Трудный день

— Вот видите! А мы в одну минуту, — и Ленин сделал в воздухе крест. — Плохо? — в упор спросил он художника.

— Нет, нет, Владимир Ильич. Это очень, очень хорошо! — с чувством, которого и не подозревал в себе, проговорил Никита Павлович. — Вы даже не знаете, как это хорошо! Мир без войны!

— Я не знаю? — удивленный, Ленин рассмеялся. — Почему же я не знаю?

— Я не то хотел сказать… — смутился художник. — Трудно себе представить, Владимир Ильич, как было бы чудесно жить в мире, где уничтожена сама возможность насилия и завоевания.

— Чудесно, — подтвердил Ленин и напомнил: — Но есть, насколько мне известно, и другая точка зрения: меч в гербе необходим. Ну что ж, попробуем еще раз переубедить товарищей. Владимир Дмитриевич, — сейчас Ленин говорил уже Бонч-Бруевичу, — вносите вопрос в повестку дня Совнаркома. Посмотрим, обсудим…

Заседание Совета Народных Комиссаров под председательством Ленина после горячих споров утвердило исправленный проект герба. Это было, пожалуй, в один из самых тяжелых и трагических периодов, какие только выпадали на долю Советской власти. И в такое время люди в Кремле выкинули меч из эмблемы! Художнику казалось, что они даже не поняли всей значительности совершенного ими.

Седьмого ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года, в первую годовщину революции художник увидел на площадях Москвы, на ее зданиях полотнища с изображением герба Российской Социалистической Федеративной Советской Республики. Мирно светило благодатное солнце, в его лучах рельефно выступали серп и молот, а над ними, между снопами пшеницы, окаймлявшими землю и солнце, сверкала маленькая звездочка, которая светит всем людям труда.

Никита Павлович улыбнулся, вспомнив, как он работал над изображением меча.

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

В этот день Ленин уже дважды выступал в соседнем районе, был очень утомлен и голоден.

Но ему еще предстояло третье, последнее и, пожалуй, самое трудное выступление — перед рабочими.

По пути на завод Ленину не раз встречались очереди, то молчаливые, то возбужденно-шумные, возле которых шныряли подозрительные личности. Четвертый день не выдавали хлеба, но очереди стояли и стояли…

Откуда-то слева из-за Москвы-реки тянуло дымом и гарью. Видимо, накануне где-нибудь поблизости был пожар. Скорее всего — дело рук провокаторов, которым иногда удавалось поджигать предприятия и склады…

Ленин ехал, а дым не отставал и не отставал от него. Улицы были малолюдны, и эти замершие, казалось, очереди, этот дым и гарь создавали впечатление наступающей катастрофы.

Неподалеку от Москвы-реки Ленин попросил остановить машину и прошел к высокому берегу. Отсюда вся в солнечном свете и резких тенях ему открывалась панорама Москвы. На той стороне, вдали, был виден Кремль с белым столпом Ивана Великого, тускло блестевшим золотой главой. Река была неподвижна.

Ленин сунул руки в карманы пальто, поднял голову и смотрел, все еще чувствуя запах гари и дыма. Огромный город… Голодные люди…

Взглянув на часы, он пошел обратно. Под ноги ему попалось донышко бутылки, и острые зубья торчали кверху. Ленин носком ботинка перевернул донышко и вогнал его в землю, чтобы кто-нибудь не поранился.

Молча сел в автомобиль.

Шофер, объезжая рытвины на мостовой и лужи — недавно прошел дождь, — вел и вел машину, в которой сидел суровый Ленин в темном пальто и кепке.

Дым не отставал.

Очереди попадались все так же часто.

Народ на заводском дворе начал собираться задолго до приезда Ленина. И это не были спокойные, уравновешенные люди… Голод, пожары, дикие слухи, сулившие испытания одно страшнее другого, провокации многочисленных врагов ожесточали даже людей, умудренных жизненным опытом. И многие на заводском дворе были взбудоражены и наэлектризованы до предела. Брось кто спичку — и будет взрыв.

Возбужденно разговаривая, пробивались люди в заводскую столовую, где должен был выступать Ленин.

Но некоторые держались в сторонке, поближе к грязному дощатому забору, к складскому кирпичному зданию, курили, что-то высматривая и прикидывая. Ходили не спеша, руки в карманах. Что они прятали там?

Один из таких оказался рядом с усталой женщиной в платке. Глаза ее были погасшими, в руке она держала пустую кошелку.

— Булыжники — вот они… — услышала она и обернулась назад, к забору. Но сказавший это уже протискался дальше, и женщина увидела лишь его широкую спину, туго обтянутую выцветшей старой шинелью с разошедшейся складкой. Это был известный на заводе дебошир Костька Подобедов. Невдалеке от него прошел Борис Беленький. Он был эсером. Беленький, в новом военном костюме, прищурив глаза, привставал на цыпочки и следил за Костькой, шнырявшим в толпе.

Женщина с пустой кошелкой и потухшими глазами, безучастная ко многому происходящему здесь, на Подобедова и Беленького смотрела с интересом: затевают что-то… Может быть, это даст выход ее отчаянию?

— Камнями, что ль, хотят? — подумала она вслух. — А тут самой камень на шею и в реку! Все одно — конец!

— Опомнись, Анна! — урезонивали ее соседки.

— Очнись! Что говоришь-то!

— Совсем ума лишилась!

— А что?! Что? — не сдавалась Анна. — И лишишься! Как жить?! Как жить с детьми?!

Отчаявшись добыть хлеб в Москве, Анна третьего дня, захватив свои кофты и мужнины рубашки, поехала выменивать их на продукты. Не успела она отъехать от Москвы и двадцати верст, как заградиловка все у нее отняла, а ее, Анну, люди из заградиловки обозвали мешочницей. Анна поспешила уйти, а то еще, чего доброго, попала бы за решетку.

— Пойдем, пойдем, — потащили товарки Анну к столовой. — Может, уже приехал…

Человек в кожаной куртке, по всей видимости, кто-то из нового заводского начальства, стоял на подмостках в столовой и пытался успокоить людей:

— Тише, товарищи! Не поддавайтесь провокации эсеров и меньшевиков!

— Про хлеб скажи! — кричали ему из столовой и со двора в распахнутые настежь двери.

— Когда хлеб будет?

— Говори прямо! Не крути!

— Отвечай!

— Товарищи! Товарищи! — пытался утихомирить людей человек в куртке и протягивал вперед руки, успокаивая и упрашивая: — Хлеб на днях будет… Не оставит Советская власть рабочих людей без хлеба… Хлеб будет! Тише, товарищи!

— Когда будет?! — кричали ему.

— Говори: когда?!

— На днях хлеб будет… Завтра… — и человек в кожаной куртке подался назад, подальше от этих людей, продолжая вытянутыми вперед руками упрашивать быть поспокойнее и потише.

— А кто вчера говорил, что хлеб будет завтра?! — понеслось из столовой и со двора.

— Слышали!

— Завтраками кормите!

— Идольское комиссарство! Народ обманывают!

Конечно, он не хотел никого обманывать, и обещание это вырвалось у него, он бросил его как последнее средство утихомирить народ, но стало еще шумнее, беспокойнее и тревожнее.

Человек в кожаной куртке, наверное сам не сознавая того, испуганный, продолжал потихоньку пятиться.

И вот, когда он отошел почти к самой стене, вдруг увидел, что в темном углу стоял Ленин и двое заводских коммунистов.

— Вы кончили? — спросил Ленин человека в кожаной куртке, сдержанно, почти даже сухо здороваясь с ним.

Но человек в куртке радостно улыбался: он видел в Ленине спасение.

— Владимир Ильич… Здравствуйте! Пожалуйста… Прошу вас! — человек в куртке указал на самый край помоста.

Теперь, чувствуя себя более смело за надежной стеной, он подошел ближе к заводским.

— Товарищи! — объявил он. — Слово имеет председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин!

Шум не стих. Женщины, зная, что другого случая, наверное, не представится, старались высказать наболевшее и кричали:

— Четвертый день хлеба нету!

— Дети голодают…

Те, кто пытался спровоцировать рабочих, сейчас особенно старались: сорвать выступление Ленина лучше всего было вначале. Шум усилился. В двери столовой рванулась толпа подозрительных людей… Заводские коммунисты устремились за ними.

В шуме послышались откровенно враждебные выкрики эсеров и их подручных.

Ленин, не обращая никакого внимания на шум и выкрики, внешне совершенно спокойный, не торопясь снял калоши, аккуратно поставил их рядышком. Потом он снял пальто и поискал глазами, куда бы его лучше пристроить. На одной стене гвоздика не оказалось, он пошел к другой, держа пальто за воротник Отыскав там гвоздь, он повесил на него пальто и кепку. Все это он совершал очень деловито. Можно было поразиться его выдержке.

Шум в столовой стихал.

Все так же неторопливо пригладив на затылке волосы, Ленин подошел к самому краю помоста и, быстро окинув взглядом столовую, сказал:

— Товарищи! — И через мгновение, когда совсем стало тихо, четко, громко заявил: — Хлеба в Москве нет. И завтра его не будет. Не надо нас убаюкивать обещаниями.

Последнее относилось к человеку в кожаной куртке, и все в столовой посмотрели на него.

Внимание собравшихся: измученных и голодных рабочих, которые легко могли поддаться на провокацию; явных и замаскированных врагов — какой-то своей частью сейчас было уже направлено на этого человека, говорившего так неразумно.

Ленин стал объяснять:

— Что нужно сделать, чтобы хлеб у нас был? Организовать продовольственные отряды, отремонтировать вагоны и паровозы, поехать в хлебные губернии. Хлеба имеется достаточное количество до нового урожая в губерниях, окружающих столицы, но он весь запрятан кулаками. Его там много больше, чем могут потребить жители этих губерний. Но хлеб нам легко не отдадут. Можно предположить, что меньшевики и эсеры, голоса которых только что здесь раздавались, постараются помочь кулакам осложнить дело.

Меньшевики и эсеры действительно кричали здесь… Верно… Слова оратора выявляли для всех реально существовавшее, но до тех пор бывшее как бы в тени.

Прошли всего лишь какие-нибудь две-три минуты, и самый больной, острый вопрос прояснился: кого слушать не надо (болтунов и разного рода успокоителей), кто может оказаться прямым врагом в борьбе с голодом (кулаки, плюс эсеры, плюс меньшевики), что конкретно нужно делать, чтобы хлеб в Москве был (организовать продотряды).

Теперь Ленин мог совершенно спокойно говорить хоть час, хоть два.

Но он говорил меньше, минут тридцать — сорок. Стенографисток с Лениным не было. Никто выступления его не записывал. Лишь корреспондент газеты составлял коротенький отчет. Бурлила неведомая эпоха, и казалось, такие, как Ленин, теперь будут являться часто и что великих людей сейчас не так уж мало…

Ленину приходилось напрягать голос, чтобы его услышали в задних рядах. Он говорил отчетливо, только чуть картавил. Отчетливо… Но странно! При этом казалось, что слово последующее незаметно, тайно рождалось и подготавливалось где-то в предыдущей фразе, накрепко связано с ней.

Увидим или не увидим новый мир, говорил Ленин, зависит от всех нас, от того, насколько каждый из нас научится понимать необходимость этого нового мира и научится работать для него. Он говорил и о международном положении, и тяжелом положении в стране, но та мысль была основной, и он несколько раз возвращался к ней, все время обогащая и обогащая ее. Наступление прекрасного будущего зависело не от воли какого-то особого человека или божества, а от нас всех.

Ленину долго и шумно аплодировали.

Анна стояла притихшая.

Она не могла сейчас дать себе ясного отчета в происшедшем, но понимала, что случилось что-то необычное. Ведь хлеба сегодня в Москве как не было, так и нет, но и той безысходности, которая мучительно подавляла ее, тоже теперь нет. Анна знала — хлеб будет.

Когда вечером Владимир Ильич вернулся с завода в Совнарком, женщина — работник секретариата спросила его:

— Вам удалось пообедать, Владимир Ильич?

— Нет, не удалось.

— Ничего не ели?

Ленин промолчал и прошел в свой кабинет.

Говорят, хлеба в Кремле в тот день не было.

МОСТ

В темноте слышно было, как трещал лед, как с шумом сталкивались льдины и журчала вода. Шла весна. Пахло прелыми листьями и теплой, нагретой землей. Мы ехали в районный центр.

— Мост не снесло? — спросил я, вслушиваясь в тяжелую работу воды и льдин, со скрежетом наезжавших друг на друга, с треском ломавшихся в куски. — Сколько мостов сносит в такую пору…

— Этот не снесет, — ответил шофер. — Это советский мост.

— Какой?

— Советский. Вы не бывали в наших местах?

— Нет, — ответил я.

И тогда старый шофер поведал мне историю, которая изложена в этом рассказе.

Никита Попов сидел на телеге на заплатанных мешках с рожью. Ехал на мельницу. Рыжая бежала спокойно и плавно, не убыстряя шага при спуске с горы, не натуживаясь при подъеме. Никита привязал вожжи к передку и, вполне положившись на лошадь, курил самокрутку, изредка сплевывая то вправо, то влево.

На много верст вокруг золотилось под солнцем сухое жесткое жнивье. Желтое пространство по обе стороны от Никиты пересекалось зелеными — с кустами и пышными деревцами — оврагами, спускавшимися к речке.

Две самокрутки выкурил Никита, догорала уже третья, остаток ее висел, приклеившись к нижней губе, а Никита все ехал и ехал, и вокруг было все жнивье да жнивье, овраги да кусты.

Никита был не в духе и нехотя думал о своих делах. «Полушубок с овчин справить, валенки тож к зиме подшить… Макаровым вожжей больше не давать: брали, в дегте вымазали да так и отдали — все руки замарал».

Никита выдрал из-под мешков пук соломы и, сплюнув окурок, принялся вытирать руки.

Дорога шла круто под горку, к узенькой, едва поблескивавшей из-за кустов речке. Рыжая зафыркала, но продолжала бежать все так же спокойно.