— Какие именно? — я была заинтригована.

— Как тебе сказать? Однажды я включил новости. Показывали репортаж из религиозного квартала Иерусалима. Ортодоксы протестовали против закона о мобилизации ешиботников. Она посмотрела на экран и неожиданно произнесла: «Ну не хотят евреи в армии служить, и не надо». «Постой, — сказал я ей, разве только они евреи? А такие, как я, как все, что не ходят с бородами и в черных лапсердаках?» И ты знаешь, Лера, что она мне ответила? Что мы были евреями там, где нас можно было отличить. А здесь такую же роль выполняют ортодоксы по отношению к светскому населению. С ума сойти!

— Прямо так и сказала?

— Не совсем. Я просто выразил тебе ее мысль. Конечно, туристу трудно понять нашу жизнь, но что меня все время удивляло: как в ней совмещалось неприятие того, что она видела кругом, с желанием здесь остаться.

— Как остаться? Насовсем?

— Однажды мы сидели с ней в кафе, и она сказала, что ее мечта — жить в большом доме. И чтобы вокруг было столько земли, чтобы не видеть соседей. Я посмеялся и напомнил ей, что она в Израиле, страна маленькая, это ей не Канада с Россией. Она усмехнулась и ответила, что напрасно я так думаю, для богатого человека нет преград.

А потом все изменилось. В начале, когда мы с ней познакомились, это была уверенная в себе девушка, довольная собой и своей карьерой, а примерно три недели назад ее настроение резко ухудшилось. Я как-то зашел за ней, чтобы идти на очередной прием, она лежала неодетая и рыдала в голос. Я стал ее расспрашивать, но она только мотала головой и не отвечала. А вечером, на приеме, сумела напиться тем шампанским, которое подавали.

— И не рассказала тебе, что с ней происходит?

— Нет, я пытался расспросить ее, но она замыкалась в себе, либо была неестественно весела и говорила, что не стоит волноваться.

— Денис, твоя мама рассказала мне о какой-то записке, которую ты оставил.

— Да, да, к этому я и подвожу. Неделю назад Татьяна позвонила мне на работу примерно часа в четыре. Она была в ужасном состоянии и умоляла, чтобы я приехал. С ее слов я понял, что ей надо съездить на пару дней на север страны и что она не может отправиться без меня. Отпросившись у Менахема, я поехал домой, взял пару белья на смену, написал эту записку и бросился к Татьяне. Она сидела в номере и была пьяна. Под столом валялись три пустые бутылки из-под «Голды». Видимо, она прикладывалась к ним давно — невозможно выпить такое количество зараз и после этого что-то соображать. Конечно, ни о какой поездке не могло быть и речи. Я сунул Татьяну под холодный душ, заставил вырвать над унитазом. Ее била мелкая дрожь. Вскипятив чайник, я заставил ее выпить крепкий чай. Наконец она пришла в себя и смогла связно говорить. И о чем? Начала объясняться мне в любви! Клялась, что не может без меня жить, что полюбила и хочет быть моей женой. Потом сказала, что ждет от меня ребенка. Валерия, я был в шоке. Передо мной была совершенно другая женщина.

— «Ужель та самая Татьяна»… — снова процитировала я.

— Что? — переспросил Денис.

— Ничего, рассказывай.

— Когда мы познакомились, это была деловая дама, надменная и красивая, со знанием языков и с явной сексуальностью, которую не могут скрыть никакие строгие костюмы. Когда мы впервые легли в постель, она без всякого смущения сказала мне, как она предохраняется, и все же посоветовала воспользоваться презервативом. Как она могла забеременеть? Да, я был увлечен, но не настолько, чтобы думать о дальнейшей жизни с нею. И потом, она должна была вскоре уехать!

— Дурачок, — усмехнулась я, — ну где ты видел равные отношения? Равновесие — это самое зыбкое состояние, которое только возможно. Влюбилась девушка, захотела выйти замуж и остаться здесь. Чему ты удивляешься?

— Лерочка, ну кто женится на празднике, на приключении? Ты же еврейская девушка.

— И что было дальше? — вздохнула я.

— Вдруг дверь ее номера распахнулась, и без стука вошел Малявин. Посмотрел своими рыбьими глазами и спросил: «Что тут у вас происходит?» Я разозлился и сказал, что его это совершенно не касается. И что приличные люди стучат, прежде чем войти. Он пожал плечами и вышел. А Татьяна снова начала реветь и повторять сквозь слезы: «Я больше так не могу!» Всю ночь она не отрывалась от меня. Она с таким надрывом отдавалась мне, будто чувствовала, что это в последний раз… Утром я спустился в кафе позавтракать. Татьяна спала. Когда вернулся в номер, — голос Дениса дрогнул, — она была мертва. Тут я смалодушничал. Бросился к выходу и сбежал из гостиницы. Я знал, что меня будут искать. В бумажнике оставалось восемьдесят шекелей. Их удалось растянуть на четыре дня. Я не хотел пользоваться кредитной карточкой, чтобы по ней не вычислили, где я. Четыре ночи спал на скамейках. Потом, поняв, что так больше не смогу, я автостопом добрался до Ашкелона и пришел к тебе, — он прижался ко мне всем телом и тихо прошептал, — к тебе, Лерочка, даже не к маме.

Мы молчали.

— И что теперь ты собираешься делать? — спросила я и высвободилась из его объятий.

— Уеду.

— Куда уедешь? — не поняла я.

— В Москву. Там меня не найдут, — он говорил с такой уверенностью, что было видно — давно все обдумал.

— Каким образом ты собираешься это сделать?

— Ты мне поможешь? — вместо ответа спросил Денис.

Я медлила.

— Лерочка, пожалуйста, мне не к кому больше обратиться.

Господи! Что же я делаю? — ужаснулась я самой себе. Согласившись на его авантюру, я тут же поставлю себя вне закона. А не помочь нельзя. Денис интеллигентный парень, которому совсем не место в общей камере. За что он должен страдать?

— Знаю, — виновато продолжил он, — я поступил подло по отношению к тебе. И ты вправе сейчас просто выставить меня на улицу или позвонить в полицию. Но прошу тебя, Валерия, помоги мне сегодня, а потом можешь выкинуть меня из своей жизни.

— А кто тебе сказал, что мне этого хочется? — улыбнулась я.

— Чего? — Денис непонимающе глянул на меня.

— Выкинуть тебя из своей жизни?

Он захохотал, рывком притянул меня к себе, и дальнейшее я опускаю по причине своей природной стыдливости.

* * *

Утром нас разбудила Дашка. Она шумно собиралась в школу и, распахнув дверь, ворвалась в мою комнату.

— Ой! — вскрикнула она и ретировалась.

Накинув халат, я вышла в салон.

— Мам, Денис вернулся? — спросила она, делая большие глаза.

— Да, да, все в порядке. Давай я сделаю тебе завтрак.

— Как здорово! — обрадовалась она не то возвращению Дениса, не то завтраку.

— Ты ничего не забыла? — строго напомнила я.

— Ну мамуля, — начала канючить дочь, — можно я не пойду сегодня в школу? Я покажу Денису программу. Скачала с Интернета.

— Давай, не задерживайся. Нашла причину отлынивать.

— Вредная ты мама, — подытожила раздосадованная Дашка и, волоча рюкзак, вышла из дома.

Включив чайник, я бросила в чашку полторы ложки кофе «Маэстро». Дениса нужно было будить. Войдя в спальню, я потрясла его за плечо и произнесла нашу дежурную шутку:

— Сэр, вам кофе в постель?

— Нет, лучше в чашку, — машинально пробормотал Денис и мгновенно оторвался от подушки.

Я протянула ему дымящийся кофе.

— Ничего не понимаю, — он уставился на меня удивленным взглядом, — это сон, и мне снится…

— Утро в сосновом бору, — закончила я вместо него. — Пей осторожно, а то обожжешься.

— Красота! — Денис потянулся и взял кофе. — Не сравнить со вчерашним пробуждением на какой-то скамейке.

Эти слова вернули нас обоих к действительности.

Помолчав, я сказала:

— И что ты теперь собираешься делать?

— Я уже все придумал, — буднично сказал Денис, прихлебывая кофе. — Уеду из страны на время, пока не найдут убийц Татьяны. Все равно я ничем следствию помочь не могу, я ничего не знаю, врагов ее не видел, с друзьями не знаком. Будет лучше, если я проведу это время не в следственном изоляторе, а в Москве у друзей.

— А как ты собираешься это сделать? Ведь наверняка в аэропорт передали о тебе сведения.

— У меня другая фамилия.

— Как другая? — не поняла я.

— Ты знаешь меня как Геллера. Но это фамилия мамы. А по отцу я Кузнецов. Мой отец был полковником КГБ, русским, я и сюда приехал как Кузнецов, а на Геллера фамилию поменял здесь, когда получал удостоверение личности. Поэтому и мой русский загранпаспорт выписан на Кузнецова. Виза в нем не просрочена, я же недавно летал в Екатеринбург, — он протянул мне пустую чашку, — и единственное, о чем прошу тебя — принеси мне паспорт. Он дома, в комоде, в левом нижнем ящике.

— А что я скажу Элеоноре?

— Так все и расскажешь. Звонить не хочу, может быть, наш телефон на прослушивании. Возьми паспорт, джинсы, пару рубашек и доллары. Они там же, рядом с паспортом. Остались от прошлой поездки.

— Ты уверен, что мать дома?

— Ничего страшного, если ее нет, запасной ключ от квартиры лежит за электрическим счетчиком. Откроешь дверку шкафа на лестничной клетке и увидишь. Квартира семнадцать. Все поняла?

— А вы не боитесь на виду оставлять ключи?

Денис беспечно махнул рукой:

— Эх, чему быть, того не миновать. Зато сейчас пригодилось. Да, вот еще, я напишу маме записку. Если ее не будет дома, оставь на столе.

— Ладно, — согласилась я, — позавтракаем, и я съезжу.

Через час я подъезжала к дому Дениса. Поднявшись на лифте на седьмой этаж, нажала на кнопку звонка. Никто не ответил. Подождав немного, я позвонила снова. Безрезультатно.

Делать было нечего. Открыв дверку на стене, я увидела четыре электрических счетчика. На одном из них, с неподвижной шкалой, было выведено число семнадцать. Привстав на цыпочки, я заглянула за счетчик. Ключ лежал там, и достать его было сложно. Хорошо, что у меня длинные ногти. Я подцепила ключ и вытащила его наружу. Ничего не поделаешь, придется теперь входить в чужую квартиру.

По-видимому, я долго копалась, открывая замок. Соседская дверь приоткрылась, и я услышала старческий голос:

— А их нету.

Голос принадлежал сморщенной старушенции, подозрительно наблюдавшей за моими действиями из-за приоткрытой двери. Дрожащей рукой она опиралась на цепочку.

— Знаю, — ответила я, обернувшись. — Мне Элеонора ключ дала, а открыть не удается.

— Вчерась тоже был один, крутился тут. Да видно евреи добрые двери делают, не вломишься. — Видимо, бабулька была русской тещей какого-нибудь репатрианта.

— А как он выглядел, бабушка? — насторожилась я.

— Здоровый такой лоб, брунет, в куртке зеленой. Я было хотела сказать, что нет хозяйки — и лезть не надо, да побоялась. Такому ироду цепочку порвать — раз плюнуть.

— Он что, с вами разговаривал?

— Ну да, позвонил, а у меня все на работе, я одна квартиру стерегу. Он и говорит, что дружок соседкиного сына, проведать пришел. А сына-то Леонориного поди уж с неделю дома нет. Уехал, наверное.

— Скажите, а этот парень ничего не просил передать? Кто он, откуда, имя?

— Нет, сказал только, что сегодня зайдет. Только серьгой сверкнул и вниз по лестнице поскакал, прям козел какой-то.

Я обмерла.

— Скажите, бабушка, а на шее у него не было золотой цепочки с буковкой?

— Как не быть, была. На букву «г» похожая, только не нашенская буковка, перевернутая. Еврейская, кажись.

«Это он, — подумала я, — муженек мой бывший. И куртка такая у него есть, легкая зеленая плащевка, и цепочка.» От такого открытия моя рука дрогнула, ключ легко повернулся в замке, и я чуть не упала, ввалившись в квартиру семьи Геллер.

Закрыв дверь, я присела на стул в прихожей и отдышалась. Надо было срочно забирать шмотки и мотать отсюда. Ох, не нравилось мне все это, совершенно не нравилось! Встреча с бывшим мужем на квартире любовника совсем не входила в мои планы.

В салоне стоял тяжелый резной комод красного дерева. Сначала я вытащила из сумочки записку Дениса, положила ее на матовую поверхность комода и придавила чугунной статуэткой Дон-Кихота, читающего книгу. Потом открыла нижний ящик и увидела там пачку счетов, различные справки и удостоверения. Я сунула руку поглубже, под ворох бумаг, и вытащила на свет божий черное портмоне и старую папку. Отложив папку в сторону, я открыла портмоне. В нем лежал красный паспорт на имя Кузнецова Дениса Сергеевича и две тысячи долларов сотенными купюрами. Очень хорошо, одно дело сделано. Теперь надо собрать вещи. Я прошла в комнату Дениса, знакомую мне с того единственного раза, когда я была у него, открыла шкаф и быстро побросала в сумку белье и рубашки. Прихватив пару джинсов, я двинулась к выходу. Тут одна мысль пришла мне в голову. Я подошла к комоду и, достав из сумки ручку, приписала: «И пожалуйста, не нужно открывать дверь незнакомым людям. Это очень опасно».

Старая папка, побуревшая от времени, все так же лежала на комоде. На ней было написано по-английски: «Дело No…». Бросив ручку в сумку, я не задумываясь сунула туда же папку и, быстро заперев дверь, спрятала ключ за счетчик. Пока я стояла, дожидаясь лифта, сквозь запертую дверь напротив ощущала на себе взгляд любопытной старухи.

Денис весь извелся, дожидаясь меня. Он мерил шагами квартиру, на диване валялись разбросанные газеты, телевизор орал что-то невыносимое. А вот посуду помыть — мужикам в голову не придет. Будет убивать время любым другим способом.

— Принесла? — спросил он нетерпеливо.

Я кивнула и протянула портмоне. Денис мельком заглянул внутрь, схватил одежду и поспешил в ванную. Через несколько минут он вышел полностью одетый и сказал:

— Все, Лерочка, пожелай мне удачи. Я пошел.

— Интересно, куда? У тебя же нет ни шекеля!

— Ничего, долларами расплачусь с таксистом.

— А ты подумал, что это у нас в мае жарит, а там может быть холодно? Возьми, — я порылась в шкафу и достала куртку. Она была неопределенного болотного цвета и чуточку велика мне. Главное, что она не выглядела женской. — Держи. А в аэропорт я тебя сама отвезу.

— Ну зачем, не надо!

— Надо, Федя, надо, а то потом опять влипнешь во что-нибудь. Все взял? Пошли.

Денис вышел, а я, доставая ключи из сумки, увидела папку, о которой совершенно забыла. Зайдя к Дашке в комнату, я сунула папку между ученическими кляссерами и альбомами, грудой наваленными на полке.

Когда я вышла на улицу, Денис ждал меня около машины. Мы поехали в аэропорт.

— Ты никогда не рассказывал мне о своем отце, — сказала я Денису по дороге.