

Я посмотрела в зеркало заднего обзора. За нами, не отставая, катил вишневый «шевроле-кавалер», который я приметила еще по дороге в аэропорт.

— Послушай, — сказала я Денису, — тебе не кажется, что за нами хвост? Этот «кавалер» ехал за нами сначала в одну сторону, а сейчас снова.

Денис нахмурился:

— Лерочка, тебе не кажется, что сейчас самое время звонить твоему Михаэлю?

— Тогда набери номер.

Не отрывая взгляда от дороги, я продиктовала Денису номер сотового телефона следователя и через несколько томительных секунд услышала как всегда спокойный голос Борнштейна:

— Слушаю.

— Михаэль, это Валерия, шалом. Мне трудно говорить, так как за мной гонятся, скорей всего, бандиты.

— Где вы находитесь? — что мне нравится в Михаэле, так это то, что он знает, когда есть время на расспросы, а когда его нет.

— Мы с Денисом едем в Ашкелон по дороге из аэропорта. Бордовый «шевроле-кавалер» преследует нас около сорока минут.

— Номер машины?

— Мне не видно.

— Я звоню в патрульную службу, — он отключился.

Через несколько километров мы заметили дорожный патруль. Инспектор пропустил нас, а «кавалеру» приказал остановиться. «Ура!» — закричали мы оба, но нашу радость прервал телефонный звонок.

— Валерия, — голос служителя закона был бесстрастен, — когда вы будете в Ашкелоне?

— Через полчаса.

— Я жду вас в своем кабинете через тридцать пять минут.

Денис смотрел на меня. Всем своим видом он олицетворял пословицу: «Дай черту палец — он руку откусит».

— А что делать? — сказала я в ответ на его молчаливый протест. — Все равно, рано или поздно, но пришлось бы рассказывать, как все было.

— Ты знаешь, — Денис печально посмотрел на меня, — у меня такое состояние, как перед операцией. Скорей бы это все закончилось. А посадят или нет — это уже второй вопрос.

— Не дрейфь, — сказала я бодро, — Михаэль отличный мужик, он все понимает.

Минут через сорок я входила в знакомый кабинет в конце унылого коридора. Денис шел за мной. Нас ожидал неприятный сюрприз: вместо Михаэля за столом сидел грузный смуглолицый мужчина в полицейской форме, лет сорока восьми.

— Здравствуйте, — растерянно пробормотала я, — а где следователь Борнштейн?

Хорошо, что у меня хватило ума не назвать его Михаэлем.

— Садитесь, — сумрачно сказал полицейский. — Меня зовут Нахум Анкори, и я веду дело об убийстве иностранной гражданки Татьяны Барминой.

Оглянувшись на Дениса, я поняла, что ничего хорошего он от этой встречи не ждет.

— Ваши имена и документы, — следователь посмотрел на нас, и я протянула ему свой паспорт. Денис не сдвинулся с места.

— Ваши документы, — повторил он, выжидающе глядя на моего спутника.

— Они остались в номере отеля «Дан-Панорама», — Денис смотрел на пол.

— Так, — протянул следователь, заглянув в мое удостоверение личности, а вы, значит, Валерия Вишневская?

— Да.

— И кем вы ему, — он подбородком указал на Дениса, — приходитесь?

— Подругой…

— Понятно, — с непонятной интонацией сказал он. — Если вы только подруга, то можете идти. А он останется.

— Никуда не пойду, — попыталась я протестовать, — он ни в чем не виноват, и я…

Нахум Анкори нажал на кнопку звонка, и в кабинет вошел молодой полицейский.

— Проводите госпожу на выход.

Я поднялась, смерила уничтожающим взглядом чинушу и вышла. Правда, как мне показалось, это не произвело на него впечатления. Пытаясь исправить положение, я спросила своего сопровождающего, когда мы шли по коридору:

— Скажите, где сейчас господин Борнштейн?

— Он поехал по вызову.

— А когда он вернется?

— Не могу знать, госпожа.

Звонить Михаэлю было бессмысленно. Что я ему скажу? Что дядя — бяка? Выгнал меня из кабинета и сейчас мучает бедного Дениса? Наверняка все это заранее спланировано. Как только я позвонила ему по сотовому телефону, он передал дело этому, как его, Нахуму. Он же меня предупреждал! Денис должен был прийти и дать показания. Хорошо еще, что они не знают о сорвавшемся побеге за границу, да еще под чужой фамилией! Ох, да у Дениса в кармане паспорт и две тысячи долларов… Вот что, я сяду тут, у входа в полицию и буду ждать, когда Денис выйдет. Час, два, не страшно.

Но ожидание затянулось. Сидя на ступеньках, я успела выпить бутылку воды, прочитать толстую газету, купленную в магазинчике напротив, и окончательно затосковать. Совсем отчаявшись, я снова вошла в просторный холл, чтобы спросить, что происходит, и увидела, что по коридору два полицейских ведут Дениса. Причем не на выход, а вглубь здания. О боже! Он был в наручниках!

Бросившись навстречу, я закричала:

— Денис, что случилось?! Куда тебя везут?

— Меня задерживают. Лерочка, позвони маме, успокой ее.

Больше он ничего не успел сказать, они завернули за угол и исчезли.

— Вы к кому, госпожа? — остановил меня дежурный.

— К следователю Анкори, — ответила я, сдерживая нетерпение.

— Подождите, я позвоню ему.

Он набрал три цифры и, сказав в трубку несколько слов, передал ее мне.

— Вы посадили невиновного вместо того, чтобы искать настоящих убийц! заорала я. — Я же говорила Борнштейну, что за нами гонятся бандиты, это наверняка те, что убили Татьяну, а вы даже не поинтересовались…

— Передайте трубку дежурному, — оборвал меня голос следователя.