ДОМ
«Околоток закрыт от чужих на замок…»
* * * Околоток закрыт от чужих на замок, на сиреневый куст и на трубный дымок, на ступеньку крыльца, на воздушный обвод маскароновых лиц: от ворот поворот. И своими почти околоток забыт, на двенадцать забот позамочно закрыт, на тупик тупика, на шальные леса и почти что на двадцать четыре часа. Ото всех околоток закрыт на запор, на стоянку машин, на гулящий забор, на проулок, которым в назначенный мрак водит нищий старик своих восемь собак. Скрипка
Достань из шкафа скрипку, возьми скорей смычок, играющую скрипку не съест ночной жучок, носящий имя Шашель, он оставляет кашель от нот, от скрипки — лак, Гварнери, и Амати, и Страдивари враг. Не дай ему забраться, лаз звуком затвори, не то свое палаццо он выест изнутри. Становится напевом, бессмертие верша, одушевленным древом скрипичная душа. Пока она поет, жизнь не перестает. Пока на ней играют, она не умирает. «Тяжело мне было брести без вех…»
* * * Тяжело мне было брести без вех, плакала на ходу, потому что была я слабее всех, кто когда-то ходил по льду. Сверху падала сумерек птица Скопа, снизу донный омут стекал, и такая летела в лицо крупа, а берег все отступал. Семь пятниц у среды со средой, зимние полудни. Между воздухом и водой мы были со льдом одни. Заозерье — даль, Зимогорье — даль, но я чуяла их крыла, потому что звенела струной печаль и меня за собой вела. «Не жаль любви, ушедшей в зной…»
* * * Не жаль любви, ушедшей в зной в песок, и жизни целой, а жаль потерянную мной открытку с кантом белым. А что на ней? Что за вопрос! — обманка: стол с часами, пустая рамка, певчий дрозд, тетрадь со словесами. Что и листать реестр пропаж! А вот поди ж — и ты туда ж. Потеряны часы и дни, а может быть, и годы, но, невозвратные, они не делают погоды. Обиды нет, тоска молчок, и счастье не неволит. И только этот пустячок — такая пропасть боли. В раю вещественном теперь одна из избранных потерь. «Как умудряются они…»
* * * Как умудряются они найти друг друга в такой толпе? И ты в свой час обрящешь свою ночную лапутянку, путник. «Радуйся, радуйся, белонощный свет…»
* * * Радуйся, радуйся, белонощный свет, завтра Николиньке минет двести лет. Об руку с Калеником в многозвездный дол выйдет к имениннику кто-то из Никол. Маменькиной нежностью высветлена тьма, в Сорочинцах и в Нежине колядует зима. Пала свита Виева снежинками с век. Нынче Николиньке пошел третий век. Безвременник
1. «Посланник небесной Колхиды…»
* * * Посланник небесной Колхиды, безвременник дымный! То розово-пепельным цветом губ девушки нежной, то голубовато-лиловым глаз полузабытых ты в блеклом пейзаже осеннем томишь мою душу. 2. «Пространство зримое…»
* * * Пространство зримое, где круглый год чредою гуляют зодии, светимостью играя, во тьме египетской; и кажет в волшебном треугольнике небесном ярчайшую звезду внизу и справа восточное окно. 3. «Слышишь — ткань воздуха…»
* * * Слышишь — ткань воздуха разорвана крылами? или раскроена на мириады нерукотворных ангельских хламид? Полеты — дело шумное, Гервасий. 4. «Строитель башен вавилонских…»
* * * Строитель башен вавилонских, бездумный каменщик, символики тектон, он вечно весел, этот полудурок, не кочегар, не плотник; скаля зубы, возводит он термитники свои. 5. «Цветное дзен…»
* * * Цветное дзен лишится одного из белых пятен: не сегодня, завтра медлительность откроет Стен Надольный. И мы еще раз поглядим на север, на солнце незакатное, на место, где нет часов и время любит льды. 6. «Там, вдалеке, маячит замок Мнемо…»
* * * Там, вдалеке, маячит замок Мнемо. В нем загостился Мёбиус однажды и превратил одну из лестниц в ленту. А Мелюзина тут не пролетала, кружилась разве над соседней рощей, мерещилась то мотылькам, то совам. 7. «Когда будут петь лютнист с зурначеем…»
* * * Когда будут петь лютнист с зурначеем у подъемного моста про стены Малапаги, нарисуй их обоих замку Мнемо на память. Вот и выйдет заставка к Часослову. 8. «Под месяцем предноволунным…»
* * * Под месяцем предноволунным бадейка временем полна некалендарным; у южного крыльца безвременье горит лиловостью осенней, и розов его дымок, а на опушке сада над обрывом бессмертники веселые стоят. 9. «Ах, за северной клумбой…»
* * * Ах, за северной клумбой мы откопали старую свалку, и чего там только нет! Детская лошадка девятнадцатого века, маленький конь блед, два флакона без эликсира, пять медных монет, пожарная каска, остов сачка, подкова из-под скачка. 10. «Неотступно стучать кольцом калитки…»
* * * Неотступно стучать кольцом калитки: отворите, мы вымокли до нитки, нас ливень застал, нам ливень настал, нами стал! 11. «Чайка, сова, желна…»
* * * Чайка, сова, желна, что за трио! Но музыка видна и слышна con brio. Чаща печальна, качает кроной сосна, сиротливо, спросонок, лунно. Но музыка слышна и видна quasi una. Полозом санным звенит округа ничья, облаком блещет. На музыку нам лепет ручья горечь расплещет. 12. «На Шестилавочной жила…»
* * * На Шестилавочной жила во втором доме от угла перед флигелем унтер-офицера Яковлева, дверь в стене, десять ступеней вверх, еще три ступеньки на восток, потом еще шесть, дома всегда кто-нибудь есть, на звонке надпись по кругу для мила друга: «Прошу повернуть!» Заводи будильник звонка, слушай шаги издалека и в освещении цвета Аи на вопрос: «Кто там?» — отвечай: «Свои!» 13. «Тень горбуньи-пианистки…»
* * * Тень горбуньи-пианистки, старой феи; на Басковом переулке перед нею я робею. Сказка Гофмана таится в метрономе. Синий снег летит и длится, тихо в доме. Ни числа, ни года; Хронос, видно, грекам бог — и только. Шитте, Шуман, Дварионас, птичка-полька. 14. «Поставь мне Вяльцевой пластинку…»
* * * Поставь мне Вяльцевой пластинку, старый клоун, поправь на стенке натюрморт в простом багете. Лампу зажги цветного стекла, чтобы душа моя не спала. 15. «У входа в музей граммофонов…»
* * * У входа в музей граммофонов станем пить чай. Кто сказал «здравствуй», мой милый, скажет «прощай». Давай рукоятку покрутим, пусть в раструбе время поет, его волн прибой высокой водой ступени у ног зальет. И тут же начнется осень, и безвременник расцветет. «Все-то сходишь с дистанций, Констанций…»
* * * Все-то сходишь с дистанций, Констанций, мытарь воздуха, сна имярек. Скучно жить возле атомных станций, на помойках чужих дискотек. Что за доля тебе выпадает выбирать Ойкумены края, где действительность не совпадает ни с одним из событий ея! В небесах электрический сполох, невесомая ткань на весу, а на полюсе холода олух лед сверлит, ковыряя в носу. Оперилась юдоль, на пропеллер в облака телеса подняла, уводи коров, пастырь их Стеллер, тает прорубь, не наша взяла. Игрецов назывная порода раскумарнлась, хлябь ощутив, карнавальные Фрида и Фродо в ореоле китайских шутих. Пробирается некто ночами (Фейерверк ли? Фрейшиц? Фейербах?), страз в ноздре, капюшон за плечами, мышь подмышкой и крыса в зубах. Ах, Констанций, с ночного загула возвращаться в свой час надлежит. Но, на Пряжку попав из Стамбула, переулок Джамбула лежит. Спит Васильевский, снится Крестовский, в звуковой волновой быстрине невидимка поет Хворостовский о почти позабытой стране. «Лукоморье, глухомирье, воздух чувств…»
* * * Лукоморье, глухомирье, воздух чувств. Подари мне хоть какое: «Чу!» — из уст. Петр и Павел час убавил, у крыльца. Спит на листьях и на травах зеленца. Лето, лето, лукоморье, пруд и луг. Дай мне дольку от раздолья, милый друг, ведь недаром, весела да зелена, ходит-бродит брага летнего вина. То волна найдет на камень, то коса, лед и пламень, ледниковые леса; чуть оплавлена опушка от жары, так мерещатся пожары да костры. Оборотишься — не верба и не ель: только холод, только солод, только хмель. «Ах ты, нежить городская…»
* * * Ах ты, нежить городская, село глухое, смени сервер, прекрати жевать жвачку, протри зенки. «Чуть присядешь на кухне на корточки…»
* * * Чуть присядешь на кухне на корточки подле пары кошачьих персон, а уж воздуходувкою форточки, искушая, играет муссон. Ах, голубушка, лето проносится, пыла, душенька, прок невелик. Оглянись — и взлетит с переносицы мотылькового отсвета блик. Голубями окно приголублено (коготки у карниза в ходу), влюблено в ветродуй, недолюблено незакатным лучом на беду. Что безбрежности берег и лоции, даже эхо беззвучно стократ, где сто лет над дворами-колодцами башни замков воздушных стоят. «Запечатлей Шамбалу и Гиперборей…»
* * * Запечатлей Шамбалу и Гиперборей, щелкни затвором, — мы улыбнемся хором, вычисли, оцифруй воздушный поцелуй, травы на берегах, профили в облаках, сирень и камедь; глядишь, и вычеркнет из памяти всё фото на память. «Ты в любую минуту, когда захочешь и сможешь…»
* * * Ты в любую минуту, когда захочешь и сможешь, увидишь подъезды, улицы, мостовые, где то лунный блеснет, то солнечный камень, где прошла моя жизнь и легка была ее поступь. «Сколько ни сочти…»
Н. Малевской-Малевич
* * * Сколько ни сочти лепестков и нот, сколько ни итожь, — слово ноябрю. Потому что в саду господина Рю идет дождь. Виден каждый шаг, каждый стебель наг, анонимен миг розы имярек. Потому что в саду господина Рю лежит снег. Но и этот сад, корейский Эдем, бытия грот, не зависит от восходящих солнц, падающих нот, потому что в саду господина Рю на цветах лед, но сегодня сад господина Рю спрятан в витраже, и его портрет в вечности парит, словно в мираже. «На одном из чердаков дач холодных…»
* * * На одном из чердаков дач холодных позабытый лежит задачник нерешенных задач твоих, осень. Двор осыпан золотом нищих — свежеопавшей листвою, о которой дождь нагой мечтает да оборванный разбойничий ветер. Ночной дозор
Старьевщик, все знающий о тряпье, точильщик с искрой на острие ножа, с метлою мегера, невозмутимый ночной портье — китаец из «Англетера»; энкавэдэшники (дружный клон, в ногу, ребята, левой!), чрезмерно женственный аквилон с прокомиссаренной девой, блатарь, заглядевшийся на бегу на золото букв портала, четыре крысы на берегу светящегося канала, скульптуры, тоской зеленой больны, бездомный в норе укромной и маленький ангел в створе весны над замершею Коломной. «С утра, поочередно, спеша, как на пожар…»
* * * С утра, поочередно, спеша, как на пожар, маляр, курьер, электрик, жилец и антиквар в мои стучали двери, тот выйдет, та войдет, как суета гуляла, судьба не разберет; редактор, друг, подруга и почтальон с врачом, а к полночи соседка с потерянным ключом. Сквозняк летал, довольный, с порога до окна. А дальше воцарилась на месяц тишина. «Когда затянутое илом…»
* * * Когда затянутое илом со дна поднимется к душе, мне снится прошлое, друг милый, но в виде прошлого уже. Переполняются лакуны, в них проявляются луга, посеребренные лагуны и позлащенные стога. Не ждать, не видеться, не знаться, а все пути — в зеленый дол; о парусах предестинаций пусть позаботится Эол. Из вакуоль, семян, соустий, из непотребности потреб растут обочины сочувствий, переплетения судеб. «На Красной улице пожар…»
